Советская повесть. История одной семьи

Когда путешествие длится долго теряется представление о цели. Память о родине покидает или искажается и теряет краски, либо приобретает незнакомые черты. Можно так сказать, что какое-то время дух который шел рядом оставляет тебя. Путешественник, обернувшись, видит, что того, кто бы помнил тебя, уже нет. Но тебе все равно, и это самое худшее. Например, след насекомого на песке, на тихой отмели за камышами, будет в новой жизни не связан с той заводью под ивами, которую ты покинул. Забавно, но если продлить цепь рассуждения, то станет ясно, что само время становится целью, словно экспедиция стремится преодолеть вечность. До этого цель измерялась расстоянием до оставленного дома

Однажды, дело было во время длинного перехода по северным водам, Юрка получил письмо. То есть корабль вошел в порт, а туда доставили почту. В числе новостей из села между других было написано, что Юля вышла замуж за Дениса. Денис был алкаш, которого никто в селе не уважал. От этого ему стало невыносимо больно. Прочитав письмо Юрка ничего никому не сказал, просто нашел укромное место под лестницей и повесился. Его вовремя нашли и спасли. Случившийся при этом боцман дал ему пудовым кулаком в ухо, а после так загонял мелкими поручениями, что тот не только забыл о письме но и слегка похудел. Он кидался чистить даже чистый кнехт. По крайней мере со стороны все выглядело нормально, так что инциденту не дали хода. Только вот боцман продолжал смотреть него тревожно. Из команды об этом больше не говорили. После армии он писал Павлу Павловичу. Женился, родил сына, работал в лесхозе.

Уже после Павел Павлович рассказывал про путешествия обычно детям, запершись в квартире, на кухне, зимой, почти ночью. Океан не достигает тех мест, где звучит рассказ, и тогда рассказ становился историей, никак не связанной с окружением, и конкретно с океаном. Реальность кухни, стены которой до двух третей покрашены зеленой краской, а выше побелены, подсказывают, что никто никуда не уезжал. Что океана нет. Ничего вообще нет. А океан, ничего с этим поделать не может, поэтому он сильнее всего, и он здесь. Рассказ не опирался ни на что из реальности, будучи формальным поиском в чистом виде, ничем не обязанным даже океану, поэтому рассказ был более реален. Спор решает браунинг.

3

После армии Павел Павлович вернулся в деревню. Он высадился с автобуса и зашагал по хутору, который за три года ничуть не изменился. Он шел с чемоданчиком, в морской форме с иголочки, привлекая взгляды всех кто встречался по дороге. Кто-то конечно сломя голову огородами побежал к дому рассказать новость. Когда он свернул в родной переулок спрятанный в яблонях, и подходил к дому, мать уже выскочила на дорогу, забыв, что возле курятника под шиферным навесом готовила в огромной алюминиевой кастрюле кашу из перловки для уток. Увидев Павла, она сразу заулыбалась, и когда он вошел, суетливо ушла в хату и принялась готовить вечерять, вынула миски, доску, ножик, а потом не в силах перестать улыбаться опять вышла на крыльцо.

Скоро пришел с фермы отец, и сразу, без остановки началась гульба, по святому обычаю тех мест, как будто они сразу бросились в воду, а за ним остальные. Была водка, соседи, друзья-товарищи. Пришел даже дед Павел живший на другом конце села, про которого знали, но видели редко. Пришли даже дядья Глеб и Яков, которые не любили отца Павла Павловича потому, что когда вместе служили, он, будучи взводным, вылил ведро водки на землю перед атакой. Всех перебили, а они выжили, но все равно водку ему не простили. Зарубили кур, уток, сварили уху из мелких сомов, чистых, живших на песке, так как их поймали на стремнине у песчаного пляжа. Мать сделала рыбный пирог с луком и картошкой, наварили лапши.

Возвращение это многозначный образ, в котором пересекаются множество мотивов, в том числе и тема завершения путешествия, а значит и подведения итогов. Когда-то давно путешественник выходил на дорогу, услышав чей-то неясный голос, надеясь на что-то. Даже шуршание снимаемой папиросы подтверждает, что звук постукивания пальцем по коробке уже из новой жизни, значит что-то началось. Прошлое исчезло как сон, и все твои помыслы теперь обращены только вперед, как у кузнечика который прыгая не думая о дороге назад. Теперь же, по возвращении ясно, что в ходе розысков не найдено разрешения. Возвращение, в таком случае, это завершение поиска, показавшего безосновательность попыток найти рай.

