СМЕРШ – 1945. Книга девятая

Детонаторы и шнур оформили отдельно. В «Опеле» запасное колесо крепилось изнутри к крышке багажника, Ильич ловко спрятал их прямо внутри колёсного диска под кожухом запаски.

Оружие пришлось брать немецкое. Два «шмайсера» отправились прямо в салон. Прятать их было бы верхом идиотизма. Конвоир без автомата на виду – это клоун, а не охрана. Мой МР–40 будет лежать на коленях, ствол Сидорчука – спереди, под рукой. Светлову достался «вальтер». Он у нас офицер, ему положено.

В тайник к толу Ильич сунул запасные магазины и пяток немецких гранат.

Единственное, что Карась оставил при себе, и, думаю, это было логично, – финка. Спрятал её под штаниной, как обычно.

Связанного пленного на предмет ножа в голенище на дорожных постах обыскивать никто не станет. Если такое случится – значит, мы уже провалились, и у нас и без финки проблем хватит.

Когда всё уложили, Мишка обошёл машину, открыл заднюю дверь, заглянул внутрь и присвистнул.

– То есть я всю дорогу как король, с мягким сиденьем под задницей. Эх… красиво жить не запретишь.

– Ага, – согласился я. – Главное, не забудь, что под твоей задницей ещё пара десятков килограмм тола.

Ласточкин дал обратную связь без десяти двенадцать, естественно, не напрямую, а через начальника отдела.

Нашли всё. Дом уцелел частично – крышу разворотило, правой половины считай нет. Зато печь стояла. Печи вообще крайне живучие. Стены рушатся, а они стоят как ни в чём не бывало. Половицы тоже оказались на месте, и всё, что под ними спрятано, тоже.

Дальше встал вопрос доставки, и вот тут я порадовался, что начальник Управления у нас Вадис, а не какой-нибудь любитель походить по инстанциям. Он проблему решил сразу, с размахом.

Машиной от Альтдамма до Ландсберга трястись часа четыре. Это если повезёт с понтоном, если не встанешь в хвост колонны и если водитель не утопит полуторку в мартовской каше, которая раньше называлась дорогой. То есть сверху накидывай ещё два, а то и три. Столько времени у нас не имелось.

Генерал буквально вытряс связной У–2 из эскадрильи связи. Причём вытряс фактически под личную ответственность и своё генеральское слово.

Кукурузник сел на поле за городом в тридцать пять минут третьего. Чемодан и документы, бережно завёрнутые в тряпочку, доставил Гриценко, опер Ласточкина.

В начале четвёртого груз оказался в кабинете, отведённом нам Вадисом для подготовки.

Первым делом распаковали тряпичный свёрток. Там лежали документы. Удостоверение СД на штурмбаннфюрера Отто Раабе, командировочное от Шестого управления и спецпропуск на перемещение. Потом занялись чемоданом. Фриц, кстати, не обманул. Содержимое нас и правда порадовало.

Пачка чистых бланков строительного управления, два пустых бланка удостоверений, каучуковая печать в жестянке, копирка и лента для машинки. Раабе не только жёг архивы – он зашифровывал адресаты, поэтому данный набор ему был просто необходим. А уж как он был необходим нам – словами не объяснишь. Это настоящий джекпот. Теперь у нас появилась возможность состряпать конвойное предписание на пленного. Плюс можно заменить фото на документах. Вклеить физиономию Светлова. Отдельный бонус обнаружился в боковом кармане – талоны на горючее.

Форма тоже имелась в наличии. Китель, бриджи, шинель, фуражка, сапоги.

Но главный сюрприз я нашёл под подкладкой крышки. Конверт, а в нём одиннадцать фотографий, сделанных для отчётности. Шесть кадров из штольни, пять – завод и причал.

На заводских снимках, с краю, вполоборота стоял худой мужик. Нос с горбинкой, на руках перчатки. Так понимаю, господин Дитрих собственной персоной. Но это ладно. Это полбеды. Гораздо важнее были фотографии, сделанные в штольне.

На заднем плане, за нагромождением лесов и каких-то станин, рабочие монтировали странную массивную конструкцию. Громоздкий металлический купол. Пока что один, хотя чисто теоретически должно быть два.

Для Карася или Светлова – обычная заводская железяка, деталь турбины или генератора. Ничего примечательного. А вот я эту приблуду узнал сразу – тот самый «Die Glocke». Даже при том, что в 2025 году он будет выглядеть немного иначе.

