Советская повесть. История одной семьи

Павел Комаров

Советская повесть. История одной семьи

Часть 1

1

Павел Павлович родился в 1948 году на хуторе на Дону. Хутор находился в окрестностях станицы Вешенская, на правом берегу Дона.

Мать родила прямо в хате, в комнате. Она никуда не ездила, хотя больница была недалеко. Когда окрепла она смущаясь стояла на крыльце, пока родственники со всей деревни и недавно вернувшийся с войны отец смотрели сына. Она улыбалась, как будто ей казалось, что она не может иметь отношение к празднику, от которого столько радости, как будто она непричем.

Дома в хуторе были в основном глинобитными мазанками. Дома утопали в зелени. Во всех дворах были яблони, вишня, сливы и груши. В урожайный год не знали куда все девать, и даже свиньи не ели яблоки сливы, так было много. Пытались угостить соседей, но у тех и своего было море, и все пропадало. Деревня окружена расползающимися во все стороны огородами. Сама местность вокруг хутора изрезана балками заросшими дубками и орешником. Сады на краю деревни неизвестно где кончались, и в дальних закоулках местами уже не отличались от леса, со старыми давно не плодоносящими яблонями, стволы которых покрыты мхом и лишайником. Там встречались волки. Павел Павлович видел волка всего один раз, но запомнил навсегда.

Крыши мазанок были из камыша. Со временем глинобитные дома заменялись кирпичными постройками, покрытыми шифером. Но камышовые крыши кое-где остались надолго. А на заброшенных маленьких домиках, где уже никто не живет, и даже не помнят чей это был дом, камыш остался по сю пору. Сведения о таком доме уже напоминали легенды. Тогда рассказывают всякие небылицы о ведьме, которая была туркеней, которую привез казак с войны, да и убил ее, а вскоре сам умер. Теперь по ночам внутри видны синие огоньки.

Уже позже, к шестидесятым провели хорошую дорогу, сделали свою больницу, школу и магазин. Родители переехали в небольшой кирпичный дом, а низенькую мазанку, стены которого были покрыты известью, использовали как свиной хлев, а после снесли и построили на месте сарай, а свиней перевели в специальный хлев с загородкой, а то из домика они часто сбегали, и пролезали как-то на огород. Хлеб со временем уже не делали сами, покупали в магазине, по восемь буханок за раз, погоняя за ним всю семью, когда давали две буханки в руки. Из пшеницы полученной или утащеной на ферме готовили кулеш уткам и свиньям в большой кастрюле на кирпичах посреди двора под которыми разводили огонь.

Деревня жила своим обычным порядком. На рассвете по улицам собирали деревенское стадо. Пастух в кепке и пиджаке быстро шел по улице, ни с кем не разговаривая и глядя в основном себе под ноги, наступая сапогами куда попало, как будто ему было все равно, а из ворот выходили коровы, и присоединялись к стаду. Коровы оставляли деревню перед рассветом, как будто они были обитатели сумерек, как какие-нибудь лесные олени. Вечером коровы возвращались с пастбища. Пастух шел так же глядя себе под ноги, а коровы расходились по дворам, их запирали в стойла, где они затихали на ночь. Днем по хутору бродили стаи уток и кур. Утром гуси собирались в вереницу и важно уходили на реку. К вечеру суета затихала. Птица в сумерках расходилась по дворам, возвращались с реки гуси, куры-утки забирались в свои клетушки и засыпали до утра. Эти места упоминаются в романе "Тихий Дон".

Упомянутое в предании меняет форму, становится чем-то незнакомым, как будто сразу забывает и предаёт тебя. Кто-то удаляясь обретает истинные черты, тебе незнакомые. Память указывает на то, что уже мало связано с тобой. Ты наблюдаешь искажение образа. Цепочка следов связывает вас, но цепочка на глине, которую движение литосферных плит унесло далеко. Связь может быть эфемерной, когда проследить эту связь можно лишь умозрительно. Но такая связь была раньше, а теперь нет. Для того, кто только проснулся солнце нагревающее линолеум на кухне, подтверждает уверенность появившуюся во сне, что-то покинуло тебя.

