Читать книгу Граф поневоле. Книга вторая (Павел Ларин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Граф поневоле. Книга вторая
Граф поневоле. Книга вторая
Оценить:

4

Полная версия:

Граф поневоле. Книга вторая

А Пётр Николаевич молодец. По уму сделал. Взял для производства землю, которую никто достать не сумеет. Ну, кроме Аркашки. Может, он потому и вызывал сына? Не только ради женитьбы, но и ради документальных тонкостей, связанных с землёй?

В любом случае ситуация налаживается. Ещё с долгами разберусь, и вообще отлично будет. Чёртов управляющий был прав. Завод до ума надо довести. А тут, как ни крути, требуются деньги.

В Столпово въехали в сумерках. Колокольчик сработал лучше любого глашатая. Когда подкатили к усадьбе, на крыльце уже собралась вся дворня.

Первой, разумеется, была Агафья. Увидела тарантас, потом тройку исправника и, судя по выражению лица, мгновенно сложила в голове картину: Аркашеньку везут под конвоем. Старуха слетела со ступеней с такой прытью, что Наум, стоявший рядом, только руками развёл.

– Не отдам! – заголосила она. Встала между тарантасом и тройкой, раскинув руки. – Не дам дитё! Ирод! Стервец!

Последние два слова, если я правильно понимаю, предназначались господину исправнику. Причём сказаны они были вслух. В лицо. Какая, однако, бесстрашная бабка…

Пряников даже бровью не повёл. Приподнял шляпу, кивнул старухе так любезно, будто она пожелала ему доброго вечера, и повернулся ко мне.

– Доставил в целости, ваше сиятельство. До завтра. На похоронах буду. А покуда, сделайте милость, из имения ни ногой. – Он помолчал. – Очень надеюсь на ваше благоразумие. Есть опасение, что покойники множатся как грибы после дождя не просто так. Думаю, это связано именно с вами. Стоит вам с кем-то поговорить – и вот, пожалуйста, держите свежеубиенный труп. Не хотелось бы вслед за Петром Николаевичем Аркадия Петровича отпевать. Сильно не пойдёт на пользу репутации Епифанского уезда. Ежли у нас графья будут аки мухи изо дня в день…

Исправник многозначительно замолчал.

– Учту, Евсей Мартынович, – кивнул я в ответ.

Пряников махнул кучеру. Тройка рванула с места так, будто за ней гнались. Колокольчик наконец зазвенел как положено – заливисто и часто – и через минуту стих за поворотом.

Агафья опустила руки. Посмотрела на меня, убедилась, что Аркашенька цел, сидит в тарантасе, никто его в острог не тащит, преступником не объявляет. Затем нахмурилась и уставилась на Сеньку, как на врага народа.

– Ты где барина таскал, супостат?! – грозно спросила она. – Ночь на дворе! Ужин третий раз грею!

– Дык заблудились мы, Агафья Тихоновна! – с ходу выпалил Сенька.

Старуха на мгновение задумалась.

– Барин заблудиться не может, – рассудила она. – Значит, ты завёл!

И потянулась к Сенькиным вихрам. Сенька взвизгнул, выскочил из тарантаса, рванул в сторону пруда. Бабуля, недолго думая, подобрала юбки и понеслась вслед за ним.

Пока Агафья гоняла по двору слугу, я поднялся на крыльцо, двинул в спальню. Хотелось уже расстегнуть треклятый сюртук и вытащить тетрадь Сычёва. Пока она мне на пузе мозоль не натёрла.

Пользуясь Сенькиным отсутствием, быстро переоделся, тетрадку сунул под подушку. Постоял, поглядел на кровать, потом матернулся и вытащил обратно. Снова спрятал под сорочку. В этом доме ничего без присмотра оставлять нельзя. Опять какая-нибудь Дарья придёт постель стелить – и всё, тетрадка станет достоянием общественности.

Затем спустился вниз.