Впервые в жизни я очень пожалел, что не ошибся. Мои самые хреновые опасения подтвердились документально. Фрицы реально собирают именно чёртову приблуду шизика, и, судя по фото, работа уже на серьёзной стадии.

– Старлей, – окликнул меня Карась. – Глянь сюда.

Я обернулся.

Посреди комнаты стоял Митя Светлов. В кителе штурмбаннфюрера. Сидел он на нём, честно говоря, как на корове седло. Рукава закрывали кисти. Плечевые швы сползли на бицепсы. Полы висели мешком.

Раабе – крепкий, плечистый. Лейтенант чуть ниже ростом и по комплекции уступает. Митя попытался одёрнуть сукно. Стало только хуже.

– Товарищ капитан, – ровно произнёс Светлов. – В таком виде ехать категорически нельзя.

– Согласен, – мрачно кивнул Мишка. – Ты в этом на пугало похож, а не на офицера СД. На первом же посту всё пойдёт по женскому половому органу.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез.

– Миша, нужен портной из хозвзвода, причём лучший. Пусть тащит машинку, ножницы и всё, что есть.

Карась метнулся к дежурному. Минут через тридцать в комнату ввалился пожилой старшина-каптенармус, до войны обшивавший, по его словам, половину Ленинграда. Окинул Светлова намётанным глазом, поцокал языком. Вынес суровый вердикт: внутри будет сплошное непотребство со швами внахлёст, но снаружи сделает конфетку. Работа закипела.

Пока комсомольца превращали в истинного арийца, мы с Ильичом смотались на трофейный склад, подобрали форму для себя. Я взял стандартный мундир фольксдойче, немца, рождённого в Прибалтике или в Польше, но призванного служить рейху. Сидорчуку нашли китель рядового. Мы конвой и водила, нам эсэсовские понты ни к чему. Меньше внимания привлечём.

К пяти вечера Светлов стоял перед нами одетый как с иголочки. Старшина своё дело знал крепко – китель сел идеально. Фотокарточку в ксиве Раабе к тому времени тоже успели переклеить, спецы из техотдела сработали чисто.

Оставалась последняя, но критическая проблема. Как нам в таком маскараде доехать до передовой и не словить пулю от своих же? Трофейный «Опель», внутри три фрица и один наш пленный. На первой же заставе расстреляют.

Вадис предусмотрел и это.

По нашим тылам мы должны были ехать, наглухо запахнувшись в советские плащ-палатки поверх немецкой формы. А впереди, расчищая путь, пойдёт «Виллис» сопровождения с офицерами СМЕРШ. Они проведут нас через все блокпосты прямо до окопов соседей.

Ровно в семнадцать пятьдесят пять мы выехали из города в сторону позиций 2-го Белорусского. Нас там ждали.

Глава 4

Наш «Опель Капитан» двигался чётко за «Виллисом», след в след, с расстоянием метров в пятнадцать. Немецкая машина оказалась раз в двадцать удобнее и комфортнее полуторки, это несомненный факт. Она мягко катила вперёд, переваливаясь на рытвинах разбитой просёлочной дороги.

Фары были затемнены по-фронтовому, остались только узкие щели, поэтому Сидорчук ориентировался не по дороге, а больше по красноватым точкам подфарников «Виллиса». Весенние сумерки в этих краях наступают быстро. При том, что время чуть перевалило за семь, нас уже окружала плотная серая пелена.

Вся наша компания сидела молча. Ильич, как и планировалось, за рулём, Светлов рядом с ним на пассажирском, мы с Мишкой устроились сзади. По предварительным подсчётам ехать до соседских позиций около трёх часов – самое то, чтобы задуматься, так ли разумно моё решение отправиться на чёртову станцию лично. Другой вопрос, что от этих размышлений толку уже нет. Процесс запущен. Теперь хочешь не хочешь, а надо довести всю операцию до конца.

Карась сидел рядом, прикрыв глаза, и всем своим видом демонстрировал полную отрешённость. Так понимаю, тоже думал. А вот Сидорчук выглядел вполне даже счастливым. То ли он до конца не понимал, в какой замес мы вписались, то ли восторг, с которым старшина управлял немецкой тачкой, перекрывал всё остальное. Например, здравомыслие и чувство самосохранения. Они у нашего шофёра отключились ровно в тот момент, когда ему доверили «Опель».

– Товарищ старшина, – оживился вдруг Светлов. – А скажите-ка что-нибудь по-немецки.

– Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit! – выдал Сидорчук ровно ту же самую фразу, которой поразил нас с Карасевым.

– Хм… – озадачился лейтенант, затем развернулся и внимательно посмотрел на Ильича. – Ваш немецкий и правда хорош. Товарищ капитан сказал, у вас в учителях был немец? Поздравляю, он крепко вколотил в вас правильное произношение. Но вот суть сказанного… оставляет желать лучшего.

– Дык, а чего не так-то? – искренне удивился Сидорчук, не отрывая взгляда от белой метки на заднем борту «Виллиса». Эти метки ставили специально, чтобы в режиме светомаскировки, когда приходится ехать ночью, идущая следом машина видела в тусклом свете ту, что двигается впереди. – Я сказал: «Так точно, господин офицер. Машина готова». Всё ж по-ихнему.

– Запомните, товарищ старшина, – голос Светлова стал суше и жёстче. – В немецкой армии, а тем более в СД, обращаются строго по званию. Никаких абстрактных «офицеров». Никто не подумает, что вы издеваетесь. Хуже. Подумают, что вы вообще никогда не служили. И запомнят. Я для вас – герр штурмбаннфюрер. Старший лейтенант Соколов – герр унтер-офицер. И никак иначе. Уяснили?

– Понял, – буркнул старшина. – Значит, по званию. Есть, товарищ лейт…

Ильич осёкся, а потом с усмешкой отчеканил по-немецки:

– Jawohl, Herr Sturmbannführer!

– Именно, – кивнул Митя. – А теперь давайте потренируемся, раз уж есть время. Я скажу вам пять фраз. Пять конструкций. Вы их сейчас вызубрите так, чтобы они отлетали от зубов, даже если вас контузит взрывной волной. Первая: «Zu Befehl, Herr Sturmbannführer» – слушаюсь. Вторая: «Ja, Herr Sturmbannführer» – так точно. Третья: «Nein, Herr Sturmbannführer» – никак нет. Четвёртая: «Ich habe den Befehl ausgeführt» – приказ выполнен. И пятая, на случай если вдруг на посту к вам напрямую обратится проверяющий жандарм: «Ich bin der Fahrer» – я только водитель.

Светлов сделал короткую паузу, потом добавил тем же ровным, ледяным тоном:

– И самое главное правило. Вы молчите. До тех пор, пока я или наш унтер-офицер не отдадим вам прямой приказ, или пока вас лично, тыча стволом автомата в лицо, не спросят на контрольно-пропускном пункте. Всю беседу с немцами веду я. Ваше дело – крутить баранку и всем видом стараться демонстрировать исполнительность на грани с невидимостью.

– Zu Befehl, Herr Sturmbannführer, – чётко и жёстко, с тем самым гортанным выговором выдал Ильич.

– Вот и славно, – кивнул Светлов.

Я с любопытством наблюдал за диалогом Сидорчука и лейтенанта. Вернее даже за лейтенантом. Он снова изменился.

Это не было постепенным вживанием в роль, как делают актёры перед выходом на сцену. Никаких глубоких вдохов, бормотания под нос или настройки. Комсомолец, отличник, правильный и дотошный лейтенантик с чистыми глазами просто исчез в долю секунды. Щелчок – и его больше нет в машине.

Изменилась посадка головы. Ушла чуть сутулая, напряжённая спина – теперь на пассажирском сиденье сидел человек с прямой, по-настоящему военной осанкой и высокомерно задранным подбородком.

Взгляд – тяжёлый, брезгливо-равнодушный, с лёгкой долей того самого эсэсовского превосходства, которое невозможно сыграть, если не носишь его внутри. Губы сжались в жёсткую, циничную линию. Он даже дышать стал иначе – размеренно, словно цедил воздух сквозь зубы, оценивая окружающих как досадную помеху. Баран скинул свою шкуру, и теперь перед нами был самый настоящий волчара.

– Теперь по поводу вас, герр унтер-офицер. – Светлов вдруг резко обернулся ко мне, причём говорил он на немецком. – На вашем лице отражается слишком много мыслей и отчётливо видна печать интеллекта. Человеку с вашим званием такое не положено. Вы должны выглядеть глупее, чем есть на самом деле.

– Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер, – с усмешкой ответил я по-немецки, стараясь придать голосу тупую солдатскую покорность.

Митю мой ответ порадовал, но не успокоил. Оставшиеся два часа дороги он решил потратить с пользой – устроил нам филиал языковой школы.

