Мясная Башня. Том 3

Костя знал этот крой.

Он носил его пять дней назад. Те же пластины на груди. То же плетение ремней. Тот же вырез под шею, который натирал, если не подложить тряпку.

Доспех поручителя.

— Ждан.

— Вижу.

— Кто он.

— Огнев, — сказал Ждан. — Двадцать три года тут. Держит нижний ярус, воду и то, что под водой.

— Он был Спаситель.

— И он был четвертый из тех, про кого тебе рассказывал старик на четвертом этаже, — сказал Ждан.

Костя стоял в новой коже с нашивной пластиной, купленной сегодня за двести восемьдесят искр, и смотрел на человека в доспехе, которого не купишь ни за какие.

— Сыч не помнит, какое направление он взял.

— Сыч и не мог, — сказал Ждан. — Огнев никому не сказал. Выбрал и ушел, и через четыре месяца был здесь.

— Какое?

Ждан молчал.

— Ждан. Какое он взял направление?

— Спроси его сам, — сказал Ждан.

Костя обернулся, чтобы сказать, что это плохая шутка.

Не успел.

За спиной кто-то втянул воздух — тем звуком, каким втягивает человек, который очень долго не дышал.

Мое новое произведение. Попаданец в 18 векhttps://author.today/work/653506

Глава 2. Заступник

Веки Огнева дрогнули и приоткрылись. Взгляд медленно прошел по Косте сверху вниз и остановился на новой коже с нашивной пластиной.

— Доспех где? — спросил Огнев.

Голос едва пробился сквозь горло, сухой и сорванный.

И тут Костя понял, о чем тот.

— У меня его забрали, — сказал он. — Пять дней назад. Гоблины, на четвертом. Он не снимался в одиночку, и они сняли его вдвоем, пока я был без сознания.

Огнев слушал.

Слушал он странно: не кивал, не менял лица, просто смотрел.

— Там было проклятие, — сказал он. — «Ноша не по размеру». Один не снимешь.

— Знаю.

— Ты его носил?

— Я в нем стою, — сказал Огнев.

Ждан у стены очень медленно перевел дыхание.

— Огнев, — сказал он. — Ему нужно спросить.

— Пусть спрашивает.

— Он спросит про двадцатый.

— Пусть, — сказал Огнев.

Костя открыл рот и вдруг понял, что не хочет спрашивать.

Он приготовил этот вопрос еще наверху, на лестнице, когда Ждан сказал «спроси его сам» и Костя решил, что это издевка. Он держал вопрос в зубах весь спуск.

А теперь вопрос стоял поперек горла, потому что человек в стене был живой, и вопрос был про то, как он в эту стену попал.

— Ты выбирал направление на двадцатом, — сказал Костя.

— Как все.Первым, что сделал Огнев, — закрыл глаза обратно.

Костя стоял и смотрел, как у того ходит горло. Раз, другой. Человек глотал, будто у него во рту двадцать три года было сухо и он только сейчас об этом вспомнил.

— Ждан.

— Тихо.

— Он...

— Я сказал тихо.

Ждан обошел его и встал ближе к стене, не вплотную. Он держал руки на виду, опущенными, и Костя понял, что тот делает это нарочно, как делают перед испуганной собакой.

— Огнев, — сказал Ждан.

Веки поднялись снова. Медленно, тяжело, будто под ними была не кожа, а войлок.

Глаза оказались обычные. Серые, чуть выцветшие. И живые.

— Ждан, — сказал Огнев.

Голос вышел не человеческий. Не потому что страшный. Потому что сорванный до самого низа, до сипа, как у того, кто орал сутки и теперь может выдавливать только по слову.

— Ты меня узнаешь.

— Я тебя вижу. Раз в год.

Ждан не пошевелился. Костя, стоя сзади, видел только его спину, но по тому, как встали плечи, догадался: Ждан этого не ждал.

— Ты со мной не разговаривал одиннадцать лет, — сказал Ждан.

— Не с чем было.

Огнев повернул голову.

Это заняло секунды три. Шея двигалась не так, как двигается шея, — толчками, с остановками, и на последней остановке Костя услышал сухой щелчок, от которого у него свело зубы.

