СМЕРШ – 1945. Книга девятая

– Уверяю вас, – нервно хмыкнул капитан, – Светлов бесподобен в игре ролей. Он вам изобразит кого угодно. И вы даже не подкопаетесь. Плюс во время вылазки через Одер лейтенант Светлов наглядно доказал и свой профессионализм, и умение подстраиваться под ситуацию. У него помимо знания языка великолепная боевая подготовка. – Мишка помолчал пару секунд, потом добавил: – Он же отличник, сам знаете. Лучший во всём. Видели ведь его документы и характеристику.

Александр Анатольевич и Карасев продолжали обсуждать кандидатуру Светлова, которая, как бы нас с капитаном ни воротило от этой мысли, действительно идеально вписывалась в грядущую операцию, а я немного задумался о другом.

Мы уже минут десять находимся в кабинете, но Вадис ни словом не обмолвился про агента. Хотя стенограмму читал внимательно, минимум полчаса на неё потратил. И там чёрным по белому написано – Бухгалтер, внедрён давно, работает в контрразведке, донёс о Ратцеле.

Для начальника Управления это, вообще-то, поважнее эшелона будет. Эшелон – дело тактическое, а вот крот в системе – прямая наша работа, ради которой СМЕРШ и существует.

Причина может быть простая и понятная. Информация ушла наверх в тот же час. Разбираться будут в Москве, а на уровне фронта тут делать нечего. К тому же на подготовку операции отведено слишком мало времени, сейчас на первом месте стоит приоритетная задача.

А может быть и другая, посложнее.

Александр Анатольевич не дурак. Он прекрасно понимает, что теперь и сам попадает в круг подозреваемых. Спасает его один факт – в Одессе Вадиса не было, на допросе Ратцеля он не присутствовал и слов немецкого физика лично не слышал.

Только вот доступ к материалам у него имелся. Совершенно законный. Сеть Пророка появилась на Центральном фронте, где генерал тогда командовал. Борисов был его заместителем. То есть Вадис – полноправный участник всей истории и мог запросить в Москве любые бумаги по разработке, включая протоколы одесских допросов. Никто бы даже не удивился.

Он мог сделать это официально, через ГУКР. Мог через Ивашутина, по-приятельски.

В этом месте своих размышлений я завис. Потому как вывод напрашивался логичный.

Выходит, что Бухгалтером может быть и Вадис?

Да чтоб тебя… Тогда его молчание тоже понятно. Он сейчас не только о вылазке в тыл врага думает, но и о том, как спасти свою задницу.

Я посмотрел на Александра Анатольевича. И стало ну очень погано на душе. Если всё-таки он немецкий крот, я просто охренею, честное слово. С одной стороны, в реальной истории ничего подобного не было, даже намёка. Репутация у генерала чёткая, в глазах многих он был не только отличным руководителем, но и прямым, жёстким в своих принципах человеком.

Более того, если мне не изменяет память, когда Жукова снимут с поста министра обороны, Александру Анатольевичу предложат написать покаянное письмо Хрущёву и подать заявление о восстановлении в партии – он категорически откажется. Хотя до этого его лишат звания генерала, типа, как недостойного, выселят из квартиры. До конца жизни он будет работать сторожем. И всё только потому, что в нужное время не станет участвовать в крысиной возне.

Человек, который в пятьдесят седьмом отказался каяться ради восстановления карьеры, в сорок пятом вряд ли стал бы подставлять своих.

– Старлей, ты слышишь? – Мишкин голос вырвал меня из размышлений.

– Слышу, – соврал я, хотя последние минут пять не слышал вообще ни черта.

– Товарищ генерал-лейтенант распорядился вызвать Светлова. Вводить в курс дела будем.

Я медленно кивнул, затем поднялся со стула и уверенно произнёс:

– Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант.

Вадис нахмурился. Видимо, самодеятельность, как и инициатива, сейчас не предполагались. Однако разрешил.

– Пока лейтенанта Светлова найдут, пока вы будете ему всё объяснять, пройдёт минут двадцать, – с такой же непоколебимой уверенностью продолжил я. – За это время успею спуститься к Раабе и решить вопрос с документами. Если они действительно спрятаны под Альтдаммом, надо срочно связываться с майором Ласточкиным и организовывать доставку. Чем раньше начнём, тем больше шансов, что успеем до вечера.

Генерал думал секунды три, потом согласился:

– Дельно. Идите. Пятнадцать минут вам, старший лейтенант. Жду с результатом.