Лейтенант пришёл к выводу, что просто вызубрить уставные фразы – слишком мелко. В итоге наш новоиспечённый эсэсовец начал моделировать различные ситуации. По факту – задавал неожиданные, нелепые вопросы. Причём не просто задавал, а выкрикивал их резко, громко, словно часовой на блокпосту.

Светлов упорно пытался добиться, чтобы я и Сидорчук реагировали на них моментально. Требовал, чтобы мы не просто отвечали, а делали это с нужной интонацией, не задумываясь ни на секунду.

Ильич потел, сопел, но к концу второго часа начал выдавать короткие ответы на автомате, не отвлекаясь от баранки. Я тоже старался. Несмотря на бесячье поведение комсомольца, он был прав в своей упёртости. Ситуация может сложиться всяко, в том числе максимально неожиданно. Если мы будем готовы ко всему – это избавит нас от многих проблем.

Мишка терпел эту лингвистическую экзекуцию долго. Сидел нахохлившись и слушал наш непрерывный немецкий лай. Наконец, когда Светлов в пятый раз рявкнул на Сидорчука, требуя предъявить путевой лист, капитан не выдержал. Заворочался на заднем сиденье и хмуро пробасил из темноты:

– Товарищи герры. Если вы сейчас не заткнётесь, я сам начну по-немецки гавкать. А мне по легенде не положено, я пленный советский офицер. Запорю вам всю конспирацию к чёртовой матери.

– Терпите, товарищ капитан, – невозмутимо отозвался Светлов. – Тяжело в учении, но в бою – сами знаете.

– В гробу я видел такое учение, – буркнул Карась, однако больше не возмущался.

К позициям соседей из 2-го Белорусского мы выкатились в начале десятого. Дорога заняла почти четыре часа вместо трёх – по мартовской грунтовке в темноте быстрее не выходит, как ни старайся.

«Виллис» сопровождения мигнул фарами и встал. Мы затормозили следом.

Место оказалось глухое и какое-то промозглое, что ли. Как только выбрались из машины, сразу захотелось вернуться обратно.

Здесь, ниже устья Варты, Одер расходился на два русла. Между ними лежала широкая низина, пропитанная водой насквозь. Сплошного фронта у немцев в такой местности не было и быть не могло. Фрицы обосновались на «суше», в основном на буграх. Оттуда и старались держать под контролем всю территорию, что, естественно, физически было невозможно.

Предполагалось, будто русские не настолько ненормальные, чтобы лезть по болотам, низкой воде и чвакающему подобию земли. Недооценили нас фашисты. Впрочем, они вообще за четыре года войны так и не поняли до конца, с кем связались. Однако нам их «слепота» и недальновидность были только на руку. Между немецкими опорными пунктами зияли дыры в километр, а то и больше. Армейская разведка этими дырами пользовалась регулярно. Наши парни шастали на ту сторону как к себе домой.

Встречали нас трое.

Первым подошёл невысокий майор в чистой, не по-фронтовому опрятной шинели. Штабной, это видно сразу – сапоги начищены, планшет новый, и держится человек так, будто вот-вот начнёт что-то согласовывать. За ним, чуть позади, топтались ещё двое.

Майор коротко переговорил со старшим из нашего сопровождения. Тот протянул ему какие-то документы. Майор посветил фонариком, прочёл, кивнул. Затем расписался и отдал одну бумажку обратно.

Всё. Нас передали с рук на руки, как посылку.

Старший из сопровождения даже прощаться не стал. Молча махнул своим, прыгнул в машину. «Виллис» развернулся и укатил обратно в темноту.

Правильно, в общем-то. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Майор Рудаков, – представился штабной, убирая оставшиеся у него бумаги за отворот шинели. – Приказ по вам я получил. Указано обеспечить переправу и проводника. – Майор обернулся, кивнул в сторону двоих, замерших сзади. – Обеспечиваю.

Говорил он ровно и деловито, без малейшего интереса к нашим личностям. Задачи вникать в подробности у него не было, соответственно, лезть с расспросами он не собирался. Приказ есть, приказ выполняется, а кто эти четверо и куда их несёт – не его печаль.

– Сапёры готовы, – продолжил Рудаков. – Проводник ваш тоже. Дальше по всем вопросам к нему.

Он указал рукой на своих спутников, повернулся и пошёл обратно к землянкам. Через десять секунд его уже не было видно. Судя по скорости, майор от этого поручения избавился с большим облегчением.

