
Полная версия:
Граф поневоле. Книга вторая
Баня стояла там же, где и в первый день, недалеко от воды. Чуть дальше начинались камыши. А из камышей торчало удилище.
– О как интересно… – тихонько высказался я себе под нос и двинул к неизвестному рыбаку.
Рыбаком оказался пацан лет десяти. Он сидел на корточках, гипнотизировал поплавок. Белобрысый, лохматый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, в свободных штанах и босой.
Собаки сорвались с места, подбежали к мальчишке и… радостно начали скакать возле него. Одна даже пыталась лизнуть в ухо.
Пацан, не оборачиваясь, отпихнул её локтем:
– Отстань, дурная. Спугнёшь.
На меня собаки так не реагировали. Хотя Аркашку знали со щенячьего возраста.
– Клюёт? – поинтересовался я.
Пацан обернулся. Увидел барина. Замер. Секунды три смотрел на меня, не мигая, как давеча Пров Матвеич. А потом в одно мгновение активизировался.
Удилище полетело в воду. Сам рыбак вскочил на ноги, метнулся к воде, вытащил кукан с рыбой и попытался затолкать его за пазуху. Расставаться с честно добытым уловом пацану явно не хотелось.
Рыба такому обращению не обрадовалась. Крупный линь, одиноко висящий на кукане, забился изо всех сил прямо под рубахой. Он так молотил пацана хвостом, что тот от каждого удара ойкал, взвизгивал и подпрыгивал на месте. Со стороны выглядело так, будто у малолетнего любителя рыбалки случился приступ падучей.
– Да успокойся. – Я поймал мальчишку за шиворот, тряхнул его легонько. – Успокойся, чего взметался?
Судя по всему, ловить рыбу в барском пруду тут считается преступлением.
– Барин! – Пацан рухнул на колени, прижимая к животу трепыхающийся улов. – Не губите! Я больше ни в жисть! Тятька выпорет!
– Тятька – это у нас кто?
– Тимофей! Кучер ваш!
Я посмотрел на пацана внимательнее. Белобрысый, вихрастый, тараторит без передышки. Ничего общего с Тимофеем. Хотя, если приглядеться, нос похож. И уши.
– Как звать? – Я отпустил мальчишку.
– Федька!
– Значит так, Федька. – Присел на корточки, чтобы не нависать над ним. – Рыбу оставь себе. Считай, барин дозволил. Тятьке ничего не скажу. Но уговор: я спрашиваю, ты отвечаешь. Честно.
Федька недоверчиво уставился на меня. Линь под рубахой, видимо, тоже прислушивался, потому что затих.
– Ей-богу? – шёпотом уточнил пацан.
– Ей-богу. Часто тут ловишь?
И вот тут Федьку прорвало. Причём так, что Сенька по сравнению с ним показался бы немым.
Выяснилось, что ловит он тут чуть не каждое утро. Затемно приходит, по тропке, через сад. Главное – до старого барина успеть. Старый барин кажное утро выходил вокруг пруда круги нарезать, и тогда Федька нырял в камыши и сидел там тихо, как мышь. Однажды так просидел целый час, ноги затекли, а линь сорвался. Во какой линь. Больше этого.
Видимо, природа в этом семействе соблюдала равновесие. Сколько разговорчивости недодала отцу, столько отсыпала сыну.
– Любопытно… – протянул я, внимательно рассматривая курносую Федькину физиономию.
Значит, пацан тут бывает каждое утро. И в день смерти графа тоже мог быть…
– А как сидел в камышах, видел что-нибудь интересное? Может, пару дней назад или три дня. Или… когда батюшка мой помер?
– Дык много чего! – оживился Федька. – Вот, к примеру, аккурат перед тем, как вы приехали, дня за два, барин на Наума Егорыча гневался. Страсть как гневался! Главное, ещё не рассвело толком, а они уже тут. Возле пруда оба появились. И барин так ругался, так ругался… «Выгоню!» – кричал. «Пойдёшь в Сибирь у меня!»