Я козырнул, выскочил из кабинета и рысью рванул в подвал. С ходу велел начкару привести Раабе в допросную.

Немца втолкнули в комнату минуты через три. Караульный усадил Отто на табурет и вышел за дверь. Наручники, само собой, тут же вернулись на запястья арестанта.

Тратить время на предисловия я не собирался.

– Где вы спрятали свои документы и форму? – спросил по-немецки, сразу в лоб.

Раабе поднял на меня взгляд.

Любопытно, но он не удивился. Не переспросил, не изобразил непонимание. Просто смотрел мне в лицо секунд пять, и я буквально видел, как в его голове выстраивается тактика дальнейшего поведения.

Немец усмехнулся. Криво, одной стороной рта.

– Значит, вы поедете туда сами. Под моим именем, – произнёс он без малейшего намёка на вопрос или сомнение.

Отрицать смысла не было. Он всё равно уже сообразил.

– Поедем.

– Вы сумасшедший, старший лейтенант.

– Не первый раз слышу. Где документы?

Раабе прикрыл глаза. Молчал секунд десять. Я его не торопил, хотя минуты уходили.

– Знаете, – произнёс он наконец, – когда стало понятно, что Альтдамм вы возьмёте, мне приказали убрать следы отправки груза. На это отвели два дня. Максимум три. Потом за мной должен был прийти транспорт.

– Что конкретно вы убирали?

Я просто не мог этого не спросить. Чисто для себя.

– То, из чего сразу видно конечную точку, – ответил Отто. – Спецификации содержимого, все четыре экземпляра. Приложения к накладным. Адресную часть в реестрах – вместо получателя поставили код. Переписку со строительным управлением. – Он повёл здоровым плечом. – Работы там было на день. Я знал, где что лежит. Остальное трогать смысла не было. Ведомости на горючее, наряды на транспорт, заявки на охрану колонны – это тыловая рутина. Такого в любом архиве десятки тысяч листов. По отдельности они не значат ничего.

Он посмотрел на меня.

– Никто бы их не собрал в одну картину, старший лейтенант. Никто. Кроме вас, как выяснилось.

Я промолчал. Потому что тут Раабе был совершенно прав. Но объяснять ему, где именно меня научили искать не то, что осталось, а то, что исчезло, думаю, не стоит.

– Транспорт не пришёл, – продолжил Раабе. – Ни через три дня, ни через пять. Часть груза тоже так и зависла на складе завода. Связи не было. Ни курьера, ни распоряжений. В итоге я просидел под Альтдаммом почти две недели. Эшелон, возле которого мы с вами встретились, пришёл шестнадцатого. Транзитом, с архивами провинции. Ко мне он отношения не имел. Но среди тех бумаг могли оказаться дубликаты. Одна бумажка из десяти тысяч.

Отто усмехнулся.

– Приказа искать её мне никто не отдавал. Просто больше нечем было заняться.

– Вас списали, – сказал я. – Не было бы никакого транспорта. Вам дали задачу и заведомо знали, что вы останетесь в Альтдамме. По факту вас похоронили. С пользой для дела. Потому как перед своими похоронами вы успели подчистить хвосты.

– Списали, – согласился Раабе. – Причём мне известно, кто именно.

– Хартман?

– Доктор – гражданский. Он ничего не решает. – Немец поморщился. – Решал тот, кто ездил с ним. Помощник. Именно он определял, кого забирать, а кого оставить.

– Фамилия? Звание? Должность?

– Не знаю, – покачал головой немец. – Имею в виду настоящие. Мы работали три недели, он велел обращаться к нему «господин Дитрих». Знаете, в СД в последнее время царит атмосфера всеобщего недоверия и паранойи.

Он помолчал.

– Но я вам его опишу. Рост средний, худой, лет тридцати пяти. На правой кисти между большим и указательным пальцами старый шрам, белый, поперёк. От укуса собаки, думаю. Глаза темно-карие, почти черные. Нос с небольшой горбинкой. Носит перчатки почти всегда. Хорошие, дорогие, из тонкой кожи.

– Что вы хотите? – спросил я прямо. – Вряд ли вам просто так захотелось рассказать мне о помощнике Хартмана.

– Хочу две вещи. – Раабе выпрямился на табурете. – Первая. Меня всё равно расстреляют, это вполне понятно и не обсуждается. Но я не имею желания гнить в следственной части четыре месяца. Допросы, очные ставки, трибунал, приговор. Хочу быстро. Пуля в затылок, и всё. Желательно в ближайшие дни.