Огнев посмотрел на него.

— А, — сказал он. — Вот с чем.

Костя не знал, что говорить.

Он все время в Башне разговаривал с кем угодно: с бабой, которая прятала детей в погребах, с гоблином, который ел человека как ужин, со стариком, который мыл кружки и оказался тридцать пятого уровня. Он всегда что-нибудь находил.

— Меня зовут Костя, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Откуда?

Огнев не ответил на это. Он смотрел куда-то ниже лица — на грудь, на плечи, на новую кожу с нашивной пластиной, купленную сегодня.

— Снял, — сказал он.

— Что снял?

— И никому не сказал.

— Не сказал.

— Почему?

Огнев медленно моргнул.

— Не то спрашиваешь, — сказал он.

— Тогда скажи, какое.

— Заступник, — сказал Огнев.

Костя знал это до того, как услышал.

Он знал это с той секунды, как увидел доспех, вросший в чужие ребра, — и все равно, когда слово прозвучало, у него по хребту прошло холодом от копчика до затылка.

Заступник.

Тот самый четвертый подкласс, на котором он в лавке под таверной завис глазами и не смог отвести взгляд, пока Нора не назвала его вслух за него.

— Ты знал, — сказал Огнев.

— Догадался.

— Нет. — Огнев чуть повел головой, и снова щелкнуло. — Ты знал. У тебя такое же лицо, как у меня было.

— Какое?

— Как у человека, который уже выбрал.

Костя молчал.

За спиной Ждан не двигался и не подсказывал, и Костя был ему за это благодарен.

— Что оно дает? — спросил он.

— Все, что обещает, — сказал Огнев. — Оно не врет. Ни одна ветка не врет.

— Прирост к Силе и Выносливости.

— Больше.

— Насколько больше?

Огнев помолчал. Костя видел, как тот собирает слова в кучу.

— Ты перестаешь падать, — сказал он. — Тебя бьют — ты стоишь. Бьют сильнее — ты стоишь. Приходит то, от чего отряд разбегается, а ты стоишь и понимаешь, что можешь стоять дальше.

Он подождал.

— И это очень хорошо, — сказал Огнев.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, — повторил он. — Первые годы это лучшее, что с тобой было.

— А потом?

— А потом ты замечаешь, что стоишь один, — сказал Огнев. — Не потому что бросили. Потому что ты стоишь дольше всех, и все привыкают, что ты стоишь.

Он говорил медленно, но не путался.

— Мои привыкли за полгода, — сказал Огнев. — Хорошие были люди. Не сволочи. Просто удобно, когда есть танк в команде, который все тащит.

— И ты тащил.

— Я хорошо держал урон.

Он сказал это без всякой гордости, ровным сипом, как говорят «я хорошо шью».

— Двенадцать лет тащил наверху, — сказал Огнев. — Потом здесь.

Костя не сразу перевел это в цифры, а когда перевел, стало нехорошо.

— Тебе было тридцать восемь.

— Да.

— И ты выбрал.

— Я выбрал в двадцать один, — сказал Огнев. — На двадцатом уровне. Мне тогда было двадцать один год, я был тут четыре месяца и очень хотел, чтобы больше никто из моих не сдох.

Он опять помолчал.

— Никто больше и не сдох, — сказал он. — Я это сделал. Оно работает.

Костя стоял в трех метрах от него и очень отчетливо понимал, что вот сейчас надо задать вопрос, ради которого он сюда шел.

— Стоило оно того?

Огнев смотрел на него.

Он смотрел долго. Дольше, чем нужно человеку, чтобы вспомнить или решить.

Потом сказал:

— У меня нет ответа.

— Не хочешь говорить?

— Нет ответа, — повторил Огнев. — Я его двадцать три года ищу. Тут больше нечего делать, только искать. Я его не нашел.

— Как это?

— Так. — Голова снова качнулась, с той же остановкой. — Если скажу «да, стоило» — значит, я согласен вот с этим. — Он не показал, но было понятно, чем. — Если скажу «нет» — значит, все, что я тащил, было зря. И те, кто из-за меня живы, тоже зря.

Он выдохнул. Долго, с сипом.

