Советская повесть. История одной семьи

Сестры почему-то ненавидели друг друга, и это сохранилось неизменным в течение всей жизни. Ирина Николаевна называла Наталью не иначе как - ах, ваша любимая дочка, и так ее называла до самого конца.

В детстве Ирина Николаевна занималась в секции художественной гимнастики, даже получила какой-то разряд и сохранила выправку в течении всей жизни. Она рассказывала как к ним приходил тренер спортивной гимнастики, и говорил их тренеше: -Пришел на твоих девочек посмотреть, после моих лошадей.

В старших классах и в институте она много путешествовала по Молдавии, Крыму и горам Кавказа.

А Танюха уже позже уехала из Кишинева в Израиль. Как будто ее увели с переулков под платанами, увели за собой не спрашивая.

5

В Кишиневе в лаборатории, где проходила практика, начальницей была лихая еврейка. Через лабораторию, в старинном здании в центре Кишинева, где окна в толстенных стенах были в форме арок, шла вереница молодых девочек, которых Эмилия Марковна сама отбирала и направляла учиться в Ростов или в Москву, если кандидатка не оказывалась полной дурой, были и такие. В отделе кадров завода, где служил отец, Ирина Николаевна виделась с Юлей Шульгиной у которой был официальный диагноз шизофрения. Она была в десять раз умнее и энергичнее остальных вместе взятых теток в отделе, оставалась на рабочем месте в гулком помещении конторы до десяти-одиннадцати вечера, и утром приходила раньше всех. В больнице Юля лежала раз в год, но оставалась очень умной, много знающей и юморной, очень интересно, ничуть не заумно, всегда к месту рассказывала про живопись, так что можно было заслушаться. То есть вроде бы до этого жизнь предлагала много открытий и за каждым поворотом ждало что-то удивительное. То есть не то, что Юля была сумасшедшей, а она просто была умным, неординарным человеком, и знакомство с ней было как открытие чего-то удивительного. Впереди ждала Москва, или Ростов, или что-то еще.

В первые год-два после выпускного школьные товарищи еще не разъехались. Весь прежний школьный мир сохранил свой порядок, с которым они и не предполагали когда-либо расстаться. Поэтому компания, которая сложилась еще в школе, продолжала встречаться и вместе ходить в походы. Олег, бывший заводилой и раньше, к концу школы ходивший уже на республиканские мероприятия, продолжал собирать команду в походы, а остальные держались так, как будто обычай ходить вместе и не думал прекращаться.

Они собирались на вокзале, в походной одежде, с рюкзаками, термосами, палатками, лыжными палками. Нужно было встретиться, сложить вещи там где они не будут никому мешать, дождаться остальных, узнать расписание поезда или автобуса, поесть попить, сходить в туалет. Они ехали поездом, пересаживались на автобус где-то на дальней станции.

Потом добирались на попутках. В Крым, Абхазию, Кабардино-Балкарию. Все молодые, они не знали усталости, и каждое путешествие обещало открытие. Их не брало вино. Домашним вином угощали в деревенских домиках, где наливали из оплетенных бутылей. Оно не брало, так как молодой организм сжигал хмель. Обычно ходили в несложные походы, не требующие тщательной подготовки. Но иногда выбирали, даже и вполне серьезные маршруты, которых много было, скажем, в горах Абхазии. Маршруты, которые длились по несколько дней без выхода к людям, через перевалы или по высокогорным районам.

Шар обладает абсолютной формулой, к которой сводима форма любого объекта, по мере утрачивания индивидуальных особенностей. Такие особенности передают развитие этого предмета в его эволюции, а эволюция это отклонение от идеала. Молния как шар света, это сгусток радости, силы, концентрации бесконечных смыслов. Шаровая молния, это объект, про который никто ничего не знает. Абстракция, возникшая как синтез. Такой свидетель как струйка песка уходящего между пальцев в песочнице. Или опавший высохший лист. То есть лишь намек на свидетеля, которые ничего не скажут.