Так-то очень сильно хотелось есть. Аж в желудке урчало. Пока Пряников поглощал пироги мельника, я старался лишний раз не двигаться, чтобы не выдать спрятанную финансовую документацию управляющего. А до появления исправника вообще еда мало волновала.

Ужином Агафья кормила меня под личным присмотром. Причём на этот раз категорически настояла, что барин должен есть в столовой, а не в кухне, как крестьянский сын. Нянька стояла над душой, подкладывала то кашицы, то хлебушка и по десятому разу выясняла, не обидел ли Аркашеньку «стервец».

Кашица, кстати, огорчила особенно сильно. Во-первых, это была не та, утренняя, что готовит Наум, а во-вторых, я бы с огромным удовольствием откушал мясца. О чём и сообщил няньке. Оказалось, нынче какой-то там Петров пост, и все порядочные православные об этом знают. Поэтому «какое ж мясцо, голубчик», кушайте, что подали.

Сеньки пока нигде не было видно. Видимо, пережидал бурю.

Уйти удалось только через полчаса. Сказал, что устал, валюсь с ног и хочу спать. Агафья перекрестила меня, пообещала разбудить затемно, потому как завтра хоронить батюшку, и наконец-то отстала.

В комнате первым делом запер дверь. Потом зажёг свечу, поставил на стол и только после этого вытащил из-под рубашки тетрадь Сычёва.

Начал с расписок. Их оказалось двенадцать штук. И уже на первой я, признаться, подвис.

«Взял у Прова Матвеева сына сто рублей ассигнациями. Обязуюсь вернуть. Аркадий Вельяминов».

Число третье июня. И тот самый росчерк на последней букве. Витиеватый, как поросячий хвост.

Вторая – опять сто. Третья – пятьдесят. Четвёртая – сто пятьдесят, с припиской: «к Рождеству непременно». Остальные в том же духе. Всего вышло шестьсот сорок рублей.

Вот, значит, как оно работало. «Пров Матвеич, дай сто рублей, батюшке не сказывай». Пров Матвеич и давал. Только не по доброте душевной, а под расписочку. Фрол Игнатьевич держал Аркашку на крючке за тридцать восемь рублей с полтиной. Пров Матвеич – за шестьсот сорок.

Барчук рано или поздно станет барином. А новому барину очень не захочется, чтобы бывший управляющий показывал кому-нибудь такие бумажки.

На остальных расписках стояли другие фамилии. Заполнены бумаги были одним почерком, а вместо подписи стоял крест. Сразу за уточнением, что ввиду неграмотности такого-то и такого-то руку приложил Пров Матвеев сын. Видимо, это были долги крестьян из Пронино.

Расписки я сложил стопочкой, отодвинул в сторону. Потом взялся за тетрадь.

Пров Матвеич, надо отдать ему должное, был аккуратистом. Сказывалась писарская выучка. Каждая запись с новой строки. Слева число и месяц, справа сумма, посередине пара слов. Только слова эти он писал не для людей, а для себя. Так, чтобы самому было понятно, а остальным – нет.

Первые страницы оказались скучными. Овёс, сено, кому-то три рубля, от кого-то пять. Мелочь. Видимо, это и было то самое воровство «по-божески», про которое рассказывал Сенька.

А вот с прошлой осени начиналось интересное. Только читать это «интересное» с наскока не получилось. Сначала нужно было понять, как Пров Матвеич вообще вёл свой счёт. В прошлой жизни я перелопатил сотни чужих гроссбухов и усвоил одно простое правило: пока не разобрался в системе, цифры ничего не значат. Можно хоть до утра на них пялиться.

Записи шли на обеих страницах разворота. На левой – одни, на правой – другие. Что из этого приход, а что расход, Пров Матвеич, разумеется, не подписал. Зачем? Он-то и так знал.

Я полистал назад, к прошлому лету. И почти сразу наткнулся на знакомое.

Правая страница. «Июня 3. Арк. П. – 100».