— Мне не подходит ни то ни другое, — сказал Огнев. — Так что бери что хочешь. Мне все равно, что ты возьмешь, хоть ПвП ветку.

— Ты мог бы соврать, — сказал Костя. — Сказал бы «не иди» — и я бы не пошел.

— Мог бы.

— Почему не сказал?

— Потому что тогда решил бы я, за тебя — сказал Огнев.

И вот тут Костя почувствовал, что этот человек — Спаситель. Не по строке, не по доспеху. По тому, что даже отсюда, из стены, он не полез решать за другого.

— Огнев, — сказал Ждан от стены. — Хватит.

— Не хватит.

— Ты садишь ярус.

— Пусть посидит, — сказал Огнев. — Я двадцать три года не садил.

Ждан шагнул вперед.

— Наверху четыре тысячи человек.

— Наверху четыре тысячи человек, которые про меня не знают, — сказал Огнев, и голос у него первый раз изменился. — Дай мне десять минут, поверенный. Раз в одиннадцать лет.

Ждан остановился.

Костя, не оборачиваясь, слышал, как тот дышит, и по этому дыханию понял, что Ждан сейчас отступит.

— Пять, — сказал Ждан.

— Хорошо.

Огнев снова повернул голову к Косте. Щелкнуло третий раз.

— Спрашивай быстро, — сказал он. — И спрашивай не про меня.

— А про что?

— Ты знаешь про что.

Костя знал.

— Что наверху? — сказал он.

— Не знаю, — сказал Огнев.

— Ты слышишь ее.

— Я слышу ее отсюда, — сказал Огнев. — Это как из подвала слушать дом. Слышно, что ходят. Не слышно, о чем говорят.

— Что ты слышал?

Огнев помолчал, и Костя первый раз увидел на его лице что-то, кроме усталости.

— Она устала, — сказал он.

— Кто?

— Она. Не главный. Она сама.

Костя открыл рот, чтобы спросить, в чем разница, — и не спросил, потому что понял, что разница есть, и что Огнев сейчас скажет.

— Наверху сидит человек, — сказал Огнев. — Один. Держит все. Он там очень давно, я не знаю сколько. Его я не слышу почти.

— А ее?

— А она не человек, и она устала отдельно от него, — сказал Огнев. — Раз в несколько лет проходит вниз такое... — Он поискал слово и не нашел. — Как когда в доме кто-то очень старый переворачивается во сне. Все скрипит, и все, кто в стенах, это чувствуют.

Он посмотрел на Костю прямо.

— Она хочет, чтобы кто-то пришел, — сказал он. — Не чтобы кто-то пришел и победил. Чтобы пришел и сменил.

— Меня?

— Тебя ей мало.

Костя моргнул.

— Как мало?

— Ты нужен ей наверху, — сказал Огнев. — А наверху ей нужен не такой, как я. Я тут держу воду. Наверху держат другое.

— Что?

— Не знаю, — сказал Огнев. — Я в подвале.

Ждан за спиной сказал:

— Три минуты.

Костя заторопился и сразу разозлился на себя за это.

— Последнее, — сказал он. — Если я возьму Заступника — я стану как ты?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я не из-за ветки тут, — сказал Огнев.

Костя замер.

— Ветка подкласса тебя не вставляет в стену, — сказал Огнев. — Ветка дает тебе стоять. В стену тебя вставляет то, что ты не уходишь, когда пора уходить.

Он выдохнул, и в этом выдохе Костя услышал, как человек устал за пять минут разговора.

— Я мог уйти, — сказал Огнев. — Три раза. Первый — на десятом, когда мне сказали, что дальше не выйдет. Второй — когда у меня было девяносто, и мне предлагали сброс, и я отказался, потому что тогда бы мои остались без меня на две недели и подохли.

Он замолчал.

— А третий? — сказал Костя.

— А третьего я не помню, — сказал Огнев. — Я его двадцать три года вспоминаю. Он был. Я знаю, что он был. Видимо последний.

Костя стоял и не мог придумать, что на это сказать.

— Иди, — сказал Огнев. — Тебя поверенный увести хочет.

— Я приду еще.

— Не приходи.