Они прошли подготовку, поэтому готовили рюкзаки тщательно. С собой, помимо сала и концентратов, брали еще лук и картошку. Это было не очень выгодно в плане полезного веса, но картошка и лук, даже понемногу добавленные в котел с концетратным супом делали его вдвойне вкуснее. Такой прием с удовольствием применялся в не самых сложных маршрутам, где килограмм лука в рюкзаке это уже не шутки. Но в принципе они по долгу находились в лагерях подготовки, где изучали страховку, как укладывать рюкзак, технику безопасности в горах и прочие премудрости туризма. Олег так организовывал, как будто все продолжали подготовку к восхождению.

Вино попав организм, вызывает свечение. Это продолжение слабо связанного с фактурой образа. Не может быть связи, кроме умозрительной. Шар, это то, где уничтожены индивидуальные особенности. Удалением личных особенностей достигает абсолюта. Достигает абсолюта в том смысле, что такая частная особенность воплощается и обретает жизнь лишь на время. Тот, кто ни с чем не связан, как абсолют. Вино, навес над столом, гости и хозяева, вареная курица и лаваш, и свет лампы уничтожающий окружение. Пример воплощения идеала в частном моменте.

У Ирины Николаевны остались фотографии из этих походов. Фотографии всегда мутные, с какими-то пятнами, или сами по себе очень маленькие, которые даже трудно было разглядывать. Так и должна сохраняться память, как указание на то, чего больше никогда не будет. Как Ирина Николаевна, в спортивных штанах, в свитере, в косынке повязанной на голове, оторвалась от чистки картошки, и улыбается в кадр. Или смотрит в сторону, и хорошо видно, что у нее тогда были короткие прямые волосы. Карточка с обязательной подписью на обороте, которая уже никому ничего не говорит, несмотря на название места, фамилию, инициалы и точную дату.

Студентам на стоянках дарили местные сыр, зелень, виноград, а однажды подарили живого барашка. В деревнях из тандыра доставали теплые лепешки. Путешественники вызвали искреннюю радость. Бабушки-хозяйки начинали незаметно суетиться, и на столе появлялись горы грубой, жирной, и очень вкусной пищи. Хычины политые маслом. Тушенная в котле баранина. Уют и счастье таких походов, неизбежно включающие предвкушение большой жизни, должен был быть, как казалось, подготовкой к чистому и насыщенному семейному счастью. Преддверие к полноценному существованию во взрослой жизни, тепло в котором они купались было прощанием с детством. А вот детство, которое уходило навсегда, и это не вызывало особой грусти.

Как воспоминание о том, чего больше никогда не будет, у Ирины Николаевны была история о том, как горцы хотели ее выменять на отару овец. Конечно, это было веселье в горах, на одной из стоянок с чабанами, где им поставили целый котел баранины тушеной с помидорами и красным перцем.

После путешествия они сходили с поезда, чтобы разъехаться по домам, с ощущением, что не увидятся больше никогда. Дальше ты в своем автобусе до дома уже будешь укладывать рюкзак, палатку, термос, скатку на багажную полку - только один, а остальные уже лишь кто-то из памяти, впереди только своя жизнь. И для многих такое предчувствие окажется правдой. Олег распоряжался до конца, до последнего прощания, а потом уезжал первым, смотря вперёд, не оглядываясь, как будто расставаясь, он уже планировал следующую встречу, которая обязательно состоится.

Но такие встречи, разумеется, прекратились. Многие разъехались по стране, парни ушли в армию и их след потерялся на годы, со временем все завели семьи, появились дети, и почти все попали в ситуацию когда найти саму возможность для встречи стало очень не просто, так что об этом уже и не думали. Иногда пытались что-то организовать, но почти всегда эти встречи срывались. Лишь иногда, случайно встречались, так например в обеденном зале санатория в Лоо вдруг видели кого-нибудь из своих.