Детство Павла Павловича прошло в уединенной обстановке, что связано с расположением хутора. Хутор был соединён с внешним миром только по реке, даже хорошей грунтовой дороги сначала не было, дорогу построили значительно позже. Та, что была, в непогоду становилась непролазной. Весной и осенью хутор становился почти изолирован по суше для машин. Из-за изоляции речные заводи, ветви яблонь за окном, тиканье старых часов с грузиками, гул мух в комнате казались частью какого-то отдаленного мира, уже потом, в воспоминаних, через много лет. Ребёнку, и это запомнилось навсегда, казалось, что жёлтые листья, плавающие на прозрачной воде в остальном мире не существуют. Старица отделенная от главного русла густым лесом, казалась местом, которое никто никогда не посещает. Зимой, когда деревья теряют листья и ложился прозрачный лёд, ветви, засыпанные снегом, это то, чего в большом мире не бывает.

Школа, где учился Павел Павлович, находилась в крупной станице Вешенской, и добираться до нее было настоящим приключением. Путь занимал около часа, в основном по размытой дороге, то есть по кустам вдоль дороги. Часто приходилось идти в холод или под дождём, по липкой грязи, покрывающей грунтовку. Деревенский подросток воспринимал всё как должное. В школе учились из разных хуторов и из самой Вешенской. Однажды Андрюха принес в школу кокарду, и ходил гордый, как тот, у кого что-то есть, а других никогда не будет, чем породил в других настоящую злобу. Он со стороны вежливо и покровительственно смотрел, как другие эту кокарду смотрят.

Всё, и сама учеба тоже, давалось легко. Однако вскоре в хуторе построили свою собственную школу. Теперь он каждое утро не отправлялся в поход, не надеясь вернуться домой, как того и требует настоящее путешествие в котором кусты репейника у дороги страшные враги, а просто уходил на время, не мешая родителям по утрам. А до этого он был полярным первооткрывателем, хранящий в кармане сухарь-галету от которой вся твоя жизнь зависит. Теперь перед домом Павел Павлович давал кругаля по пустырям.

Среди людей, среди машин, в дождь, или в очереди в магазине ты обезличен. В случае дождя ты лишь одна капля из множества. Ты нечто безвольное, лишенный личности объект природы, песчинка. То, что вместе с потоком исчезает. Например, упавшие листья на волнах. Для того, кто во власти потока по той или иной причине местоположение, а значит и самоопределение, не привязано к внешним объектам. Связи между вами нет. Это и есть поток абсолютной свободы.

Весной земля пробуждалась, и прямо у двора оживало множество насельников тихой жизни. Зимой воздух наполняет блеск снега, холод, который признобил руки на сгибе. Серый цвет, одинаковый у неба и снега. Мёртвые метёлки травы, сверкающий лёд на реке — прозрачный и синий, под который было видно медленно проплывающую рыбу. Как будто ты обитал среди спящих. Весной всё менялось. Мир словно рождал существ прямо из пара. Всё оживало: раздавался голос птиц, отдаленный собачий лай, всплеск сазана в заводи в летний зной, дрожание листвы яблонь, сорвавшаяся с места трясогузка, запах дыма и навоза, стрекоза, замершая на стебле.

Однажды отец первый раз взял Павла Павловича на ту сторону. Они переплыли Дон на плоскодонке, которая казалась ненадежной. Под управление отца была самой прочной вещью на свете. И вот наконец-то Павел Павлович первый раз ступил на тот берег. Там где не было. Белое пятно на карте. Песок издает хрустальный звук и сам в глубине синеватого цвета. Камыш, следы цапель на песке, половинки жемчужниц на пляже. Ивы. Отец повел лодку вдоль берега, и наконец нырнул в протоку старицы. Камыши расступались давая узкий извилистый проход, кое где образуя крохотные озерца. Утром камыш освещался косыими лучами так, что было видно за стену стеблей немного дальше. Наконец они вышли в большое озеро старицы. Отец проверил свои морды у дальнего конца старицы, под самым лесом, смахивая насекомых сверкающим дождем сыплющихся с листьев кувшинок. Подплывая, он поднимал морды, которые лежали не на дне а корнях рогоза. Озеро охватывало кольцо вечного леса. Павлу Павловичу послышалось, что кто-то зовет его.