Вытащил из стопки первую Аркашкину расписку. «Взял у Прова Матвеева сто рублей…» Число – третье июня. Сошлось. Проверил вторую. Тоже сто, тоже на правой странице, и число совпадает. Третья – пятьдесят. Четвёртая – сто пятьдесят. Все семь расписок нашлись в тетради, и все справа. Ну вот и ладно. Значит, справа Пров Матвеич записывал то, что отдал.

Для верности сверил и мужицкие. «Кузьм. – 5» стояло справа. А через месяц, уже на левой странице: «От Кузьм. – 6».

Дал пять, получил шесть. Пров Матвеич, оказывается, ссужал деревню под проценты. По рублю с пятёрки за месяц. Не всякий ростовщик так берёт.

Ладно. Принцип понятен. Слева – пришло, справа – ушло. К тому же слева почти в каждой строке стояло «от». От Кузьмы, от Митрохи, от кого-то ещё. Теперь можно и за осень браться.

Снова вернулся к последним записям. Левая страница. «Сент. 18. От Т. за чел. – 300».

Пришло, стало быть. Триста рублей. Сумма для Прова Матвеича огромная. Если не считать Аркашкиных сотен, крупнее двадцати рублей у него до этого ни одной записи не попадалось.

Кто такой Т., совершенно непонятно. А вот «чел.»… Челобитная? Челнок? Человек? Хотя за челнок триста рублей никто не даст, даже в Пронине. Челобитную Пров Матвеич, конечно, написать мог, писарь всё-таки. Только кто ж за неё триста платит?

Человек… «Я человека привёл, как велено было». Это сегодня сказал сам Пров Матвеич, прежде чем схватиться за сердце. И приятного господина из Тулы к батюшке привёл он же. Осенью. Аккурат вскоре после того, как Аркашка уехал в Петербург.

Похоже. Очень похоже. Только «похоже» – это ещё не «так и есть». Пока просто запомнил.

Дальше, весь октябрь и ноябрь, почти каждую неделю повторялось одно и то же. На правой странице: «Зем. – 3». На левой, тем же числом: «От Т. за пл. – 10».

Тут я крепко задумался. Три рубля ушли какому-то «Зем.». Десять пришли от того же Т. «за пл.». Выходит, Пров Матвеич что-то покупал за три рубля и в тот же день отдавал этому Т. за десять. Восемь раз подряд.

Что бы это могло быть? Плуг? Платок? Плетень? За плетень десять рублей – чистой воды грабёж.

А потом мне вспомнился Гиацинтов.

«Он прошлой осенью к землемеру нашему уездному наведывался, чуть не всякую неделю. Копии со старых межевых планов просил».

Землемер. «Зем.» Планы. «Пл.»

Если так, то Сычёв платил землемеру по три рубля за копию, а тому самому Т. продавал её за десять. И никакого батюшкиного приказа, на который он ссылался в присутствии, скорее всего, не было.

С декабря записи на левой странице поменялись. Теперь раз в месяц, ровно, как жалованье: «От Т. – 50». Без всяких пометок. Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май.

А по зиме батюшка Прова Матвеича выгнал. Значит, неизвестный Т. платил бывшему управляющему уже после того, как тот потерял место. За что? Тетрадь не говорила. Может, за молчание. Может, за то, что Пров при деле остался, только при другом. А может, вперёд, за то, что ему ещё предстояло сделать. Явно не за красивые глаза. Глаза у Прова Матвеича, насколько я помню, были совиные. Там и копейки не дашь.

И последняя запись. Левая страница. Двадцать шестое мая. Неделя назад.

«От Т. – 150. К.»

Снова пришло. И снова от Т. Только теперь с какой-то «К».

Корова? Сто пятьдесят за корову – это надо очень любить коров. Котлы? Котлы, если верить Прову Матвеичу, заказывали в Туле, и платил за них батюшка, а не неведомый Т. своему человеку. Кубышка? Сама себе? Глупость.

Куриловка. Сегодня днём Пров Матвеич очень настойчиво уговаривал меня её продать.