Уже потом Олег поступил в университет, бросил учебу и пошел в семинарию, стал священником, и довольно заметной фигурой в диссидентском движении. Однажды, уже в девяностые, Ирина Николаевна услышала про какого-то отца Георгия и с удивлением поняла, что речь идет про Олега. Рассказывал один знакомый, который был с отцом Георгием в одном храме, и так получилось, что им пришлось ехать обратно в Москву на одном такси. Отец Георгий обернувшись лицом к знакомому и живо спросил:

-Сидели?

Услышав отрицательный ответ отец Георгий тут же потерял интерес к собеседнику, и дальше ехал как будто он один в машине, целеустремленно и собранно смотря перед собой.

6

Всем было ясно, что Павел Павлович покинет деревню.

Если кто-то постучал в дверь, упало яблоко, треснуло стекло, пролетел и тут же стих ветер, все уже изменилось. Ты в другом измерении. Значение знакомого слова теперь ничего не значит. Сухой кусок мыла это опавший лист, и вот это бидон с водой, который не сдвинуть с места, потому что тяжелый. Вода капает с трубы. Раздается звон, который неизвестно, что значит. Звон комаров, плеск воды, блики света.

Поступив в заочный политехнический Павел Павлович оставался жить и работать в деревне. Павел Павлович странно смотрел как они пили водку из чайника на стане на полях, и ничего не говорил. На тумбочку возле кровати, и в шкаф, он сложил книги и тетради, и занимался по вечерам, расположившись на краю стола. При этом он подрабатывал в совхозе водителем. В Москву он ездил только на время сессии. Про тетради никто не спрашивал, но смотрели косо, не обсуждая это, как будто они лешие и водяные, а это росток нового, правильного, непонятного но губительного мира. Господи, да все все понимали как надо, хотя он уедет, а они остануться часть степи с татарником и чапыжником. Деревенские в голову не брали и не стремились в город, хотя уже потом со своими детьми приезжая в гости, а со временем, к девяностым, все переехали в город.

По пути на ферму Павел Павлович часто сажал в кабину Антонину, незамужнюю, с сыном, которая в эту пору, рано утром, постоянно попадалась на дороге. Все началось с того, что он взял ее от самого дома, заметив еще в деревне, что она только отправляется в коровник. Потом уже она сама выходила заранее, одна проходила деревню, и подсаживалась к Павлу Павловичу уже дальше, в балке, по дну которой шла дорога, и где никто не заметит. Все конечно знали, но никто ничего не говорил. Не знал наверное один Серега, который женихался к Антонине.

Москва не произвела на Павла Павловича большого впечатления после службы. Это был просто еще один город. Домой он возвращался спокойно, без особой тяги к столице, как будто уже жил там, и столицу не покидает. По дороге домой Павел Павлович доезжал сначала до Миллерово, на Ростовском поезде, далее на автобусе, который нужно было ожидать на полустанке, и далее на попутках или пешком через поля.

Ближе к дому его встречал мир с лодками-плоскодонками возле каждой хаты, куда Павел Павлович погружался на конечной остановке, был другим. Это был мир тишины стариц, по осени открывающимися прозрачным льдом, ажурной тени на грунтовке вдоль реки, которая иногда подходила совсем близко к реке, или поднималась на косогор, откуда видно излучину и тот берег. Ломающиеся под дождем машины, запыленая спина агронома, плохие дороги. Время от времени вылетают поденки и образуют целые тучи над водой. В эти дни бесполезно ходить на рыбалку, вся рыба сытая. Падая в воду они образуют пух который хорошо видно в косых лучах. Как всегда его на подходе к дому встречал Серега, непонятно как узнающий о его приезде, и почему-то всегда имеющий время каждый раз маячить на дороге.

Для Павла Павловича все изменилось. Раньше, до этого, еще вчера, ты был связан с запахом пота от рубашки отца. Отец, это был тот, кто может поймать у родников и крепко выпороть. Или тот, с кем ездили на мотоцикле в магазин в соседнее село. Теперь это тот, кто-то на старой фотографии, с которым связана тоска в памяти и боль, и ничего больше. Да и отец на него реагировал уже как на чужого. Иногда Павел Павлович помогал Антону починить трактор, и не мог избавиться от ощущения, что тот говорит как с тем, кого нет.