Остальные пацаны, отправившиеся с Павлом Павловичем служили всего по два года, поэтому давно вернулись в деревню, и уже не вспоминали сержантов и казенную кашу с тушеной капустой. Несколько дней он радовался возвращению. Потом Павел Павлович почувствовал себя потерянным. Ты утром выходишь покурить к забору, хорошо видно людей, идущих по своим делам. Вот бабы везут бидоны на тележке. Вот куда-то проехал Степан, распугав кур на дороге, которые разбежались, а потом сразу вылезли обратно. Вот Иван Ильич заводит мотоцикл уже целый час. Вот вьюнок на заборе весело играет с солнечными пятнами. Раньше это приносило много радости, теперь он и так прекрасно понимал куда повезли бидоны, куда поехал Степан, и уносился мысленно с Иваном, выходным сегодня, поэтому ехавшим в соседний хутор, к куму, у которого появились козлята. Видел, что Степан на обратной дороге обязательно заедет навестить тайную заводь, посмотреть как идет рыба.

При рассмотрении завершенной экспедиции получат значение вещи из прошлого, которые в реальности такой ценности не имели. Это признак того, чего уже не будет. Тогда начинает работать мечта. Рассвет, когда слышен разговор леса из сна, который распространяется везде, а не начинается за рекой. Еще живые раки пойманные дедом в полночь. Кусок хлеба забытый на столе. Яблони, согнувшиеся под тяжестью зеленых плодов. Те вещи, которые говорили с тобой в период детства, а потом затихли. То есть картины из памяти указывающие на конкретные детали, однако не те, что были в реальности.

На третий день Павел Павлович вышел рано утром. Он встал как обычно на рассвете, тихо собрался, вышел за ворота и как всегда зашагал к берегу. Прошел до берега всю деревню, безлюдную в этот час, отвязал плоскодонку, в которой скопилась вода. Вычерпал воду, спустил лодку, вышел из заводи и уплыл на ту сторону Дона, в старицу, ставить сеть на красноперку, по самой границе камыша в заводи. И еще хотел закинуть морду в своем тайном месте у подводной коряги. В лодку, при движении в узкой протоке с травы сыпался разноцветный дождь насекомых. Все было не так, и горечь почувствовал Павел Павлович уже пока шел по деревне, еще далеко от реки. Теперь он здесь как взрослый, тот, кому не удалось выбраться.

Приходил Серега, который мог часами говорить стоя у забора, так что выйти покурить могло длиться по два часа. Казалось, что он может говорить бесконечно, совершенно не утомляя и не повторяясь. Он вся расспрашивал про город, про службу, хотя и сам отслужил рядовым далеко дома. Сейчас он и как будто серьезно собирался в техникум. Он приходил поговорить об этом часто, как только видел Павла Павловича у забора.

Также отслужил и Андрюха. После армии он попал ненадолго в колонию за драку по пьяному делу, и чуть кажется на праздновании прихода с армии. Как водится все напились, а потом как положено подрались, пока мужики смотрели а бабы суетились одного серьезно ранили, и он отправился в колонию как на побывку на два года. Павла Павловича тут не было, он не видел возвращения Андрюхи, но Андрюха будто и не уходил никуда, лишь временно отлучился, слишком он был какой-то надежный, и ничего с ним не могло произойти.

Вернувшийся, путешественник убеждается, что проект путешествия с самого начала был обманчив, и является скорее синтезом, на основе услышанного в странствиях неясного зова, памяти, искаженной расстоянием, и твоим собственным желанием видеть реализацию мечты. То есть поиск мечты, при этом сам образ был синтезирован воображением. Вольно или невольно, возвращаясь, ты идешь только вперед, отчего мысль о возвращении становиться все более размытой, то есть само возвращение было еще более обманчивым замыслом.