Если «К.» – это Куриловка, то неделю назад за мою будущую подпись уже кто-то заплатил. Батюшка был жив, а Аркашка ещё трясся по дороге из Петербурга. Значит, кто-то заранее знал, что молодой граф вот-вот явится, и готовил ему покупателя.

Тут я себя одёрнул. Слишком много «если». Ещё немного, и настоящий роман сочиню. Мне нужны не романы, а факты.

Факты пока были такие. Через тетрадь Прова Матвеича прошли деньги одного человека, которого он обозначал буквой «Т». В сентябре крупно. Осенью – за что-то, что покупалось у некоего «Зем.». Потом каждый месяц. И неделю назад ещё сто пятьдесят. Всё.

Для порядку сложил на чистом листе всё, что пришло от Т. Триста. Восемьдесят. Триста. Сто пятьдесят. Восемьсот тридцать рублей.

В шкатулке Прова Матвеича писарь насчитал восемьсот сорок. Цифры почти совпадали. Хотя напрямую одно с другим, конечно, не сложишь. Пров и Аркашке ссужал, и мужикам, и дом себе отстроил. Совпадение? Может быть. Но цифру я запомнил.

Кто такой Т., тетрадь, разумеется, не говорила. Вариантов у меня имелось немного. Тула. Господин из Тулы. Поверенный из Тулы. Тимофей. Трам-тара-рам. Чёрт его знает!

Что ж, остаётся дождаться завтрашнего дня. На похороны приедет Гиацинтов. С фамилией тульского поверенного. И если эта фамилия начинается на «Т»…

Ладно. Завтра и посмотрим.

Тетрадь и расписки я убрал в батюшкину шкатулку, к матушкиным драгоценностям, и запер. Ключ повесил на шнурке на шею.

Только задул свечу, как в дверь тихонько поскреблись.

– Барин, – донёсся шёпот. – Энто я. Караулить буду. Мало ли.

Следом что-то звякнуло. Судя по звуку, кочерга. Потом зашуршало: Сенька устраивался у двери.

Через две минуты из коридора раздался храп. Караул заступил на пост.

Глава 3: Кто рано встаёт, тому Бог подаёт

Разбудить меня Агафья обещала затемно. Обещание своё старуха сдержала. Правда, вышло у неё не совсем так, как задумывалось.

Сначала в коридоре что-то тяжело грохнулось об пол. Следом звякнуло железо, и на весь дом заорал Сенька:

– Караул! Убивец! Держу-у!

– Пусти, ирод! – заголосили ему в ответ. – Пусти, окаянный, кому говорю!

С кровати я слетел раньше, чем успел толком проснуться. Схватил со стола подсвечник, крутанул ключ в замке и рванул дверь на себя.

На полу в коридоре валялась оброненная свеча. Слава богу, потухшая. А то нам только пожара сейчас не хватало. Рядом со свечой в обнимку барахтались Агафья и Сенька. Слуга одной рукой вцепился старухе в рукав, второй держал кочергу. Замахнуться, правда, так и не решился. Видимо, убивец в темноте показался ему подозрительно мелким. Агафья молотила Сеньку кулачком по спине и требовала свободы.

Что именно произошло, догадаться было несложно. Спал Сенька на этот раз не сидя, как вчера, а лёжа. Поперёк порога. Чтобы убийца, если явится, наверняка об него споткнулся. Убийца не явился. Явилась Агафья.

– Доброе утро, – сказал я и опустил подсвечник.

Сенька замер, разглядел, кого именно поймал, охнул и выпустил рукав. Кочерга второй раз загремела по полу. Агафья поднялась, одёрнула юбку, поправила платок и только после этого развернулась к слуге.

– Ты пошто, ирод, под дверью разлёгся?! – накинулась она на Сеньку.

– Дык караулю! – с достоинством ответил тот, поднимаясь следом. – Барина!

– От кого?!

– От убивца!

– Это я, стало быть, убивец?! Ты что ж, чертяка окаянный, по голосу не признал? Я ж кричала!