Уже потом, по утрам, на рассвете, пока воздух еще ночной, холодный, к двору Павла Павловича прибегал Серега, и тихо скребся, чтобы не разбудить родителей и не получить по шее, как один раз и было. Павел Павлович вылезал в окно, и они бежали к лодкам, по селу где их в это время никто не видел. Они брали плоскодонку деда Ивана, который если их видел то каждый раз страшно ругался и грозил своим костылем, но ничего бы им не сделал, и никогда не пошел бы к отцу жаловаться. Они уходили в старицу ставить рваную сеть, которую Павел Павлович нашел как-то на улице. Сеть выкинули из-за того, что она пришла в полную негодность, но Павел Павлович схоронил ее, как драгоценность и показал Сереге. И они с Серегой дико ругаясь друг с другом в гараже, сумели как-то ее починить, им так казалось. Они на лодке Ивана переплывали Дон, не встречая на воде никого. Хотя их конечно видел Тимофей, вечно сидящий в одном месте на той стороне в кустах, с удочкой и в своих вечных валенках. Дед Тимофей их конечно видел, но даже не обращал внимание, как будто видел облако или цаплю. Отправлялись они обычно еще в сумерках. На той стороне уходили в старицу, и проходили по протоке, где на корягах выползали змеи погреться, к этому моменту уже показывалось солнце. Поэтому вести лодку приходилось очень осторожно, хотя змеи уползали или падали в воду сами. Озеро уже было залито светом. В озере Серега прыгал в воду и аккуратно заводил снасть на границу зарослей, при этом так кричал то ли от холода, то ли от возбуждения. Орал: -Дурак! Веди сюда! Да не так! Придурок! Серега распугивал всю рыбу, и влезши обратно в лодку, и пока натягивал штаны и рубаху долго верещал рассказывая как корни коряги, а тут должна быть красноперка а может и сазан, точно говорю, сазан. В сеть иногда попадались огромные плотвицы, с ладошку каждая, по три четыре штуки.

Павел Павлович с ребятами часто уходили к совхозу — там, сквозь пальцы, смотрели на то, что они крутятся возле лошадей. Сказывалось казацкое прошлое. Пацаны даже сами водили лошадей на водопой. Они катались верхом, сидя прямо на спинах, без седел, только с уздечкой. Отъехав в сторону, они устраивали свои бои: скакали на лошадях и лупили друг друга палками, изображающими шашки. Взяв веточки, вставляли их в картузы, и убитым значился тот, у кого удавалось сбить такую веточку с головы. Андрюху старались ударить плашмя со спины, что бы было особенно больно. Он плакал но не жаловался, и даже не замечал, что что-то не так, чем вызывал еще большую злобу. Это не имело никаких последствий для него, слишком он был силен.

С пацанами ошивался Николенька, он был старше на три года, и часто оставался на второй год. Старшие пацаны его шугали, и он общался с одноклассниками сильно его меньше. Его мать давно умерла, и его воспитывала бабка, которая уже едва могла дойти до калитки, а чаще просто открыв дверь наблюдала за птицами и козами из дома, лишь по утрам, когда тяжело дыша выходила во двор. Николенька подворовывал чего плохо лежит. Заходил в чужой двор, и если его замечали, он отойдя на безопасное расстояние ругался с хозяевами. Бабы грозили ему поленом, а с мужиками он не связывался. Он бродил за пацанами, все время что-то задумывал, но планы его были такие несуразные что его не слушали. Например сделать брагу из слив и подлить ее в корыто к свиньям, так свиньи взорвуться изнутри потому, что у них маленькая голова. Положить кирпичей на углу накрыв их мешком, чтобы поймать шпиона, сев в засаду за плетнем - все и так знают, а шпион пнет мешок и сломает ногу. Залезая с пацанами в заброшенный сарай хотел, что бы ему показали писюн, он типа слышал, что доктор говорил как выглядит тайная болезнь которая может всю жизнь повредить. Его никто не слушал, и чаще он валялся в траве неподалека и счастливо улыбался, либо торчал головой из зарослей, и все чего-то наблюдал.

Обычно с пацанами гуляли на этой стороне Дона. В тот день было особенно жарко, но зачем то Николенька притащил канистру бензина. Он увел пацанов в чащу тальника у реки. Тальник рос очень густо, в нем было темно и сыро. Отмахиваясь от насекомых Николенька шутил и гыкал, он говорил, увлекая все глубже в заросли о которых никто и не знал, сюда просто не ходили:

-Пойдем чо покажу, да не ссы.