Павел Павлович вернулся со службы во флоте в родной дом, разумеется, только для того, чтобы определиться с дальнейшими планами. Родители знали, что птенец выпал из гнезда. Все понимали это, и никто не удерживал. Дядья приносили по вечерам водку и обсуждали его будущую работу в совхозе, но это было так, несерьезно, в виде рассказов всяких баек, и вскоре забывали о нем и оборачивались к своим делам. Они и сами понимали, что пришли побазланить о своем под водку.

Взрослая жизнь в деревне вращалась вокруг водки. Водку в деревне пили из стаканов, кружек, чайников, тарелок, мисок, тазиков. Например, привозя с собой на природу канистру самогона и разливая его во всю доступную посуду. Жизнь взрослого была пьяным угаром. Так поступали монахи одного запрещенного буддийского ордена в Японии, мумифицируя себя заживо.

Павел Павлович поступил в заочный политехнический институт. Это было тем легче сделать, что служившие на флоте имели бронь и послабление на экзаменах, так как служба на флоте занимала не два года как в армии, а целых три.

А Андрюха, вернувшись из тюрьмы так никуда не уехал, так и остался на хуторе, как несгибаемый, и тот, кто даже не замечает той жизни, что снаружи, вернее он ее и замечает, и понимает больше других, но испытывает полное презрение к тому, что не может предложить ему ничего хорошего. Он ничего никому не сказал из уехавших, и их отъезда даже не замечал, как репьев на штанине. К тем кто потом приезжал на хутор в отпуск проявлял искреннее радушие, как к чужим.

Для Сереги движение в город завершилось, когда он, уже на пенсии, когда никакой фермы уже не было, стал ездить в Москву на смены охранником. Он уезжал на целый месяц, и охранял какую нибудь зону отдыха под Москвой, где у него была теплая бытовка, или какая-нибудь подсобка в помещении, где можно было прожить месяц, хоть не уезжай домой. Это были уже конец девяностых - начало нулевых. Денег он привозил мало, но для старика в деревне получалось неплохо.

В институте Павел Павлович и познакомился с Ириной Николаевной.

4

Ирина Николаевна была городская. Она выросла в семье военных. Отец Ирины Николаевны воевал. Он вышел из училища в сорок четвертом и сразу попал в действующую часть, а закончил войну в Варшаве, и после дослужился до полковника. Жили они сначала в ГДР, что и было записано в свидетельстве о рождении Ирины Николаевны. Так и было записано - место рождения ГДР, Карлмарксштадт. Потом они как все военные жили много где, по гарнизонам всего юго-запада, во Львове, в Ровно, пока не осели в хорошей трехкомнатной квартире в Кишиневе, которую получили потому у них было двое детей. В Кишиневе они осели уже к моменту, когда Ирине Николаевне исполнилось четырнадцать.

Кишинев весь покрыт зеленью, и стены всех пятиэтажек покрываются виноградом, плети которого доходят до самой крыши. Земля в сезон покрыта грецкими орехами, сначала кожурой, а потом и самими орехами, и скорлупой. На всех улицах раскидистые каштаны, такие развесистые, как будто они даже и не прячутся, все равно никто не поверит, а каждый каштан выглядит как замок, а вернее дворец. В старом центре целые аллеи платанов.

В школу ее перевели, то есть класс она не знала, но быстро со всеми подружилась, и общалась так, словно она выросла со всеми. Все быстро подружились, вызывал интерес один только Олег, который вел себя так, словно он не заметил появления нового человека в классе, словно он был озабочен более интересными делами, и не обращал внимания на такую мелочь, а смотрел дальше, относясь как к должному, что в класс может кто-то прийти, кто-то уйти. У него были более важные дела.

Квартира, которую получили родители Ирины, находилась в новом районе города, где стояли пятиэтажки, с просторными зелеными дворами. Каждый двор казался лесом. Вид с балкона был как в тропических зарослях, когда видны только ветви каштанов, большие листья грецкого ореха, мягкие листья лип. Когда приходила Танюха чтобы идти играть ее было хорошо видно с балкона. Она просто садилась на скамейку у подъезда, в виноградной беседке, здесь все подъезды были такими, и могла сидеть сколько угодно, как будто ей важны не их разговоры и игры, а жара, мушки над арбузной коркой, медленно движущееся пятно света под ногами, и могла так сидеть вечно. Ирина выходила из подъезда быстрым шагом, и не глядя на нее командовала на ходу:

-Танюха, подъем!