Сенька задумался. Причём всерьёз, по-честному, будто ему загадали загадку.

– Почём мне было знать, Агафья Тихоновна, – рассудил он наконец. – Темно. Наступили. Навалились. Хрипите. Убивец, поди, так же ходит. А кричать, знаете, это вовсе не оправдание. А ну как убивец попался хитрый и специально вашим голосом ругается?

– Я хриплю?! – возмутилась бабка.

Из всего Сенькиного монолога она обратила внимание только на эту деталь.

Арсений на всякий случай выставил кочергу перед собой и молча сдал на несколько шагов назад. Наверное, расценил: сейчас лучше ничего не отвечать. Всё сказанное им будет использовано против него.

Я глянул в окно в конце коридора. Небо за стеклом едва начинало сереть. Даже петухи, и те ещё помалкивали. Зашибись. Петухи спят, а барин уже проснулся.

– Агафья, который сейчас час? – спросил я старуху демонстративно недовольным голосом.

– Так утро уже, Аркашенька, – удивилась она, мгновенно забыв про Сеньку. – Вставать пора, голубчик. Батюшку хоронить надобно.

Утро, по моим прикидкам, ещё и не думало наступать. Часа четыре ночи, не больше. Сейчас светает рано, но Агафья, судя по всему, решила опередить солнце. Из принципа. Хотя батюшка так-то уже никуда не торопится. Вот ведь неугомонная бабка.

– А вынос когда? – поинтересовался я опять же с намёком. Мол, на кой чёрт так рано поднимать на уши весь дом?

– Часу в девятом. Как отец Никодим придёт, понесём батюшку в церкву. Там обедня, а опосля и отпевание, – совершенно игнорируя мои намёки, ответила нянька.

– Зачем же вставать сейчас?

– Положено, – отрезала она.

Против «положено» аргументов у меня не нашлось.

Только после этого я заметил на полу, рядом со свечой, что-то тёмное. То ли свёрток, то ли скомканные вещи. Агафья подхватила это, отряхнула и, не спрашивая разрешения, понесла в комнату.

– А ты чего встал, чучело? – бросила она через плечо Сеньке. – Воды тащи барину. Умываться.

Тёмное оказалось сюртуком и шляпой. Траурного платья у Аркашки отродясь не водилось, так что Агафья выбрала из графских запасов сюртук потемнее, а на шляпу нашила чёрный креп. Судя по красным глазам старухи, шила она полночи.

Пока Сенька бегал за водой, нянька загибала пальцы, рассказывая мне план на день:

– Отец Никодим к обедне велел быть. Могилу мужики ещё вчерась докопали. Кутью Маруся с вечера поставила, кисель сварили. Вино твоё, соколик, купецкое в леднике стоит. Ключ у меня. – Агафья похлопала себя по боку. – А то мужики раньше времени помянут. Им только дай волю.

Договорить старухе не дали: вернулся Сенька с кувшином. Кочергу он так и не выпустил, держал её под мышкой. Видимо, считал, что караул пока никто не снимал.

Одевался я под присмотром этой парочки. В присутствии Агафьи пришлось согласиться на помощь слуги. Потому как моя попытка сделать всё самостоятельно вызвала у няньки категорическое неприятие. Она заявила, что в Петербурге могу хоть на голове ходить, в «ентой столице нынче одни нехристи, чего только не удумают», а дома «увольте, пущай всё как положено».

Минут через десять процесс подготовки к траурному выходу был окончен. Рассмотреть себя со стороны возможности не имелось. Все зеркала в доме Агафья ещё во вторник завесила. Но Сенька мой внешний вид оценил максимально высоко.

– Красавец, барин! – Слуга отступил на шаг и восхищённо цокнул языком. – Чисто жених!

Агафья тут же, без малейшей задержки, отвесила ему подзатыльник.

– Типун тебе на язык! Батюшку хороним, а он – жених!

Потом помолчала, подошла ближе, начала поправлять мне ворот.