В чаще он облил Серегу и веселился поднося к мокрым штанам солдатскую зажигалку:

-Хочешь зажгу?

А потом взял и на самом деле поджег, и даже сам отступил от удивления, что так получилось. Лишь потом бросился тушить. Серега с воем выскочил из кустов как раз под ноги проходящим взрослым. Серега попал ненадолго в больницу, где он ждал пока раны заживут. На всю жизнь он приобрел страшный шрам во всю ногу, к которому все быстро привыкли, и Серега продолжал бегать как раньше, а на шрам никто не обращал никакого внимания. А Николенька загремел в колонию надолго, и больше о нем никто не вспоминал и не хотел других расспрашивать, как будто он сгинул.

Сломанная веточка указывает на то, чего больше нет. На то, что больше бесполезно звать. Рыба в океане умирает, и распадается на частицы, которые уносит поток планктона. Поток сам по себе прекрасен, представляя собой существ в круговороте невесомости. Но это уже жизнь другого порядка, не связанная ни с тобой, ни с рыбой. То, что бесполезно звать.

Павел Павлович рос. Однажды отец обновлял крыльцо, и Павел Павлович, который ему помогал положил молоток далеко. Отец сунул руку, нет молотка:

-Пашка, так твою растак, где молоток? Дал бог помощника! У тебя руки под член заточены! Весь дом рухнет если таких как ты попросить веревки для матери повесить! Рухнет к чертовой матери! Дай сюда и не трогай никогда больше! Иди отсюда, чорт.

И продолжил прилаживать половицу. Павел Павлович тихонько отошел, взял у забора ветку акации с шипами, и подойдя сзади перетянул отцам по спине, после чего бросился бежать. Отец от удивления оглянулся. Что это? Увидел убегающего Пашку, брошеную ветку, но ничего не сказал, и ничего Пашке не сделал, а продолжил делать крыльцо, почесываясь от боли и усмехаясь в усы. С тех пор всегда когда что-то делал оглядывался.

Уже взрослым Павел Павлович наблюдал медленное и всё меняющее течение памяти. Он, вероятно, иногда вспоминал, как в детстве пацаны скакали на лошадях без седел, дрались палками и уезжали на ту сторону Дона. Он помнил, как весной, когда земля парила, бродил с ружьём по старым садам, переходящим в овраги, спускавшиеся к реке, где можно было даже встретить волка. Помнил как присаживался на корягу и грелся на солнце. Пока он курил у коряги выползал крот, который почуяв его не спешил показываться из кучки земли, и которых Павел Павлович стрелял из ружья. Если потом раскопать кучку крот был там. Но эти воспоминания никогда не складывались в цельную картину — они были лишь частицами в реальном потоке памяти. Поэтому воспоминания не могли считаться его собственными — они становились частью мысли вообще, уходили и исчезали. Со временем Павел Павлович наблюдал, как со временем образы из детства искажаются и гаснут, все кроме пары тройки.

Бабочка оставит следы на пальцах — это и есть основа ложной уверенности в существующей между вами связи. На песке валяются раковины жемчужниц — как проявление подводной жизни, которая не дает отчета, как стрекоза, которую никогда не поймать. Это жизнь недоступная тебе, к которой ты прикоснулся случайно.

2

Школа подошла к концу. Павел Павлович прошел медкомиссию, и как положено казаку с Дона, был отмечен как обладающий высоким ростом и отменным здоровьем. После прохождения медкомиссии Павел Павлович был направлен во флот. Отец ему ничего не сказал, да и никому ничего не сказал, просто стоя с мужиками, понимал, что все и так знают, что его сына взяли во флот. И мужики ничего не спрашивали, делая вид, что это само собой, что в этом нет ничего такого. Когда к отцу обращались, он выслушивал молча и степенно.

Медкомиссия была в октябре. Осенью окно было забрано желтыми листьями просвечивающими в неярком свете. За окном был забор, а перед ним, как всегда, палисадник из деревьев, за которыми, как всегда, никто не ухаживал. Кусты теряли листья перед холодами. Врачи что-то писали в своих бумагах, а Павел Павлович уже мысленно отправлялся в путь. Сначала в училище, затем на службу в бухте Севастополя.

Автобус уходил рано утром. На площади собрались родители, деды. Проверяющий посмотрел баул Павла Павловича и говорит:

-Где отец!