– Не могу обещать. Я старший лейтенант, такие решения принимают на другом уровне.

– А вы постарайтесь, – усмехнулся Раабе. – Иначе разговор закончится прямо сейчас. Дайте слово. Я хорошо разбираюсь в людях. Вы относитесь к той категории, которая выполняет обещания из принципа.

Я подумал пару секунд, потом кивнул:

– Хорошо, даю слово. Второе?

Раабе посмотрел мне в глаза. Взгляд у него стал совершенно ясным, вся муть куда-то делась.

– Когда вы доберётесь до Кравинкеля… Заметьте, не «если», а «когда». Вы и правда волкодав. Вцепитесь – уже не отпустите. Так вот. Когда доберетесь и встретите там этого человека, имею в виду господина Дитриха, – убейте его.

Вот теперь всё встало на свои места. Немец не сдаёт своих под давлением, он платит по счёту. У него появилась возможность наказать виновного чужими руками, и он её не упустит. А еще мне стала понятна та обреченность, которую Раабе демонстрировал при первой встрече. Он просто понимал, что свои его реально похоронили. Сначала использовали, потом кинули.

– А если он мне будет нужен живым? – уточнил я.

– Живым он полезен минут десять. За это время вы получите от него всю необходимую информацию. Я в вас не сомневаюсь, у вас большие таланты в этом направлении. – Отто чуть склонил голову набок. – Смерть. Вот моя цена за документы и форму. Сначала моя, потом того, кто списал меня со счетов.

– Договорились, – ответил я и сразу же добавил: – Даю слово.

– Хорошо. Дом на Штеттинер штрассе. От переезда третий от угла, кирпичный, с зелёной дверью. Одноэтажный, во дворе колодец. Второе окно от крыльца заколочено доской. – Раабе говорил ровно, без запинок, будто зачитывал. – Внутри, в комнате слева, печь. За печью, в стене, вынимаются несколько кирпичей. Там всё. Удостоверение, командировочное предписание, разрешение на перемещение по линии Шестого управления. Форма в чемодане, под полом в кладовой. Половица у порога, приподнимается рукой.

Немец подумал немного, а потом добавил:

– В чемодане есть ещё кое-что. Возьмите. Пригодится.

– Что именно?

– Увидите.

Ну, спасибо. Прямо праздник какой-то.

Я позвал караульного. Тот моментально появился в допросной, забрал Раабе и повел его на выход.

Уже на пороге немец оглянулся:

– Старший лейтенант, еще одна маленькая просьба… В протоколе не пишите, что я все отдал сам. Напишите, что установлено в ходе следствия. Или что нашли при обыске. Как угодно.

– Какая вам разница? Вы же не собираетесь жить.

– Не собираюсь, – согласился он. – Но у меня в Магдебурге мать. И если однажды кто-то из наших откроет ваши бумаги, я не хочу, чтобы там значилось, что Отто Раабе всё отдал русским добровольно.

Глава 3

Следующие восемь часов превратились в настоящую гонку.

Сначала я поднялся на второй этаж, доложил Вадису всё, что смог вытащить из немца.

Результат, надо признать, генерала впечатлил. Пятнадцать минут наедине с арестантом, и на выходе мы получили адрес тайника, приметы помощника Доктора, а также подтверждение, что документы Раабе существуют не в моих фантазиях, а в конкретной стене за конкретной печкой. Александр Анатольевич выслушал, не перебив ни разу. Потом хмыкнул.

– Быстро вы, старлей, управились.

Прозвучало почти как похвала.

Естественно, пришлось сказать, что я пообещал взамен. Не про Дитриха, конечно. Только про две вещи, которые можно произносить вслух: Отто просил быстрый конец и определённую формулировку в бумагах.

Сообщать начальнику Управления, что я, помимо прочего, нанялся к фашисту в личные киллеры, – это, мягко говоря, было бы глупо.

– Формулировка… – повторил Вадис. – Ему-то какая разница? Его расстреляют.

– У него мать в Магдебурге, товарищ генерал-лейтенант.

Генерал уставился на меня. Смотрел долго. Он это великолепно умеет – смотреть молча, не мигая, пока собеседник сам не начнёт заполнять паузу лишними словами.

Лишних слов у меня не нашлось, поэтому я стоял и ждал.