– Ого… А почему кричал? Из-за чего злился? – спросил я, пытаясь уложить в голове новую информацию.
А она, эта информация, была крайне любопытной. Уж кто-кто, а денщик себя позиционирует как самого преданного графу человека. И тут вдруг такой поворот. Да ещё Сибирь… Что же Наум сделал?
– Не разобрал. – Федька огорчённо шмыгнул носом. – Далеко было, да и камыш шуршит. Токма и расслышал про Сибирь. А! Ещё барин сказал: «Головой ответишь!» А Наум Егорыч стоял навытяжку и молчал. Барин потом плюнул и ушёл.
Любопытно, однако…
– Говоришь, перед моим приездом?
– Ага, – радостно согласился пацан. – А ещё за день до того Агафья Тихоновна бабу выводила. Нашу, столповскую. Рано-рано, ворота ещё заперты были. Через сад провела, по тропке, туды, где канава, и назад воротилась. И всё оглядывалась.
Я уставился на пацана, пытаясь понять, не врёт ли. Судя по вытаращенным глазам, очень вряд ли. Похоже, мальчишка рассказывал то, что было на самом деле.
Тогда назрел вопрос: это что за прикол такой? Наум срётся с графом перед моим приездом, Агафья баб каких-то в дом таскает. И всё это тайком. Потому что ни один из них, когда опрашивал Пряников, ничего подобного не рассказал. Особенно про посторонних.
Агафья натурально возмущалась, била себя в грудь и говорила, что в усадьбе, кроме тех, кто должен тут быть, никого не бывает. Да и денщик уверенно заявил исправнику, что последнее время Пётр Николаевич был спокоен, всё ждал приезда сына.
И это, ёшкин кот, ближний круг. А я ещё сомневался, мол, вряд ли они подходят на роль убийцы.
– Что за баба? – спросил пацана, стараясь не выдать своего очень сильного интереса.
– Не разглядел, – пожал плечами Федька. – Платок по самые глаза натянула.
– Так откуда ты решил тогда, что столповская? – удивился я.
– Барин… – Мальчишка посмотрел на меня как на слабоумного. – А кому тут ещё быть? Столпово рядом, стало быть, наша и есть.
– Когда это было?
Федька задумался. Сильно задумался.
– Дык… в середу. Али в пятницу. А может, в субботу… Я в тот день трёх карасей взял. Али это в другой день… когда двух?..
Восстановить хронологию событий по карасям нам не удалось. Пришлось двигаться дальше.
– Так, ладно… А ещё что-нибудь необычное видеть приходилось?
Мальчишка снова подвис, пытаясь сообразить, что именно барин считает необычным.
– Ну… – Он нахмурился, прикусил губу. Явно хотел угодить, чтобы Тимофей его потом за несанкционированную рыбалку не выдрал. – Маруська в баню с узлом ходила. Два раза. Заходила с узлом, выходила без. Енто странно? А ещё Дашку видал. Она утром из села прибегала. По тропке.
Я, если честно, прибалдел окончательно. Вот тебе и «мой дом – моя крепость». Шляются все куда хотят, и в основном ночью или под утро.
– Аркашенька-а! – донеслось со стороны дома. – Ты где, сокол мой?!
Я от неожиданности аж вздрогнул. Ну и от того факта, что нянька обо мне всё-таки вспомнила, тоже.
– Ладно, Федька. – Хлопнул мальчишку по плечу. – Как уговорились, отцу не расскажу. А ты вот что… Ходи спокойно рыбу ловить. Каждое утро, как и раньше. Только никому про то не докладывайся. И смотри по сторонам. Если увидишь, что спозаранку кто-то из дворовых снова туда-сюда шастает, мне расскажешь. Но! – Я строго посмотрел на мальчишку. – Сам никуда не лезь. Ясно? Давай так. Окно моей спальни знаешь?
– Конечно, как не знать-то, – удивился Федька. – Я в доме бывал, тятька несколько раз проводил. Агафья меня кашей кормила. Енто по праздникам было, старый барин разрешал.