Первый оказался сапёром.

В прошлой жизни я, как и большинство нормальных людей, был твёрдо уверен, что сапёр – это тот, кто мины ставит и снимает. Ошибается один раз, все дела. Хорошо, что здесь никому этого не сболтнул в первые дни, потому что узнал, чем эти люди занимались во время войны на самом деле.

Мины – от силы половина их работы. Инженерные войска в наступлении вообще пашут больше всех. Наводят переправы, строят и разбирают мосты, гатят дороги через болота, таскают понтонные парки, роют командные пункты, взрывают то, что мешает, и восстанавливают то, что взорвали немцы. Армия идёт вперёд ровно настолько, насколько сапёры успевают подготовить ей путь.

Одер без них не форсировал бы никто и никогда.

Так что понтон, на котором нам предстояло переползти на ту сторону, – исключительно их епархия.

Мужику было хорошо за сорок. Брезентовая куртка, резиновые сапоги выше колена. Он стоял, засунув руки под мышки, и смотрел не на нас, а на «Опель». Прикидывал габариты и вес, я по взгляду понял. Для него мы были грузом, а груз надо перетащить через реку и не утопить.

– Влезет, – сообщил он наконец. Непонятно кому. Кивнул сам себе и потопал куда-то вниз, к воде.

Вторым сопровождающим майора оказался как раз наш проводник. Обычный мужик в потёртом ватнике. С автоматом на груди, щетиной в палец и серым от недосыпа лицом. А вот глаза у него были цепкие, внимательные. Сразу видно – от такого ничего не ускользнёт.

– Старший лейтенант Шилов, – представился он тихо. Голос простуженный, хриплый. – Полковая разведка. Мне вас велено переправить на ту сторону.

– Капитан Карасев, – Мишка вышел вперёд. – Старший оперуполномоченный, командир группы.

Несмотря на то что главная роль досталась Светлову, реальные позиции в нашем дружном коллективе не поменялись. Вся ответственность и руководство остались на Карасе.

– Отлично, – кивнул Шилов, хотя чего он в данном факте увидел отличного, было непонятно. – Значит, так, гости дорогие. Паром сапёры уже подвели. Работа не быстрая, Одер тут широкий, течение дурное, тянуть будем тросом. Полчаса потратим точно. Это в лучшем случае, если всё пойдёт гладко. Загоняем вашу колымагу на понтон, перетягиваем на ту сторону. Делаем всё тихо. У фрицев на буграх наблюдение, и слышно над водой далеко.

Разведчик замолчал, вопросительно посмотрел на Мишку, ожидая подтверждения, что информация принята к сведению.

– Понял, – коротко сказал Карась.

– Дальше. – Шилов мотнул головой в темноту, куда-то в сторону реки. – Там есть дамбовая дорога, она идёт через всю низину. По ней вас и поведу. Сразу предупреждаю: с дамбы не съезжать ни при каких обстоятельствах. Слева и справа болото и наши же мины, ставили в феврале. Схему я знаю.

Старлей помолчал секунду, затем хмыкнул и уточнил:

– Приблизительно знаю. Так что лучше не рисковать. Дамба чистая, используем только её. Немцев там нет, но она у них как на ладони с высоток. Поэтому двигаться будем в темноте, без фар. Доведу вас до определённого места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами. Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут на запад, народу столько, что вашего появления никто не заметит.

Всё это Шилов излагал ровно, без интонаций, будто проговаривает маршрут в сотый раз.

– А вы как? – спросил я. – Имею в виду, как поведёте нас?

– Первую версту пешком, впереди. – Шилов сказал это как само собой разумеющееся. – Там дамба узкая и мины близко подходят к обочине, водитель в темноте не разберёт, где кончается насыпь. Я иду, он держится за мной. Потом станет пошире, тогда встану на подножку и буду показывать рукой.

Он повернулся к Сидорчуку.

– Старшина. Скорость пешая, дистанция шагов десять. Спину мою не терять. Если всё-таки потеряешь – стой и жди, не дёргайся. Я сам за тобой вернусь. Понял?

– Дык темно ж, товарищ старший лейтенант, – засомневался Ильич. – В такой темноте и слона хрен увидишь.

– Ну… – Шилов снова усмехнулся. Сразу видно, с юморком человек. С чёрным таким, военным юморком. – Я, конечно, не слон, однако есть хитрость.