Закономерность пуха на воде. Картина может быть смята даже помышление о нем. Ты демиург, и можешь создавать миры. Дождь, головки цветов набирают воду. Вечер, когда травы пахнут сильнее не покинешь. Некоторое соображение приходит на ум, как предостережение. Связь между воплощениями, такими как воплощение лягушкой в старом заброшенном пруду, звуком всплеска в тишине или пятном света на старом мячике будет. Кто-то совершает свободный полет. И там и там может быть найдено то, что в другом месте называется грех, и что, другими словами, является неясной причиной боли, а в русской традиции называется тоской.

Павел Павлович дома все ещё был погружен в действия природы, как ребенок, то есть тот, кто сам является частью природы. Там, когда ты лезешь снимать зацепившийся за корягу крючок, разбегается туча водомерок. Перед этим были холодные дни, и на каждой коряге греется гадюка. Блестящие жуки рассыпаются по воде, между пятнами ряски и листьями кувшинок, пока он балансировал ставя сеть стоя на толстых корнях под водой. Тебе лишь по какой-то инерции кажется, что все по-прежнему. Но это не так.

Серега по прежнему приходил в гости часто. Приходил он по вечерам. Приносил водку, но пил умеренно, и по нему было было совсем не видно, что он пьян. Такие визиты были как само собой, словно он часть семьи. Однажды он, долго засидевшись, что-то такое сказал мельком, как будто не желая смущать товарища. Он имел ввиду, что он знает про Павла и Антонину, но в этом нет ничего такого, пусть Павел не берет в голову, потому что, и он не лукавил, дружба важнее. Сказано было как байка, как междометие, как то, что не требует ответа.

Павел Павлович мог сгинуть в лесах вдоль тихого Дона. На самой границе степей. Вообще, поддавшись обаянию места можно было забыть обо всем, ради того того как по утрам выводить лодку из заводи среди клубов тумана. Можно служить не то истопником, не то лесником, и пить по ночам чай с Вием. Со временем Павел Павлович стал бы тем, кто неотличим от объекта природы, как коряга, карша, и сидел бы вечно с удочкой, которую привез дед с русско-японской с Наполеоном, на месте деда Тимохи, когда тот истает и раствориться среди кувшинок и поденок в косых лучах заката.

С Ириной Николаевной все было иначе. Ирина Николаевна была жителем республиканской столицы, и для нее обучение в московском институте было просто продолжением радостной, школьной рутины, когда все должно было быть радостно и открыто по отношению к тебе, когда под каждым кустом должен быть готов и стол и дом, с легкой руки Эмили Марковны.

Когда они встретились, для Ирины Николаевны одного взгляда было достаточно, чтобы все было решено. Не то чтобы она сразу влюбилась, и решила выйти замуж. Не то чтобы она почувствовала что-то родное в нем, после чего уже не видела жизни без него. Дело в том, что сразу было ясно, что они будут вместе. Вместе, даже если они сами об этом не думают, и даже если оба этого не желают. И это как фатум, когда сделать с этим ты ничего не можешь. Теперь будет именно так, как велит этот выбор, уже сделанный кем-то за тебя.

Дед Тимоха скоро умер. Его похоронили в форме. Медалей оказалось столько, что он воевал, казалось, с русско-турецкой. Место на том берегу Дона занял Иаков, и кажется, даже в валенках Тимохи. В отличии от Тимохи Иаков брил бороду, открывая лицо в многочисленных морщинах, как кора дерева.

7

После института Павел Павлович получил распределение технологом, на завод, в одном из городков Донбасса на западе Ростовской области, почти на границе с Украиной. Все приграничные городки были такие, что неясно, где один городок кончается и начинается другой, и между ними ходил троллейбус, как будто дело было в одном городе, простирающимся на целый регион, неизвестно где начинающийся и где заканчивающийся. Может быть и нигде.