– Вот и чудно. Значит, если что увидел, бегом несёшься к дому и бросаешь камешек в окно, пока не выгляну. Но делаешь всё тихо. Понял?
Пацан посопел немного. Потом кивнул.
Было ясно, что на самом деле ни черта он не понял, особенно зачем камнями в окно кидаться, но раз барин сказал, что так надо, значит, сомнений быть не может.
Я попрощался с Федькой и двинул обратно к дому, на Агафьин голос.
Ладно, чёрт с ним. С дворней разберусь потом: кто куда по ночам шляется и зачем. С Наумом тоже. А сейчас есть дела поважнее: долги, Куриловка и фамилия, которую везёт мне Гиацинтов.
Глава 4: Мёртвые сраму не имут. Живые – сколько угодно
Агафья обнаружилась на крыльце. Замерла, как статуя, уперев руки в бока, и смотрела на меня осуждающим взглядом. Взгляд был настолько осуждающий, что собаки, бегущие за мной следом, сначала сбились с шага, потом сбавили скорость, а потом вообще остановились и резко изменили направление. Выражения морд у обеих были крайне говорящие. Мол, прости, барин, но к этой бабке мы не пойдём.
Тут же возле крыльца стоял ещё один человек. Никанор Ильич Мухин собственной персоной. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край сюртука и выглядел, с одной стороны, счастливым, что в свете происходящих событий казалось абсолютно неуместным, с другой – изо всех сил старался казаться горюющим. От этого противоречия лицо помещика каждую минуту кривилось то в улыбке, то в страдательной гримасе.
– Аркашенька! – Стоило мне приблизиться, нянька заметно оживилась. – Вот. Гость к тебе. Видишь, прибыли с утра пораньше, чтобы графа-батюшку, заступника… – Агафья громко всхлипнула, утёрла одинокую слезу краем платка.
Затем бросила весьма выразительный взгляд в сторону Никанора Ильича. Мол, гнать надо таких гостей поганой метлой. Как, собственно говоря, и поступал папенька.
Мухин, не дожидаясь продолжения, сорвал с головы шляпу и тут же принялся кланяться.
– Ваше сиятельство! Осмелился-с! Чтобы, значит, первым-с. Чтобы в такой день не оставить-с…
Надо признать, если Мухин хотел произвести на меня впечатление своим ранним появлением, ему удалось. До выноса оставалось ещё часа три с лишним, на кой чёрт он припёрся настолько загодя, совершенно было непонятно.
– А в дом чего ж не прошли? – спросил я помещика, игнорируя сигналы няньки.
Мухин покосился на Агафью. Агафья – на Мухина.
– Пётр Николаевич дальше крыльца не пускали, – с достоинством сообщила бабуля. – Вот и я не пущаю. Порядок.
– Совершенно справедливо-с! – радостно закивал Мухин. – Порядок-с! Я и не в претензии…
– Агафья. – Я мрачно посмотрел на бабку. – Пусти. Негоже в такой день человеку отказывать в приёме. Он же с чистой душой и светлыми помыслами. – Обернулся к соседу. – Помыслы, надеюсь, светлые?
– Ой, какие светлые, Аркадий Петрович, – ещё энергичнее затряс головой помещик. – Еду, а сам думаю-с: что же ты, Никанор Ильич, с такими светлыми помыслами в столь трагичный для всех нас день…
Агафья еле слышно фыркнула себе под нос, затем глянула на меня так, будто ей только что сообщили крайне неприятную весть. Однако посторонилась. Медленно, с тем выражением лица, с каким, наверное, открывают городские ворота неприятелю.
Физиономия Мухина враз озарилась ещё большим счастьем. Видимо, он уже и не чаял когда-нибудь стать завсегдатаем дома Вельяминовых. Никанор Ильич взбежал на крыльцо, подскочил к дверям, замер на пороге. Сначала занёс ногу. Потом осторожно шагнул вперёд. Посмотрел вниз, проверяя, не уходит ли пол из-под ног, не разверзлась ли бездна, из которой сам Пётр Николаевич Вельяминов крикнет: «Пошёл прочь, сволочь бесхребетная!» Только после этого перенёс вес тела вперёд.