– Пишите, как считаете нужным, – сказал генерал наконец. – Главное – результат, который мы получили. По первому пункту, насчёт быстрой смерти, ничего не обещаю. Не мой уровень. Но думаю, можно попробовать решить этот вопрос.

Меня такой ответ устраивал целиком. Я дал слово, что постараюсь, – вот, прикладываю все усилия.

– И ещё, – добавил Вадис. – Уточняю по времени, чтобы потом не хватались за голову. Выход в восемнадцать ноль-ноль. Не в полночь. К полуночи вы должны быть уже на той стороне, а не метаться по Управлению.

Вот с этого момента машина и закрутилась.

Александр Анатольевич связался по ВЧ с начальником отдела контрразведки армии, разговор занял четыре минуты, говорил в основном Вадис. Начальнику отдела удалось только вставить шесть фраз. Вернее, одну фразу шесть раз – «так точно».

Генерал приказал немедленно связаться с майором Ласточкиным. Задача простая – выехать по адресу, который поступит отдельно, изъять всё, что будет найдено. Ничего не открывать, ничего не пересчитывать. Доставить срочно в Управление. Ответственность персональная.

Адреса он не назвал. От армии до дивизии ВЧ не идёт, дальше обычный полевой провод, так что конкретные данные места начальник отдела всё равно по связи передать не сможет.

Александр Анатольевич опустил трубку на рычаг, вытянул из стопки чистый бланк телеграммы, придвинул ко мне через стол вместе с чернильницей.

– Шифром. Пишите адрес, старший лейтенант. Подробно, слово в слово, как вам его немец давал.

Я выполнил распоряжение, Вадис расписался внизу, в углу поставил категорию срочности.

– Отнесёте сами, – велел он. – Не через адъютанта.

Следующей точкой моей активности стало шифровальное отделение. Оно занимало две комнаты в конце коридора первого этажа. У двери стоял часовой, на двери не имелось никаких опознавательных знаков. Ни таблички, ни номера, ни даже буковки.

Часовой внимательно изучил бланк с подписью генерала и только потом стукнул костяшками по створке.

Открыли не сразу, внутрь, естественно, не пустили. Дальше порога в этой комнате не проходит вообще никто, включая начальника Управления. Приняли бланк через приоткрытую дверь, расписались в журнале, дали расписаться мне.

Всё. Бумага ушла.

Сейчас мой текст разложат по группам, наложат гамму и превратят в столбик пятизначных чисел. Столбик уйдёт телеграфом.

Только уйдёт он не Ласточкину. Фронт с дивизией напрямую не переписывается, ключи разные. Шифровка поступит на армейский узел, там её раскроют, прочитают и зашифруют заново – уже под дивизию.

Пока я суетился с шифровкой, Карась занялся поиском автомобиля. Нам нужна была трофейная немецкая тачка, не слишком пафосная, но в то же время подходящая для штурмбаннфюрера СД.

Светлов, которого уже ввели в курс дела, тоже отправился в трофейный отдел за пишущей машинкой с латинским шрифтом и всем, что к ней прилагается.

Митя умчался выполнять поручение в таком настроении, будто ему орден вручили. Он вообще выглядел неприлично счастливым. После того, как его позвали в кабинет и рассказали детали операции, лейтенант снова включил того дебиловатого комсомольца, которым он прикрывает свою истинную суть.

Вадис даже с сомнением переспросил Карася, уверен ли тот, что Светлов справится с задачей. Капитан с абсолютно серьёзным лицом заверил начальника Управления, что лучше Мити роль Раабе никому не сыграть. Сомнения Александра Анатольевича никуда не делись, но спорить с Мишкой он не стал. В конце концов, ему как командиру виднее.

Сам Вадис занялся решением вопроса нашего выхода на немецкую территорию. Тут хочешь не хочешь, а надо было согласовывать всё с соседями, со 2-м Белорусским.

Пока все были при деле, я занялся детальной проработкой легенды, потому что пока в некоторых местах она сильно провисала.

Со Светловым всё понятно. Он у нас штурмбаннфюрер СД Отто Раабе из Шестого управления.

А вот дальше начинались вопросы.

Штурмбаннфюрер, который в марте сорок пятого катается по Померании в одиночку и сам крутит баранку, – это не офицер, это анекдот. Значит, при нём должны быть люди. Как минимум шофёр. Желательно ещё кто-то.

Только вот люди при офицере СД не могут быть немыми, их тоже могут о чём-то спросить на посту или на самой станции. Мой немецкий можно назвать неплохим, Мишкин откровенно хреновый.