– Бутримовы, кстати, будут, – сообщила она уже совсем другим тоном, будто речь идёт о чём-то незначительном. – Вчерась от купца посыльный прибегал. Всем семейством, говорит, приедут.

Я покосился на старуху. Выражение лица у неё было такое, будто вовсе не она только что лупила Сеньку за «жениха». Пожалуй, бабуля ничуть не меньше почившего графа желала сосватать Аркашку купеческой дочке.

– Ты бы пригляделся, соколик, – тихонько бубнила Агафья, продолжая мучать воротник. – Варвара Гордеевна, она-то девица приличная. С хорошим приданым опять же. Год траура впереди. Так оно, может, вы бы… ну не знаю… на охоту съездили бы с батюшкой её. А там можно и на ужин их пригласить…

– Ага… – тихонько буркнул Сенька. – Значит, мне за сюртук досталось, а сама…

– Агафья… – Я поймал бабкины руки, осторожно убрал их от своей шеи. – Ты же знаешь, какой из меня охотник. Вот так невзначай подстрелю вместо кабана Гордея Силыча – будет потом веселье. Спасибо за заботу, однако давай мы эту тему пока закроем.

Бабуля насупилась, но замолчала.

Вниз мы спустились втроём. Сенька с кочергой замыкал шествие.

Гроб стоял в гостиной, на столе под образами. Вокруг горели свечи. Над гробом бубнил уже другой дьячок, помоложе. Прежний храпел тут же, на лавке у стены, накрыв лицо шапкой. Храпел, к слову, тоже на одной ноте. Мастерство, как говорится, не спрячешь.

У изголовья стоял Наум. В старом мундире, застёгнутом под самое горло, при медали на голубой ленте. Стоял навытяжку и смотрел перед собой. Судя по всему, стоял он так не первый час.

Пётр Николаевич лежал в парадном мундире, при орденах, как Агафья и хотела. Лицо у графа даже теперь оставалось недовольным. Будто сейчас откроет глаза и спросит, где сын шлялся весь день.

Что полагается делать в таких случаях, я представлял слабо. В прошлой жизни мне уже приходилось хоронить близкого человека, но тогда специальное агентство приехало, всё сделало, и никаких дьячков, кстати, не было. Домой тоже никого не привозили. Поэтому решил просто постоять рядом.

Выдержал минут десять. Затем у меня вдруг резко обнаружился СДВГ. Начал переступать с ноги на ногу, вертеть головой, вздыхать. Причём всё это лезло из моего нутра само собой. Думаю, дело в том, что хоронить предстояло совершенно чужого человека, на которого мне как бы немного плевать. Ну и, возможно, Аркашкино тело не желало стоять на месте и ничего не делать. Бывший хозяин был у него крайне активный товарищ.

Когда дьячок покосился на меня с неодобрением в третий раз, а нянька выразительно шмыгнула носом, утирая слёзы, стало понятно: надо валить. К нынешней репутации не хватает только добавить слух, что граф Вельяминов у гроба папеньки прыгал на месте как стрекозёл и всем своим видом демонстрировал желание побыстрее предать отца родного земле.

Я сделал максимально печальное лицо – мол, так мне больно и переживательно, что сердце сейчас разорвётся, – перекрестился и начал медленно пятиться к выходу. Удалось даже выдавить слезу. Единственное – задержался возле Наума.

– Ты всю ночь не спал, что ли? – тихо сказал я. – Иди приляг. Хоть на час.

Денщик упрямо мотнул головой, на меня даже не глянул. Смотрел исключительно на восковое лицо графа:

– После, ваше сиятельство.

– Ну после так после, – кивнул я и вышел из комнаты. Хотелось вдохнуть свежего воздуха: от запаха свечей начала кружиться голова.

Чёртов Аркашка. Блажной какой-то. Ладно, вид крови не нравится, теперь-то отчего плохо стало?

На крыльце было зябко. Двор пустой, ворота закрыты. До выноса оставалось очень до хрена, и что делать всё это время, я вообще не имел понятия.