— Почему?

— Потому что после тебя я два дня буду в думках, — сказал Огнев. — А тут думать вредно для этажа. Тут думаешь и понимаешь, что стены двигаются, и что ты часть того, что двигается.

Он закрыл глаза.

— Приходи через год, — сказал он. — Если будешь на ногах.

Наверху шел дождь.

Костя вышел из ворот замка и первые секунды не понял, что это, потому что за три недели в Башне не было ни одного дождя.

Он стоял под ним, задрав лицо, и вода была теплая и пахла камнем.

— Тут бывает дождь, — сказал он вслух.

— Раз в декаду, — сказал Ждан. — Не спрашивай меня откуда. Никто не знает, у нас над головой сто этажей.

Он поднял воротник.

— Идти можешь?

— Могу.

— Врешь, но иди. Спи сутки. Не двое, сутки, иначе тело привыкнет и потом не встанешь. Сброс, дело серьезное.

Костя пошел.

Он прошел метров десять и обернулся.

— Ждан.

Тот стоял в воротах.

— Он сказал, что не помнит третий раз, когда мог уйти.

— Слышал.

— Ты знаешь какой?

Ждан помолчал, а дождь шел, и с воротника у него текло..

— Знаю, — сказал он. — Я тогда был мальчишкой и таскал за ними мешки.

— Расскажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он сам не помнит, — сказал Ждан. — Значит, забыл. Значит, ему так легче. А ты придешь и напомнишь.

Он ушел внутрь, и ворота закрылись.

Своих Костя нашел в «Под Обвалом», и они сидели за тем же столом в углу, и Бьорн держал место, положив на скамью локоть.

Первым его увидел Дэн.

— Ты чего мокрый?

— Там дождь.

— Где?

— На улице.

Дэн вскочил и пошел к двери — просто чтобы посмотреть, — и Костя услышал, как он оттуда орет:

— Епты, мужики, тут дождь!

Кто-то за соседним столом лениво отозвался, что дождь тут бывает, и что пусть пацан сядет и не орет.

Нора смотрела на Костю снизу вверх и ничего не спрашивала.

Он сел, взял чью-то кружку, отпил и понял, что это пиво Бьорна.

— Пей, — сказал Бьорн. — У тебя усталый вид.

Костя поставил кружку.

Он подумал секунду, стоит ли, — и вспомнил, как три дня назад сидел за этим же столом и рассказывал им все подряд, включая то, за что его можно продать.

— Я вам сейчас расскажу, — сказал он. — Только сначала все сядьте.

Дэн прибежал от двери и сел.

Костя рассказал.

Он рассказал про круглую комнату, где кресло выращено из пола. Про то, как из него тянули процент готовности. Про ноль в углу зрения.

Потом про ход ниже фундамента.

Потом про пятерых.

На этом месте Лита перестала есть и положила ложку.

— Пятеро держат город, — сказала она.

— По одному на ярус, кажется.

— Наш город. Этот. Под которым мы сидим.

— Да.

Лита посмотрела в стол.

— Я тут третий день сплю в подвале, — сказала она. — И под этим подвалом стоит человек.

Костя рассказал про Огнева.

Про доспех, вросший в ребра. Про сипящий голос. Про то, что тот двадцать три года держит воду.

И про Заступника.

Дэн перестал жевать.

— Это та ветка, — сказал он. — Которую тебе... ну.

— Которую мне, — сказал Костя.

— И он взял ее и вот так?

— Он сказал, что не из-за ветки, — сказал Костя. — Ветка дает хорошо танчить в бою. В стену вставляет то, что не уходишь, когда пора.

За столом стало тихо.

Бьорн отставил кружку, к которой так и не притронулся с тех пор, как Костя начал.

— Ну вот и все, — сказал он.

— Что все?

— Все понятно, — сказал Бьорн. — Тебе теперь эту ветку нельзя.

— Бьорн.

— Я серьезно говорю. — Здоровяк смотрел прямо. — Тебе она подходит лучше всех. И тебе ее нельзя именно поэтому.

— Не тебе решать, — сказала Нора.

Это было первое, что она сказала за весь вечер.

Бьорн повернулся к ней.