– Впервые-с, – прошептал он. – Столько лет по соседству – и впервые-с…
Пока Мухин наслаждался моментом, бестолковясь в дверях, я изучал его внешний вид. Сюртук на помещике был тот же, что и в прошлый раз, доставшийся от деда. Зато на рукавах появились широкие белые манжеты, нашитые поверх сукна, а с тульи шляпы свисал чёрный креп. Длинный, чуть не до пояса. Мой, над которым Агафья корпела полночи, на этом фоне смотрелся как ленточка на коробке конфет.
– Ишь, плерезы нацепил, – зашипела нянька мне в ухо. – Будто родню хоронит.
Что такое плерезы, я не знал. Но, судя по тону Агафьи, Никанор Ильич сильно перескорбел по графу.
Перво-наперво Мухин пожелал проститься с покойным. Отказать человеку в таком желании было бы совсем не по-христиански, так что пришлось вести его в гостиную.
Там Никанор Ильич показал, как надо правильно страдать по усопшему. Едва увидев гроб, он всплеснул руками, издал звук, похожий на скрип несмазанной двери, и зарыдал. Громко, от души, с подвываниями. Рыдал Мухин тоже почтительно, с «-с» на конце.
– Столп-с! Опора-с! На кого ж вы нас-с…
Молодой дьячок сбился с Псалтири, удивлённо уставился на соседа. Его коллега, что спал на лавке, приподнял шапку с лица, оценил ситуацию. Подумал, наверное, что привели какого-то юродивого, дабы тот исполнял роль плакальщиц. Убедился, что юродивый ему знаком, и опустил головной убор обратно, снова погрузившись в сон.
А вот Наум появлению Мухина точно не обрадовался. Денщик нахмурился, зыркнул на меня с осуждением, потом на соседа с негодованием. Взгляд у Наума был такой выразительный, что Никанор Ильич сбился на середине очередного рыдания. Следующий всхлип вышел у соседа на полтона тише, а ещё через один иссяк совсем. Стало понятно: настрадаться вдоволь Никанору Ильичу не дадут.
Наум, конечно, как и Агафья, выгнать неугодного старому графу помещика не сможет, но им и не надо. Они оба так пялились на Мухина, что тот, в поиске поддержки, начал тихонечко клониться на дьячка, стоявшего рядом с усопшим. Дьячок сделал крохотный шажок в сторону. Мухин тоже. При этом угол наклона Никанора Ильича стал ещё больше. Возникало ощущение, что он собирается прилечь служителю церкви на плечо.
Дьячок, не переставая читать, снова чуть сместился влево. Мухин, как загипнотизированный, сделал то же самое. Видимо, в этом доме сосед чувствовал себя спокойно исключительно рядом с тем, кого точно не выгонят. Но при этом Никанор Ильич даже и не думал уходить. Наоборот. Решительность его физиономии свидетельствовала о крепких намерениях во что бы то ни стало проводить графа.
Я понял: пора вмешаться, пока папенькины похороны не превратились в нечто крайне неприличное. Подхватил Мухина под локоток, оторвал его от дьячка и утащил в столовую.
Агафья, поджав губы, проследовала за нами. Почти сразу принесла чаю. Поставила чашку перед гостем с таким раздражением, что чай выплеснулся на блюдце. Мухин рассыпался в благодарностях и немедленно согласился – мол, так даже удобнее, с блюдца-то. Точно не обожжёшься.
На самом деле я, конечно, не только хотел убрать соседа подальше от папеньки, Наума и дьячка, но и намеревался порасспрашивать его обо всём, что этот слизень может знать. А он, несмотря на внешнюю придурковатость, явно любит пособирать всякую информацию, его совершенно не касающуюся.
– Утро нынче тёплое, – начал я разговор с нейтральной темы.