Он вытащил из кармана скатанный кусок бинта, встряхнул, оторвал полосу и не глядя, привычным движением, обвязал её вокруг груди так, чтобы ткань легла между лопаток.

– Вот на это смотри, – сказал старлей Сидорчуку. – Больше тебя ничего не должно интересовать. Зацепился взглядом за светлую полосу и не отрываешься. Да… Вот ещё что важно.

Он обвёл взглядом всех нас.

– Взлетит осветительная ракета – все замерли. Мотор глушим, никто не шевелится. Я лягу на землю. Трогаемся, только когда погаснет.

– Товарищ старший лейтенант, – вылез вдруг Светлов. – Вы сказали, слышимость отличная. А как же мотор, когда по дамбе поедем?

– Слышимость это да, – согласился Шилов. – Только вы не путайте движение по открытой воде и дамбу. На пароме мотор глушим полностью, там мы посреди реки. На дамбе проще. До немцев версты полторы. Плюс ветер оттуда, а не туда. Ваша колымага на первой передаче тарахтит не громче телеги. Могут услышать, только если сильно постараются. Но не поймут, что именно едет, откуда, в каком направлении двигается. К тому же на их стороне моторы и без нас тарахтят без конца. Колонны идут на запад.

Он снова повернулся к Сидорчуку. Видимо, счёл, что объяснений достаточно.

– Главное, старшина, обороты не гони. Как только двигатель взвоет – вот тогда нас и услышат. Ползти будем как черепахи.

– Понял, – кивнул Ильич.

– Доведу до нужного места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами, – резюмировал Шилов. – Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут подальше от наших, народу столько, что вашего появления никто не заметит.

Он вдруг замолчал, внимательно оглядел всю нашу компанию.

Задержался на Светлове, у которого из-под распахнувшейся плащ-палатки выглядывал эсэсовский мундир. Переключился на меня, затем на Сидорчука. Наконец добрался до Карася. Взгляд у старлея был внимательный и, наверное, сочувствующий. Думаю, он понял, что переправляет на тот берег потенциальных покойников. Потому как, чего уж скрывать, путешествие нам предстоит такое, в котором один неверный шаг приведёт к очень хреновым последствиям.

Шилов достал папиросу, помял в пальцах. Прикурил, закрывая огонек ладонью, затянулся и выпустил дым в небо.

– Обратно как пойдёте? – спросил он вдруг.

Будто своим вопросом хотел дать нам уверенность, что это «обратно» вообще будет.

План возвращения у нас, конечно, имелся. В теории. Выглядел он примерно как «выйти к своим, ориентироваться по обстановке». Всё.

То, что осуществить данную часть операции будет не менее сложно, чем самое её начало, мы прекрасно понимали. А ещё понимали, что «выйти к своим» может получиться не у всех. Или вообще ни у кого. Поэтому реально собирались исходить из обстоятельств.

– Ясно, – сказал разведчик, не дождавшись от нас ответа.

В его голосе не было никаких эмоций, только обычная констатация. Человек задал рабочий вопрос, получил молчание и сделал вывод.

– Не боись, разведка, – усмехнулся Карась. – Мы обратно первым классом поедем. С оркестром.

– Ну-ну, – отозвался Шилов. – С оркестром это хорошо, мы такое любим. Ладно, гости дорогие, время поджимает. Езжайте за мной.

Он развернулся и пошёл к реке. Мы дружно прыгнули в машину, поехали вслед за старлеем. Наша операция вступила в свою активную фазу.

Глава 5

Я пристегнул правую Мишкину руку наручниками к стойке. Браслет щёлкнул негромко, но в ночи этот звук показался мне оглушительным.

Карась молча пошевелил плечом, повозился, устраиваясь удобно. Если это, конечно, вообще возможно, когда одна конечность у тебя висит на перевязи, а вторая зафиксирована железом.

– Нормально, – сообщил напарник с усмешкой. – Даже почти хорошо. С верёвкой было бы хуже.

На самом деле использовать именно наручники мы решили изначально, ещё на этапе проработки плана операции. Пленный, которого везёт офицер СД, просто не может быть связан. А вот солидные немецкие «браслеты» – самое то. Благо этого добра на трофейном складе тоже нашлось немало.

Шилов ушёл минут пять назад. Растворился в темноте, будто и не было человека. Перед этим стянул со спины бинт, смотал в комок и сунул в карман – обратно ему идти без метки. Сказал: «Прямо триста метров, потом влево, там просека. Через километр выйдете на шоссе». И всё, никаких напутствий.