Отец посмотрел и послал заменить рюкзак. Наконец все собрались. Матери и сестры как водится всплакнули, отцы напились. Автобус закрыл двери и поехали. В основном все ехали первый раз за пределы хутора. Первую часть дороги вместе, одной компанией Серега, Павел Павлович, Андрюха, Ваня, и Тимоха. Сначала веселились в автобусе, потом затихли, пришла грусть которая быстро сменилась ожидание, потом все заснули. Приехали на пункт, дальше, они расстались, и Павел Павлович отправился на море.

Когда кто-то уходит, он пересекает границу. Граница города, дома, родины в смысле знакомого окружения - куста чертополоха у перекрестка, колодца, берега реки где деревья расступаются и песок усыпан опавшими листьями. Когда-то думая о будущем ты представлял этот берег там, в будущем. То есть граница, это граница реальности. Тот кто ушел стал другим. Никакого взаимопонимания не будет. В этом, в том числе, пример ответа на вопрос к различным религиям, а скорее к суевериям, о том, почему мертвые никогда не приходят к живым.

Павел Павлович спустя годы часто рассказывал о своих путешествиях упоминая, что объездил весь мир: Куба, Австралия, Индия, Китай, Сингапур, Малайзия, Мадагаскар, Средиземное море. Он вспоминал, как мерз на палубе у побережья Крыма зимой, как задыхался от жары у Альтернативу, восхищался бескрайними просторами Тихого океана и заходил в порты Индии. Однако с годами эти рассказы обрастали атрибутами фантазий, и больше походили на выдумку чем на реальность. Даже по здравому размышлению казалось, что его рассказы о службе во флоте были лишь поводом для проявления игры воображения. Так, например, военные морякам, кем он и был, редко покидали корабль, да и к берегу подходили не часто. Поэтому такие детали, как прогулки по портовым улочкам, скорее всего, были вовсе невозможны и перекликались скорее с мифами о прошлом моряков семнадцатого века, где спор решает браунинг. Но для него эти воспоминания с течением времени стали казаться более правдивыми, чем они были на самом деле, и его самому выдумка была дороже правды. А тому, как эта выдумка совпадает с реальностью, его не заботило вовсе, и в этом он был абсолютно честен.

Павел Павлович сохранил какие-то реальные доказательства и службы и совершенных путешествий. Например, у него были фотографии в форме, снимки на палубе корабля с пушками на фоне гор. На карточке он делал стойку на руках, опираясь на стволы орудий, при этом самодовольно ухмыляясь. Никаких фотографий из южных стран не было, да видимо и быть не могло, фотографа на борту не была и мог он тудам попасть только в Крыму. Павел Павлович больше верил своим воспоминаниям, чем мертвым фотографиям, больше всего его забавляло придумывание новых деталей и оборотов какого-то определенного приключения.

Рассказ передает путешествие как процесс. Смысл такого процесса выражается через абстракции и метафоры. Смысл имеет отношения к покинутой реальности, к дому как к точке возвращения. Но в ходе путешествия неизбежно в памяти остается лишь нечто новое, или то, что не может быть до конца отражено конкретными обстоятельствами, как обобщение впечатлений. Подобное умонастроение возникает особенно, если тебе удалось попутешествовать много. Смыслов в таком рассказе так много, что возникает что-то новое, как чужое лицо.

С Павлом Павловичем на корабль пришел Юрик. Какой-то застенчивый, улыбчивый и очень тихий матрос, как все высокого роста и широкий в плечах. Был Юрик из сибирского села, из которого просто выбраться уже было путешествием за три моря, хотя бы потому, что райцентра было четыреста километров. Он был робкий и добрый, и хотя вырос в сибири. Парни часто дрались, и даже иногда те, которые болтались после школы ожидая армии забредали в школу, где приставали к старшеклассникам, чтобы повеселиться и подраться. Почему-то именно Юру никогда не трогали. По прибытии на корабль боцман посмотрел на Юрку чуть дольше чем на всех, как бы немного опешив, но не подав вида. Боцман тогда никому ничего не сказал. Юрка все делал радостно, как будто чувствовал благодарность за то, что оказался на море, на корабле, и будет легко и радостно служить.