– Чудесное-с! – тут же затряс головой Никанор Ильич.
– Хотя к обеду, пожалуй, польёт.
– Непременно польёт-с! Я по колену чую.
– А может, и не польёт.
– Ни капли-с, – заверил Мухин без малейшей паузы на подумать. – Колено у меня, знаете, тоже не всегда угадывает.
М-да… С таким информатором дело может зайти в тупик. Однако я всё равно попробовал перевести беседу в нужное мне русло.
– Скажите, Никанор Ильич, а завод под Чернью большой?
– Огромный-с! – восторженно выдохнул Мухин. Потом, видимо, сообразил, что сам там ни разу не был, и осторожно добавил: – Или, может, средний-с.
Несколько секунд Никанор Ильич молчал, лихорадочно соображая, что бы ещё такое сказать, чтобы молодой граф видел в нём полезного человека, потом вдруг оживился.
– А немец-то-с! Тот, что с чертежами… Он ведь у Фрола дорогу под Чернь выспрашивал-с! Сам Фрол ему и растолковывал.
Вот это уже кое-что. Под Чернью варят сахар, значит, немец интересовался дорогой неспроста.
Мухин между тем отставил блюдце и вдруг заёрзал. Видно было, что человек собирается с духом.
– Ваше сиятельство… – начал он наконец, преданно глядя мне в глаза. – Не сочтите за дерзость-с. В такой день, конечно-с… Только ежели вы дело батюшкино продолжить изволите… Завод-с… Я бы-с…
Он запнулся, сглотнул и выпалил разом:
– Пятьсот рублей-с! Мои! Они ведь так и лежат-с. Пётр Николаевич не взяли. А вдруг вы-с…
Я задумчиво уставился на соседа.
Пятьсот рублей ассигнациями. Для постройки завода сумма смешная. Если только на гвозди. С другой стороны, мне понадобятся не только деньги. Компаньон может быть полезен в разных направлениях. Конечно, брать Мухина в полноценные партнёры точно не собираюсь, но некоторую выгоду с него поиметь, думаю, можно.
– Деньги ваши, Никанор Ильич, уж простите, погоды не сделают, – ответил я вполне честно. – Однако если хотите каким-то образом иметь отношение к будущему заводу, расскажите вот что. У меня во владениях находится небезызвестная вам пустошь. Очень она странная. Хочу понять, что с этой землёй не так. Нет ли у вас на примете человечка, который во всём этом разбирается?
– Как нету? Есть! Шурин-с! – Мухин даже привстал со стула. – Шурин мой! Он в земле первейший знаток-с! И в глине, и в камнях, и во всём, что там лежит-с!
Никанор Ильич начал вдохновенно рассказывать о родственнике, и вот что я смог выяснить буквально за пять минут. Шурин Никанора Ильича двадцать лет прослужил на Урале, на казённых заводах. По горной части. Чин у него имелся какой-то мудрёный, немецкий.
– Бергеш… бергеш… – Мухин запнулся, покраснел и махнул рукой. – Горный, в общем-с.
В отставке шурин уже лет пять и живёт у Мухиных. Вместе с камнями. Камни у него везде: в сундуках, на окнах, в шкафу вместо посуды.
– Супруга моя, сестрица его, плачет-с, – пожаловался Никанор Ильич. – В доме ступить некуда-с. Давеча в щах камень нашли-с. Он говорит – не его. А по глазам видать – его-с.
– Познакомите? – поинтересовался я, опять же небрежно, чтобы не выдать истинного интереса.
– Всенепременно-с! После похорон-с! – Мухин понизил голос. – Только вы, ваше сиятельство, с ним поосторожнее-с. Заговорит-с. Я один раз спросил, отчего булыжник серый. Три часа слушал-с. Много умных слов узнал, но отчего серый, так и не понял.
– Значит, после похорон всё обсудим, – подвёл я итог. – Устройте мне встречу с вашим шурином, а насчёт участия в строительстве завода мы с вами потом поговорим.