Чтобы попасть в роскошный парк, где были рощи дикорастущих грецких орехов достаточно было только перейти дорогу. Внизу в основном массиве, был каскад из трех прудов. Вполне достаточно, чтобы думать, что цепь прудов бесконечная. По берегам в траве прятались толстые лягушки. Вдоль прудов шла длинная широкая дорожка, по которой бегали от инфаркта пенсионеры. Танюху можно было увести за собой куда угодно далеко, и Ирина заходила с ней на холмы, откуда словно было видно всю Молдавию. Танюха просто садилась в сухую траву, и сидела, все равно как на лавочке.

Орехи росли по склонам холмов. Это начинались холмы той самой Трансильвании, то есть с той стороны Европа, а здесь по сухим Карпатским холмам бродили гуцулы. Ореховые рощи образовывали террасы над городом. По осени можно было гулять в парке как в лесу, и собирать орехи, утаскивая домой добычу. Орехи собирали еще в зеленой кожуре, которая усыхала, чернела и лопалась. Орехи собирали еще зеленые, в кожуре, крепкие и пахнущие йодом. Собирали прямо с земли, дотягиваясь до веток или залезая на деревья. Потом орехи сушили на балконе, разложив на рогожке, и вынимали из высохшей оболочки. Высохшие орехи, половина из которых оказывалась испорченными жучками, складывали в мешок на балконе, где их благополучно забывали на века. Такой мешок был на каждом балконе в городе, и все равно орехов было так много, что этот ущерб ничего не стоил. Мама иногда ныряла в бездонный куль, доставала орехов, и делала ореховые булочки. Где орехи не росли, были мелкие оливки, дававшие белые невкусные ягоды.

Точно так и виноград обвивал все что только можно. Растущий сам по себе виноград был изабеллой, и был очень вкусен, если его съедать прямо сорвав с ветки, и сразу есть по многу ягод. Никак по другому его есть нельзя было, даже будучи положенным в миску виноград сразу лопался и начинал гнить, собирая вокруг себя облака безвредных мушек. Из этой изабеллы кое-кто делал домашнее вино, как-то там выдавливая сок, сливая сок в банки, которые запирали с воздуховодом, выводя его под воду, или как-то иначе, одним словом придумывая что-то. Выходила обычная кислятина, по вкусу просто плохой перебродивший виноградный сок с прекрасным конфетным запахом изабеллы.

Ирина Николаевна выросла так, что не пересекалась с деревенскими. На рынках, куда она ходила с мамой в ГДР, или позже, в походах по Молдавии, будучи уже школьницей, она часто видела крестьян, таких же людей, только совершенно непонятных. На рынке деревенские бабки продавали огурцы, черешню или мед в сотах. А в отделе кулинарии продавали очень вкусные голубцы с овощной начинкой, так же как и большие мягкие сильно пахнущие абрикосы, которые казалось невозможно взять в руку как повидло. А вот на улице стояли ряды, перед которыми лежали тыквы самых разных форм, а сзади было пространство у забора где продавали коз. Пока мама что-то выбирала ей бабушки давали малину в кружке, холодную и покрытую тонкой росой, где среди ягод была маленькая гусеница свернувшаяся в шарик, и тоже покрытая росой.

Такие встречи с крестьянами составляли лишь часть колорита похода в город, под защитой мамы, не более того. Да и город был часто чужой и незнакомый. Папа был военным а мама из семьи служащих, то есть оба были далеки от земли. Крестьян Ирина Николаевна не понимала, и это непонимание было очень серьезно. Продавщицы на рынке смотрели не так и не туда, как будто они смотрят тебе за спину далеко далеко, и что-то там видят. Как будто они могут очень сильно осуждать, но по каким-то своим правилам.