Утром в тропиках из леса поднимается туман, который снизу почти незаметно, но чуть выше, в горах, который покрыты зарослями до самой вершины. Этот туман свивается в жгуты, образуя рваные облака, который на стенах гор не застывают, а меняют форму безо всякого ветра, спускаясь и поднимаясь, как будто переговариваясь или показывая какой-то процесс живого организма. Днем эти облака исчезают совсем.

Отблеск от луча в чайной ложке. Перенос внимания, вспышка открыла вид на ту сторону. Набережная из белого камня. Пальмы, бары и рестораны, и все в белых штанах. Не ясно на кого указывает огонек. Вид набережной в деталях созданный воображением лишь отражает сожаление. Двери баров, матросы на плитах, листья платанов, стулья кафе выставленные прямо на набережной, все лишь подтверждает недоступность. То, что не имеет смысла, но по значению оно гораздо реальнее.

Во время долгих переходов матросы развлекались так же как и сотни лет назад. Так, выбрав какого-нибудь матросика, подговаривали его подать на день рождения старпому тарелку мослов, объяснив, что это то, без чего он жить не сможет. А потом смотрели как старпом, у которого остался во рту один зуб, чтобы держать цигарку, бегал со шваброй по всей палубе за испуганным матросом. Смотрели и смеялись. Смеялись без остановки три дня и две ночи. В переходе Порт Артур - Сан Паоло достаточно было обмолвился об этом эпизоде, и часами от хохота трясся весь корабль.

Павел Павлович видел в Индийском океане как к поверхности понимаются манту, морские дьяволы, которые медленно плыли по солнцу, видимо совершая движение которое начали еще миллионы лет назад, вовсе не замечая военный корабль. Вблизи было заметно, что их сопровождали прилипалы, и целая стая разноцветных рыб которые сопровождали манту. Как медленно плывут черепахи там, где никаких берегов не видно. Видел странные области в центре океана где нет никакой жизни, резко отличающиеся от таких же, где жизнь кипит и на поверхность падает целый дождь летучих рыб.

Юрку в селе ожидала Юля. Вернее он так думал. Сама Юля об этом ничего не знала. Он никогда с ней не разговаривал, и даже не подходил близко. Он просто иногда видел ее на улице. Ему было достаточно тепла от осознания того, что она здесь. Юля для него было красива красотой, которая обещает иную жизнь. Юрику было достаточно того, что он ее просто видел. В армию Юрка ушел держа этот светлый образ в памяти, прекрасно понимая, что не имеет на это никакого права. Он даже не представлял ее как свою, ему было достаточно того, что она просто есть. И жизнь далее представлялась просто как их свадьба, и для него это было просто и естественно.

На службе Павел Павлович поглядел мир. Уже потом Павел Павлович рассказывал, как моряки меняли мыло на бананы в портах Индии или апельсины на Кубе, спуская на веревке ведро, куда клали кусок мыла мылящегося в соленой воде. По его рассказам легко можно было представить себе джонки с гребцами в чалмах, снующие между кораблей, что видимо было легендой, которая было прочнее воспоминания, как будто легендой он дорожил, а воспоминаниями нет.

Во время стоянки матросы иногда рыбачили. Забрасывали крючки на длинной леске под строгим надзором боцмана, который только делал вид, что не смотрит как матросы отдыхают. Пойманную рыбу складывали в ведра, которые внимательно обследовал кок. Или рыбу снимали рыбу с крючка из нижнего иллюминатора, если поймали какую-то экзотическую добычу, и которую точно утащит Пацюк на офицерский стол. Рыбу надо было успеть заметить раньше кока, который зорко бдил при подъеме. Заметив, еще нужно было успеть снять с крючка бьющуюся добычу через иллюминатор. Брызги воды рождали шторм света от которого можно было на короткое время ослепнуть. В паре с Павлом Павловичем работал Юрик. Он легко и быстро справлялся с делом, сказался опыт северной рыбалки. После, эта сверкающая рыба разделывалась подальше от глаз начальства, и варилась в баках или на трубах, с солью и перцем который удавалось утащить с камбуза. Тропическая рыба разделывалась, рассыпая чешую, и разбрасывая свет по стенам каюты. Павел Павлович в таком рассказе представал как обитатель глубоководной пещеры, как будто он полностью переродился в морского жителя, рассказывал нечто незнакомое, как рыба умирая в глубине пещеры перерождается в тихий шторм света и так покидает этот мир.