– Конечно! – Никанор Ильич приложил руку к груди. – Да я для вас… да я за вас…
Что именно за меня и для меня, я так и не понял: Мухина слишком распирало от нахлынувших чувств. Однако это неважно. Главное, что этот глуповатый человек приведёт мне специалиста, способного определить особенность пустоши.
Мы ещё полчаса поговорили. Уже больше ни о чём. Вернее, сам-то Никанор Ильич вещал весьма увлечённо, но я, если честно, не особо слушал. Там в основном речь шла о соседях и о сплетнях, которые в последнее время были на слуху. В моей голове уже выстраивалась схема действий на ближайшее время.
Отвлекли нас от беседы стук колёс и конское фырканье. Тут же в столовую влетел Сенька.
– Барин! Купцы прикатили!
Мухин подскочил на стуле, будто его кольнули шилом, и, на ходу поправляя креп, засеменил к дверям. Флюгер почуял новый ветер.
Я подошёл к окну, посмотрел во двор. Там и правда стало как-то непривычно людно.
У крыльца стояла знакомая коляска. Только кучер на этот раз был при чёрном кушаке и лицо старался держать соответствующее.
Первой на землю ступила Аграфена Кондратьевна. Лиловый шёлк сменился на чёрный, но рукава у платья остались такими же раздутыми, так что купчиха по-прежнему напоминала квашню. Траурную. Следом выбралась Клавдия Силишна, за ней Варвара Гордеевна. Обе с постными лицами и в чёрных кружевных платках.
Последним, неторопливо, вылез Гордей Силыч. Огляделся. Посмотрел на конюшню, потом на каретный сарай. Будто прикидывал, сколько тут чего осталось.
Помимо семейства имелась ещё одна особа, пока мне незнакомая. Она сидела на облучке, рядом с кучером, но как только Бутримовы выбрались из коляски, моментально спрыгнула и замерла у купеческой дочери за спиной. Так понимаю, что-то типа Сеньки, только в женском варианте. Служанка Варвары Гордеевны.
Выглядела девица весьма симпатичной. Лет двадцати, румяная, с длинной русой косой. Она отряхнула юбку, огляделась по сторонам. Взгляд у неё был живой и крайне… как бы это сказать… ну точно как у Сеньки.
Я ещё пару секунд пялился на прибывших, затем двинул из комнаты на крыльцо, чтобы встретить гостей.
Мухин, естественно, оказался первым. Он уже стоял возле ступеней и кланялся всем Бутримовым сразу, но строго по старшинству. Самый глубокий поклон достался Гордею Силычу. На Варвару Гордеевну у Никанора Ильича ушло три подряд. Видимо, на всякий случай. Вдруг она тоже окажется полезным человеком. Аграфене Кондратьевне и Клавдии Силишне достались скромные полупоклоны.
Моя неудавшаяся невеста на пресмыкательства Мухина никак не отреагировала. Она стояла с каменным лицом и смотрела в одну точку. Только на долю мгновения, когда у Никанора Ильича от усердия закружилась голова и он едва не улетел носом вперёд, уголки её губ еле заметно дрогнули. Совсем чуть-чуть. Варвара Гордеевна тут же прикусила губу и… наткнулась взглядом на меня. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом купеческая дочка быстро отвернулась.
Гордей Силыч неторопливо поднялся на крыльцо.
– Аркадий Петрович. – Поклонился он ровно как положено, ни больше ни меньше. – Ещё раз примите соболезнования. От всего семейства.
– Благодарю, Гордей Силыч, – кивнул я в ответ. – И за вино отдельно.
– Пустое, – отмахнулся купец. – Если понадобится помощь, всегда обращайтесь.
Мы снова как два дурака поклонились друг другу – Бутримов, видимо, по протоколу, я чисто машинально, – после этого гости двинули в дом. Впереди семейства семенил Мухин, который уже начал что-то активно втирать Аграфене Кондратьевне. Наверное, точно знал – эта его не пошлёт.