Для начала минут двадцать посидел на ступенях. Потом понял, что все пять часов так не просижу. Во-первых, задница не казённая, во-вторых, того и гляди появится Агафья и снова утащит меня в дом. А мне к мёртвому графу сильно не хочется возвращаться. Всё-таки не моё это – изображать скорбь там, где ею и не пахнет.

В итоге решил пройтись, изучить более детально усадьбу. Хозяйским глазом. Дом и баню я уже видел, всё остальное оставалось тёмным лесом.

К тому же имелся вопрос посерьёзнее. Наум уверял, что ночью чужой сюда не войдёт: ворота заперты, собаки спущены. Проверить лично, так ли тут всё неприступно, лишним не будет.

Спустился с крыльца. Из-за угла дома тут же вылетели две давешние псины. Разогнались было, но признали барина, сбавили ход и пристроились рядом, виляя хвостами. Так втроём и двинули на обход. Почётный караул, не иначе.

Начал с ворот. Добротные, дубовые, в полтора человеческих роста. Изнутри их держал засов толщиной с мою руку. От ворот в обе стороны тянулся частокол из заострённых брёвен. Перелезть, конечно, можно. Особенно если очень надо. Только по эту сторону тебя встретят собаки, которые не будут так любезны, как сейчас.

Конюшня стояла справа от ворот. Длинная, бревенчатая, с сенником под крышей. Внутри я насчитал десять стойл. Лошадей – две. Те самые, Тимофеевы, на которых мы мотались по всему уезду. Они повернули ко мне головы, посмотрели без малейшего интереса и снова уткнулись в кормушки.

Восемь пустых стойл. Восемь лошадей, которых нет. Над одним стойлом ещё висела дощечка с вырезанной ножом кличкой: «Буян». Куда делся Буян, гадать не приходилось. Туда же, куда и лес.

В каретном сарае ситуация повторилась. Внутри стояли старые сани, рассохшийся возок и дрожки без одного колеса. Зато на земляном полу отчётливо виднелась колея от широких колёс. Была здесь когда-то вещь посолиднее нашего тарантаса. Была и уехала. Видимо, вслед за Буяном.

Дальше пошло быстрее. Людская изба с закрытыми ставнями. Пустой флигель с заколоченной дверью. Скотный двор, где три коровы при моём появлении замычали так возмущённо, что я сразу предпочёл ретироваться от греха подальше. Амбары под замками. Ледник – земляной холм с дверцей, из-под которой тянуло холодом. Там, надо думать, и стояло купеческое вино.

Хозяйство, в общем, напоминало один завод, который я спасал в девяносто восьмом. Снаружи выглядит прилично, солидно, внутри распродано всё, что можно увезти. Как ещё коровы целы остались.

За амбарами начинался сад. Яблони, вишни, кусты крыжовника, грядки. И вот тут обнаружилась интересная вещь. Частокол, такой надёжный у ворот, до сада не доходил. Упирался в угол амбара и на этом заканчивался. Дальше границу усадьбы обозначала канава, заросшая ивняком. Канава, к слову, не такая уж глубокая. При желании можно перебраться.

Тропинка, ведущая от дома, у канавы сворачивала к пруду. На противоположной стороне начиналась другая. Узкая, утоптанная до твёрдости. То есть ходили по ней не раз и не два. Судя по всему, эта дорожка вела в Столпово.

Зашибись, конечно, логика у Наума. Никто, говорит, не попадёт. Ну да, через ворота, может, так и есть. А если из села дойти до канавы, перебраться через неё, как раз окажешься на территории усадьбы. Заходите, люди добрые, берите что хотите. Единственная надежда – собаки. Если сунется чужой, поднимут лай. Наверное.

Я постоял, посмотрел на тропинку. Потом на собак. Собаки посмотрели на меня. Вид у них был совершенно невинный.

После недолгих раздумий двинулся к пруду. Решил сначала обследовать всё там.

Солнце к этому времени уже лениво выползло на небосклон.

bannerbanner