Поэтому…

Карась будет играть роль пленного. Русского пленного, естественно. Это объяснит и ранение, и незнание языка. Я стану конвойным, которого офицер СД взял в помощь для транспортировки арестанта. Конвойный может быть уроженцем той же Польши или Прибалтики, это допустимо. Отсюда мой зверский акцент. Но опять же, конвойного никто расспрашивать не станет. Его роль – молчаливое сопровождение. Идеально.

Осталась ещё одна позиция – нам нужен шофёр. Не для статуса, а как факт. Тачка будет немецкая, в ней ни я, ни Карась, ни тем более Светлов в случае какой-то технической аварии никогда не разберёмся. Кроме того, водим мы все трое неплохо, но не так, как надо для операции. Вернее, как водит Светлов, я не в курсе, возможно, он Шумахер советского разлива, но офицер СД сам за руль не сядет. В общем, с шофёром пока засада. Брать Зотова категорически нельзя. Карась сказал всё правильно, Лёня не умеет притворяться.

В двадцать минут двенадцатого в кабинете, где я занимался созданием легенды, появился Карасев. Он сразу с ходу промаршировал к окну, махнул мне рукой.

– Иди глянь.

Я поднялся из-за стола, подошёл к напарнику, который со счастливой физиономией пялился во двор.

На улице, прямо напротив крыльца, стоял «Опель». Закрытый кузов, четыре двери, тёмно-серый, весь в подтёках грязи.

– «Капитан», – сообщил Карась с интонацией человека, который только что вынес из горящего дома котёнка. – Тридцать девятого года. Из трофейного парка. Зверь, а не машина. Ну? Кто молодец?

Я заверил Мишку, что он не просто молодец, а настоящий волшебник, достал нам идеальный автомобиль. Потом осторожно принялся рассказывать ему легенду. Осторожно, потому что не знал, как Карась отреагирует на отведённую ему роль.

Капитан выслушал меня молча, все мои доводы. Ни разу не перебил.

Я закончил, уставился на товарища. Ждал резких возражений или хотя бы тяжёлого, выразительного вздоха с упоминанием всех моих родственников до десятого колена.

Предложить бывшему ростовскому марвихеру, нынешнему старшему оперуполномоченному, который ни под кого не прогибается, роль бесправного, связанного пленного – идея на грани фола.

Но Мишка, к моему удивлению, даже не поморщился. Он пожевал губами, быстро прикинул расклад в голове и вдруг криво усмехнулся.

– А что, старлей… Толково, – выдал Карась, потирая подбородок. – В этом что-то даже есть. Буду сидеть на заднем сиденье, зыркать исподлобья да молчать в тряпочку. С разговорами никто лезть не будет, соответственно, угрозы провала нет. Рука опять же раненая. Бинтами грязными замотаем – будет выглядеть очень правдоподобно. Идеальный маскарад.

Всё-таки Мишка – опер от бога. Эго своё засунул куда подальше, сразу оценил оперативную выгоду.

– Вот и ладненько, – кивнул я.

– Идём вниз, Соколов, – Карась мотнул головой в сторону двери. – Сам посмотришь на нашу карету вблизи. Зверь, а не машина!

Мы вышли из кабинета, спустились на первый этаж и вывалились во двор.

Картина перед нами открылась весьма забавная. Возле тёмно-серого трофейного «Опеля» происходило активное движение. Создавал это движение Сидорчук. Он наворачивал круги вокруг автомобиля, приседал, заглядывал под днище, любовно оглаживал полированные бока. Выглядел старшина при этом как та самая лиса из басни про ворону и сыр. Только в качестве сыра выступала немецкая тачка. Ильич только что слюни не пускал на неё.

Увидев нас, Сидорчук тут же бросился навстречу. Его широкое, простоватое лицо буквально светилось от неподдельного восторга.

– Товарищи командиры! – с ходу выпалил он. – Вы поглядите, какая цаца!

Старшина тут же крутанулся на месте и поскакал обратно к автомобилю. Замер возле него и ласково похлопал ладонью по гладкому металлу капота.

– Это ж песня, а не машина! «Опель Капитан»! Движок – рядная шестёрка, два с половиной литра. Пятьдесят пять лошадок! Прёт как танк, а идёт мягко, любую колдобину проглотит и не подавится. Подвеска передняя независимая. Кузов закрытый, несущий! Немец всё-таки умеет железо делать, стервец.