А вот Сенька замер истуканом. Он стоял и пялился на девицу с русой косой. Та в дом не торопилась, что-то тихонько говорила кучеру.
Арсений вдруг резко расправил плечи, выпятил грудь, а затем, высоко поднимая колени, будто самый настоящий петух, спустился к коляске.
– Здравствуйте вам, – солидно сообщил он девице. – Арсений. При барине состою.
Девица смерила его взглядом. С головы до ног.
– А я при барышне, – ответила она. – И что?
Сенька подумал.
– Дык… ничего.
– Ну вот то-то и оно, – усмехнулась русоволосая.
– Дунька! – донёсся с крыльца голос Аграфены Кондратьевны. – Шаль прими!
Девица сорвалась с места и рванула вслед за хозяевами.
Не успели Бутримовы войти в дом, как вдалеке раздался знакомый колокольчик. Правда, на этот раз он оказался подвязан. Видимо, из уважения к покойному. И звенел, только когда коляска подпрыгивала на колдобинах. Колдобин в Столпово хватало, так что уважение у Евсея Мартыновича вышло прерывистым.
Тройка въехала во двор, притормозила возле крыльца. Бутримовы, которые уже вошли, тут же резко подались назад. Видимо, встретить Пряникова лично Гордей Силыч счёл разумным и полезным. Сегодня графа хоронят, а завтра, глядишь, у тебя проблемы начнутся. С исправником надо дружить.
Евсей Мартынович выбрался из коляски, вытер лоб платком, снял шляпу, посмотрел на меня.
– Ну надо же, ваше сиятельство, вы на месте, – заметил он. – Похвально.
– Так похороны, – развёл я руками. Получилось вроде как с сожалением. – Вы проходите, проходите. Не стесняйтесь. Все свои.
– Свои, – согласился исправник, а потом весьма туманно добавил: – Это меня и беспокоит.
Пока Гордей Силыч приветствовал на крыльце Пряникова, явился ещё один «гость».
Во двор въехала самая настоящая телега. Правил ею бородатый мужик в рваной шапке, а в самой телеге, вцепившись обеими руками в борт, сидел Аристарх Львович Гиацинтов. В том же потёртом мундирном сюртуке, только с чёрной лентой на рукаве. Телега ещё катилась, а регистратор уже соскочил на землю, чуть не упал, выровнялся и закричал на весь двор:
– Аркадий Петрович! Друг мой! Примите соболезнования от ближайшего, смею сказать, вашего друга!
Гиацинтов оказался крайне исполнительным малым. Я сказал ему не скрывать нашего знакомства, так он мои слова понял буквально. Решил кричать об этом на всё имение.
Естественно, после такого заявления все, кто был на крыльце, заметно оживились. Даже Аграфена Кондратьевна выглянула на улицу, а из-за её спины тут же высунулся Мухин. Они оба внимательно посмотрели на Гиацинтова, решая, достоин ли их внимания явившийся господин. Потом, видимо решив, что точно не достоин, оба снова исчезли в доме.
– Однако… – протянул задумчиво Пряников. – Я и не знал, Аркадий Петрович, что несколько встреч с господином Гиацинтовым так скоро и так неожиданно превратились в приятельские отношения…
Сказано это было вполне благодушно. Только глаза у исправника оставались цепкими.
– Так ведь горе, Евсей Мартынович, людей сближает, – скорбно вздохнул я. – Вот и мы с вами, глядишь, скоро подружимся. Третий день подряд видимся.
Пряников на секунду задумался. Видимо, представил, по какому поводу можем увидеться в четвёртый раз.
– Не приведи Господь, – искренне ответил он.
Аристарх Львович тем временем взлетел на крыльцо. Поклонился исправнику, Бутримову. Затем так же шустро спустился вниз, поклонился мне. И зашептал, не разгибаясь, куда-то в район моего пупка:
– Всё при мне-с. Как обещался-с.
После чего похлопал себя по груди. Под сюртуком громко, на весь двор, хрустнула бумага.