Павел Павлович и Ирина Николаевна посмотрели оба на ту самую бумажку с распределением, которая оказалась точно такой, какая и ожидалась. Павел Павлович и Ирина Николаевна собрались, и поехали жить. Вернее поехал оформиться и осмотреться Павел Павлович. То есть отвезти документы и выбить место в общежитие или снять жилье. После к нему приехала Ирина Николаевна из Кишинева, куда она уехала перед самым началом собственной жизни. Предприятие по распределению куда направили Павла Павловича, это был большой завод горнодобывающей промышленности который обслуживал угольную отрасль северо-востока Донбасса.

Павлу Павловичу помогали собираться всей семьей. Вернее не помогали вообще, просто узнали как обыденную новость. Город был рядом, пару пересадок на автобусе, три часа на автобусе. Городок, куда Павел Павлович получил распределение, находился недалеко от Вешек. Ну как недалеко, километров двести по прямой, по дорогам это было километров триста. С учетом перекладных, это было день пути. Сначала надо было добраться до Каменск-Шахтинского, потом по большой дороге до Миллерово, где надо было поесть в столовой. Возле столовой всегда терся дедок в обоссаных штанах, который вечно приставал с разговорами к проезжающим с разговорами, при этом он никому не мешал, присаживался на лавку посередине площади по липой, и жестикулируя говорил, не требуя реакции. Тоже часто бывала вечная бабка похожая на ведьму, которая толкала людей у автовокзала, и складывала полученные копейки в бездонную торбу. В столовой, купив макароны с биточками и компот, сесть на пазик, и добираться уже до Вешенской, где ты сходил на границе села и идти около часа пешком уже до дома. Как будто Павел Павлович вышел во двор, и сейчас вернется потому, что дождь. Даже картошка не успеет остыть. Его даже никто не провожал на станцию, незачем, просто отец спросил:

-Поехал? Ну давай.

Как будто сказал:

-К вечеру не опаздывай.

Завод находился в той части Донбасса, что находилась уже на территории РСФСР недалеко от границы. Граница между Украиной и РСФСР весьма прихотливо вилась по балкам, заходила в поля, села и дачные поселки, когда поселок был с этой, а единственный магазин или колодец уже с той стороны. Часто вилась по речкам с переброшенными навесными мостами, причем многие были еще со времен Сталина. Здесь все речушки назывались Каменка. На даче, уже обжившись, они ходили к речке, и пока Ирина Николаевна раскладывала лук, огурцы, помидоры, картошку, хлеб и яйца на пледах, Павел Павлович брал детей, и уходил с банкой через навесной мост, который прятался в ивах, на ту сторану, на Украину, где был ближайший колодец.

О границе не думали, лишь иногда, когда пазик проходил через городок с одноэтажными домами, с мостовой еще времен Гоголя, оставшейся неизменной после того как засыпали лужу, видели на площади какую-то яму, и самые умные поясняли детям, что они на пограничном пункте времен царской России, где были санитарные ямы для переходящего границу скота. Это было где-то там, на границе бывшей империи, в доисторические времена, и существенно это было в легендарные века, со времен когда здесь была холера.

Кроме завода городок имел еще и известный на весь союз текстильный комбинат, который занимал целый квартал, по размеру ничуть не меньший чем завод. Пролезая сквозь дырки в заборе дети воровали на предприятии какие-то механизмы с пружинкой, очень похожий на выкидной нож. Перед комбинатом был старый карьер, где жили жабы. То есть, соответственно городок, имея два крупных предприятия союзного значения, был довольно развитым.

В городке было несколько школ. Школы обычно были окружены парком. Несколько детских садов, утопающих в зелени, так что детям казалось, что их каждое утро отводят за границу, и вполне естественно потом, вернувшись, обо всем подробно докладывать родителям. Ведь там все другое, начиная с тепла и света в раздевалке, которые тебя ожидали после рассветного мороза во время путешествия до ворот садика.

В городе были хлебозавод, кинотеатр, большой городской стадион, обширный и ухоженный парк, в котором росла не молодая поросль, а огромные раскидистые липы и дубы. Центральные бульвары города, с витринами магазинов, не отличались от улиц областной столицы. Разве что, в столице таких парадных улиц, с магазинами где над витринами были выложены надписи из запыленных плафонов Универсам, Гастроном, Хозяйственный, был целый район, а здесь это были всего три улицы.