Ирина Николаевна и Павел Павлович сошлись во время сессии заочного политехнического института, в Москве. Весна раздувала коридоры и аудитории института, стены исчезали, и студенты словно не сидели на занятиях, а плавали в потоке с листвой, запахом сирени, уличным шумом, свободно входящим в помещения, бессонными ночами, прогулками по набережным Москвы. Разговоры между экзаменами были настоящим содержанием происходящего. Не сами разговоры, конечно же, а ощущение силы, красоты, бурной радости, и того, что они стоят в самом начале всего, чего-то великого и прекрасного, что еще не началось, но обязательно будет.

После школы никуда Танюха не уехала, осталась в Кишиневе, среди пятен света на платановых аллеях, среди почек лип и берез засыпающих всю улицу, средь особой тишины улочек старого города, где люди живущие в старинных домах с толстыми стенами кажуться вечными, а видишь их в арке дома очень редко. Танюха не удалилась от виноградных беседок у каждого подъезда, где квартира на углу дома казалась частью старинного сада. Танюха стала продавщицей в хлебном, который был крохотной комнаткой в полуподвале соседнего дома. Парк с прудами начинался прямо за домом с хлебным.

Отторжение это признак среды, которая тебя не примет. Причем может и специального способа против тебя и нет. Ты просто уйдешь, как тот, кого ничто здесь держит. Как частица, которая не попадает под действие притяжения. Частица которая, даже хаотически двигаясь, неминуемо окажется далеко отсюда.

Была семейная легенда, о том, как именно они познакомились. На экзамене, взяв билет, Ирина Николаевна поднималась по ступеньках аудитории, и заглядывала в листы сидящих, какое у кого задание, чтобы подсесть к кому-то кто делает то же самое. Она спросила Павла Павловича про то какой у него вопрос. Он ей ответил что-то такое, что она засмеялась. Она смеялась одна, она не была в этот момент в аудитории. Это женский облик над морем, над горами, где полет не может быть задержан ничем, и совершается там, в космосе, где любовь и теплота никогда не найдут адресата. В конце концов ее вывели из аудитории. Этот чистый женский смех, не привязанный ни к чему, кроме радости и счастья самим по себе, смех без всякой причины и повода. Смех из той жизни которая не знает времени.

Павел Павлович сразу почувствовал разницу между ними при попытках сблизиться, когда возникло непонимание на уровне базовых основ. Но при начале знакомства это было лишь настроение. Проблемой это ощущение стало позже, когда стало ясно, что этому есть какая-то причина. Например, утренние процедуры вызывали в нем бурный восторг, он начинал шутить, цепляться, брызгаться и смеяться. Такое же возбуждение могло быть в преддверие сытного обеда, когда Павел Павлович входил в раж какого-то веселья, нарезая хлеб с прибаутками и яростно наяривая его чесноком, каждый раз то ли с пословицами, то ли с мудростью веков - хлеб всему голова! Ирина Николаевна потом говорила - козлошутки. Павел Павлович, или его родственники, в ходе довольно редких встреч, могли входить в комнату, и сразу начинать разговор.Павел Павлович считал, что для семейной жизни в этом нет ничего страшного. Дескать, жизненные обстоятельства создадут множество разных связей между вами, и так или иначе семья будет создана, и все будет хорошо.

Ветка сорванная в лесу весной, принесенная к квартиру и поставленная в бутылку с водой остается частью леса, но между вами притяжение только формально, то чего в реальности нет. Ты то, чего нет. Так можно смотреть на город побережье. Ты ясно видишь, как кто-то выходит на веранду, каменная плитка под ногами там горячая под солнцем. Видишь веранду в воображении, потому что никогда там не будешь, и мечты об этом лишь попытка оживить то, что равнодушно по отношению к тебе.

У Ирины Николаевны самым важным отличием было внутреннее отношение к мелочам. В квартире всегда должен быть идеальный порядок. Даже выстиранные и выглаженные салфетки должны лежать строго одинаково, и нарушение порядка вызывало яростное сопротивление. Павел Павлович сказал - у нее больная печень. Причем сказал это после того как Ирина Николаевна однажды слегла от злости, а потом вынуждена была уехать в санаторий лечиться. Чашка должна быть вымыта и поставлена на полку. А Павел Павлович видел в чаше недопитый чай, который можно доливать водой, досыпать заваркой, докладывать конфитюром бесконечно долго, неделями, и пить. Поэтому чашка должна быть на месте, на кипе газет в комнате.