Сидорчук говорил всё это таким тоном, будто перед ним не машина, а любимая женщина, которую надо склонить к сожительству.

– Я ж такую ласточку аккурат пару месяцев назад перебирал! – гордо заявил он. – Досталась нам от бежавшего фрица. Там такое нутро… – старшина закатил глаза и причмокнул губами. – Просто чудо какое-то. Каждая шестерёночка на своём месте.

Мы с Карасём синхронно, не сговариваясь, переглянулись. Судя по всему, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль – вот он, наш идеальный водила. Человек, который не просто умеет крутить баранку, а знает конкретно эту немецкую машину изнутри.

Правда, оставалась одна малюсенькая, но критически важная деталь. Сидеть за баранкой и отмолчаться на постах не получится, это подозрительно. Если фрицы зададут дежурный вопрос, шофёр должен что-то им грамотно гавкнуть в ответ.

Карась прищурился. Шагнул к машине, небрежно опёрся бедром о крыло и вкрадчиво поинтересовался:

– Слышь, Ильич… А скажи-ка мне, как у тебя с языком Гёте и Шиллера? По-немецки шпрехаешь?

Сидорчук растерянно посмотрел на капитана, потом на меня, словно не понимал, с хрена ли Мишка задаёт подобные вопросы.

– Дык… – почесал он затылок.

– Скажи что-нибудь на немецком, – перебил его капитан. – Что угодно.

Старшина пожал плечами и вдруг совершенно спокойно, с жёстким гортанным выговором, выдал:

– Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit!

Произношение у старшины было… может, не чисто берлинское, но настолько уверенное и правильное, что любой обзавидуется. Никакого тебе классического рязанского «хенде хох».

Челюсть Карася медленно поползла вниз. Впрочем, как и моя. Прежде вопрос лингвистических талантов Ильича не вставал, потому что не было необходимости. Он просто крутил баранку и вносил свой вклад в работу контрразведки на уровне шофёра. А тут вдруг такой сюрприз.

– Охренеть… – только и смог выговорить капитан. – Ильич, а ты чего так чешешь-то?

– Дык со школы, товарищи командиры, – скромно потупился Сидорчук, хотя в глазах его плясали смешинки. – У нас немецкий вёл настоящий немец. Из поволжских. Карл Фридрихович. Ох и лютый был старик, царство ему небесное! За неправильное произношение указкой по пальцам лупил так, что искры из глаз сыпались. Мы у него тексты наизусть зубрили. Вот и вколотил намертво. Я ихнюю грамматику и выговор до конца жизни не забуду. От зубов отскакивает.

Мы с Мишкой снова переглянулись. Только теперь в глазах капитана читался откровенный, нескрываемый восторг.

Это было то самое оперативное везение, которое вытаскивает даже самые безнадёжные комбинации. Водила, который разбирается в трофейной тачке и при этом говорит по-немецки так, что ни один полевой жандарм не докопается, – идеально. Просто тютелька в тютельку.

– Значит так, Ильич, – резюмировал я. – Радуйся. Бросай облизываться, готовь свою цацу к дальнему выезду. Поедешь с нами.

К Вадису мы пошли уже втроём, вместе со старшиной. Генерал выслушал доводы, посмотрел на Сидорчука, поморщился и утвердил без единого вопроса. По-моему, ему в тот момент уже было всё равно, четверо в группе будут или пятеро.

Ильич, получив разрешение начальства, немедленно принялся хозяйничать.

Первое, что он сделал, – снял в «Опеле» заднее сиденье. Потому что сразу после утверждения его кандидатуры на роль водителя понеслись технические вопросы, которые были так же важны, как и состав группы. Например – куда девать тол? Мы так-то не просто покататься едем, в итоге нашей прогулки эшелон должен быть уничтожен.

В багажник взрывчатку не сложишь. На постах могут проверить, даже невзирая на документы Раабе. Штурмбаннфюрер СД с пленным – это одно. Штурмбаннфюрер СД с двадцатью килограммами тротила в багажнике – совсем другое. Объяснить это будет сложно.

Сидорчук решил задачу за час.

Под задним сиденьем «Капитана», над выштамповкой под задний мост, обнаружилась полость. Старшина выстелил её ветошью, аккуратно упаковал туда шашки, переложил тряпьём и поставил сиденье обратно. Снаружи – сиденье как сиденье. Продавливается, пружинит. Ни один фриц не докопается.