Представление о другом мире это сказка, память о том, чего больше не будет. Такой образ хранит частицу тепла, иначе образ был бы списан в архив памяти. Вот как раз то, почему сохраняется тепло по отношения к тому, что никогда не повторится, и является загадкой. Может быть это мысль о том, чего не было. Образ того, что могло бы быть.

Городок находился в треугольнике, где проходили события Тихого Дона - Лисичанск Таганрог Новочеркасск. Тот же воздух, та же земля, те же тополя да акации. Переулки заросшие абрикосами и шелковицей, когда летом тротуар становился синим, из-за падающих ягод, которые тут никто не собирает. Для Павла Павловича все равно, из-за удаления чувствовалось, что ты родной дом покинул, по крайней мере так хотелось думать. Но все равно, атмосфера дона уже не ощущалась.

Контакт с тем чего не было невозможен. Равнодушно наблюдаешь как выдуманный и ненужный образ обретает силу. Со временем соответствие чему-то далекому установить невозможно. Сознание стремится составить цельную картину, но не имеет к этому материала. Так видишь дорогу, ковыль, здание фермы, лошадь, и в обрывках впечатлений, которые рождаются в этих эпизодах пытаешься найти подтверждение, отблеск, след реального, или хотя бы вспомнить голос.

В центре был горный комбинат. В его документах, пылящихся с тридцатых годов в стопках на подоконниках контор зафиксирована земля шахт, окруженных горами терриконов отработанной породы, в которых вероятность внутреннего возгорания зависит от процентов содержания антрацита в отработанном материале, размеров отвала, длительности хранения, описанных в ГОСТах по безопасности горной промышленности. Мир механизмов, чертежей, схем, круглосуточно горящих фонарей предприятий, пачек документации которую никто не читает.

Завод был тоже часть этого. На заводе для Павла Павловича началось лишь ежедневное торчание в конторе, не вставая из-за стола, и в основном ничего не делая. Из безделия Павел Павлович иногда вставал со стула, и напялив думающее лицо совершал вояж по цехам.

Можно вести призрачное существование, как тот кто спит или воображает. Ты только готовишься родиться. В любой момент пройти сквозь стену. С той стороны, где улица, не разобьешься, а продолжишь движение на уровне второго этажа. Кстати, тебе кажется, что там, с той стороны, где ты окажешься между стеной и тополем, и сможешь застыть там навечно. Над городом разлит призрачный рассветный свет и понятие времени дня там отсутсвует. Проснувшись, какое-то время ты будешь испытывать печаль, чувствуя, что мир из сна навсегда недостижим.

Для Ирины Николаевны новое положение - жены технолога в маленьком городке на юге Украины было несколько непонятно. Ирина Николаевна на кухне, в окружении банок с квасом накрытых тряпочками из марли, или на даче, где надо обрезать крыжовник, жечь прошлогоднюю траву, а обедать уходить на реку, дно которой неожиданно было не заиленное, а холодное и твердое, видимо из-за глины.

Когда обжились, совсем рядом был нашелся бакалейный. Продавщица в магазине делала все медленно, как будто до нее слова сначала долго доходили, потом она начинала шевелиться. Казалось, когда нет покупателей она совершенно неподвижна. Некоторые, кто рядом жил, с нею разговаривал о делах, она внимательно слушала, не забывая отпускать других покупателей, хотя обычно очередь останавливалась до завершения разговора.

Сам городок куда Павел Павлович получил распределение, несмотря на степную протяженность, когда казалось, что он нигде не заканчивается, на самом деле был очень маленький, и все было рядом, не разгуляешься. Через два квартала от их дома располагалась булочная. Дорога туда, это поход по асфальту, по тропинкам, под тополями, весной, когда тополь, кажется, окутан золотой пылью. Вот и весь город. То есть он конечно огромный, но с удивление можно узнать, что другая улица относится к другому населенному пункту.