В случае отторжения никакое искусственное построение не поможет найти общий язык. Такие проекты поиска общего языка можно равнодушно рассматривать, и не взяться ни за один, так как это лишено смысла. Память о том, что ты можешь быть другим, будет таять, как куча грязного снега. Ты потерял какую-то возможность, и уже в ту точку не вернешься. Не будешь стоять у стола с черешней. Поток листьев которые несет ручей, набирает силу. В бурных струях воды отдельные листья перестают быть заметны, и уже похожи на блики. И ты сам в потоке, некто не имеющий никакого сожаления.

В Москве они жили в разных корпусах. Когда Павел Павлович приходил к Ирине Николаевне в общежитие, Ирина Николаевна одевала светлое платье, темный пояс, туфли, стильно повязывала шарфом волосы. Ей очень шло. Они выходили гулять по бесконечным улицам Москвы. В том числе уходили в парки, в сад Эрмитаж, куда шли по бесконечным кварталам старой Москвы, которые и сейчас не изменились. Они проходили переулки у Шуховской башни, и выходили на набережную у Воробьевых гор. У Воробьевых гор могли провести всю ночь, спускаясь на набережную и далее уходя в Нескучный сад. Они проходили через Нескучный Сад и уходили в Горьковский парк, чтобы к рассвету оказаться на Крымском мосту.

Они поехали знакомиться с родителями. Сначала отправились к родителям Павла Павловича, в деревню. Ирине Николаевне этот визит не понравился сразу, как только она приехала. Сразу стала ясно, что сойдя с автобуса нужно было еще топать целые километры по пыли до дома и никаких такси здесь нет и быть не может. Деревня, это бесконечный помет кур под ногами, плохо помытая посуда в холодной воде в тазике. Мыться нужно в корыте, без водопровода и без горячей воды. Невозможно никуда спрятаться. Невозможно просто куда-то уйти гулять, так как тебя окружает лабиринт переулков с заборами, за которыми всегда чужие внимательные глаза и собаки. Пыль, лужи и грязь. В доме всегда кто-то есть. Ты в комнате с кучей каких-то братьев, теток, дедов, бабок, и всем очень весело. Ей было крайне неуютно. Отец и мать Павла Павловича, как деревенские, люди не придали особого значения ее настроению.

Потом они навестили родителей Ирины Николаевны в Кишиневе, где и расписались. Павел Павлович первый раз оказался в трехкомнатной квартире, где туалет был прямо в квартире, и никто не плевал на пол, а за ужином не пили водку, и немного оробел. Для Ирины Николаевны потом, через много лет, когда уже пришла старческая деменция, этот эпизод выродился в память о том, как он убежал из квартиры, и прятался два часа в лесу, где его нашли в кустах и вернули за стол. Отец Ирины Николаевны, как человек военный, сразу понял все. Павел Павлович другой, он многое не понимает и не поймет. Но полковник воспринял несовпадение между ними как должное, дескать переживали и не такое, жизнь заставит их прожить вместе.

После знакомства с родителями, они уехали жить на Донбасс. Павел Павлович уже получил распределение на завод, технологом, и Ирина Николаевна ехала вслед за мужем. Распределение было на завод поближе к его родине, в ближайшем городе к хутору. К тому хутору, где были мухи и собаки. Для Ирины Николаевны в этом было каке-то удивление.

В реке надо быть рыбой, повисшей под листом кувшинки без единого движения. Понятия времени больше не существует, как будто яблоко начало падать в траву, и сонная жизнь закончилась. По тундре пасутся овцебыки. Как стая опавших листьев. На короткое летнее время одуванчиков. С моря поднимается ветер, и овцебык застывает как рыба в потоке. В потоке можно забыть себя, став одним из всех, никем. С тебя нет спроса, а значит есть полная свобода.

В семье Ирины Николаевны было две дочери. Вторая дочь, сестра Ирины Николаевны, могла купить пластинку, и часами по кругу слушать одну и ту же песню. Однажды Ирина Николаевна сняла пластинку с приемника, медленно вышла на балкон, и уронила пластику с пятого этажа, сказав при этом: -Ой, разбилась.