— Ты его слышала?

— Я его слышала лучше тебя, — сказала Нора. — Ты услышал «Заступник» и «в стене». А он сказал другое.

— Что он сказал?

— Он сказал, что не ушел, когда мог, — сказала Нора. — Три раза. И третий не помнит.

Она посмотрела на Костю.

— Тебя не ветка убьет, — сказала она. — Тебя убьет то же, что его. Что ты будешь стоять, когда уже надо уходить.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

Она сказала это без злости.

— Поэтому у нас будет правило, — сказала Нора.

— Какое?

— Когда я говорю «уходим», ты уходишь.

Костя открыл рот.

— Не «обсудим», — сказала Нора. — Не «я подержу». Уходишь.

— А если ты ошибешься?

— Тогда мы ошибемся и убежим зря, — сказала Нора. — Это будет лучше, чем твоя рожа в стене.

Костя посмотрел на остальных.

Дэн кивнул сразу. Бьорн подумал секунду и кивнул тоже. Лита не кивнула, но сказала:

— Логично.

Костя сидел мокрый, в новой куртке, за столом с людьми, которые только что вслух договорились, как его спасать от него самого.

— Хорошо, — сказал он.

— Скажи вслух.

— Когда ты говоришь «уходим», я ухожу.

— Вот, — сказала Нора и наконец взяла свою кружку.

Спать он лег в тот же час и проспал восемнадцать часов.

Приснился ему не Огнев.

Приснилось, что он стоит в круглой комнате, где кресло выросло из пола, и стены медленно ходят вверх и вниз, и он точно знает, что они дышат. А напротив стоит мальчик, которого он не спас, который утонул.

Проснулся он от того, что Дэн тряс его за плечо.

— Костя. Костя, вставай.

— Что.

— Там к нам пришли.

Костя сел. В комнате было темно, за окном опять шумело, и он не сразу понял, дождь это или люди.

— Кто пришел?

— Двое, — сказал Дэн. — Из гильдии. Не из Мироновой.

— Чего хотят?

— Тебя, — сказал Дэн. — По имени спросили. Костя, они знают, как тебя зовут.

Глава 3. Долговая книга

Их было двое, и они не вошли внутрь.

Костя спустился и увидел их через открытую дверь: стояли под навесом, где не капало, и терпеливо мокли по краям. Один пожилой, в сером плаще до колен, с плоской сумкой на ремне через плечо. Второй молодой, здоровый, без всякой сумки и без оружия на виду.

Тот, что с сумкой, увидел Костю и снял с головы капюшон. Показал лицо. Костя понял, что это делается нарочно, как показывают пустые ладони.

— Константин, — сказал он. — Рыцарь-Спаситель, тринадцатый. Глава отряда, вписанного в учет ордена шесть дней назад.

— Кто спрашивает?

— Никто не спрашивает. Я говорю, чтобы вы знали: мы пришли не наугад.

Он полез в сумку и достал не бумагу, а плоскую костяную бирку, похожую на ту, которую Косте отдал Ждан.

— Картель Долгов, — сказал он. — Меня зовут Плюсна. Это Тюк, он для внушения.

Тюк не подтвердил и не возразил.

— Мы вам ничего не должны, — сказал Костя.

— Должны, — сказал Плюсна. — Три тысячи искр.

Дэн у Кости за плечом сказал что-то короткое.

— Это заем ордена, — сказал Костя. — Не ваш.

— Заем ордена, — согласился Плюсна. — Взыскание наше. Это наша работа. Вам, я думаю, говорили.

Костя вспомнил, как Гуслав в пустом зале сказал: не дойдешь — взыскивать будет не орден, есть гильдия. Он тогда услышал это как отдаленную угрозу на конец двух лет срока.

— У меня два года, — сказал он.

— Да, именно два, — сказал Плюсна. — Только я не за деньгами.

— Тогда зачем?

— Познакомиться, — сказал Плюсна. — И записать вас в книгу. Мы записываем всех, за кого поручился орден, в первую декаду. Это порядок такой, не переживай.

Он открыл сумку шире, и Костя увидел там книгу — настоящую, толстую, в кожаном переплете, разбухшую от вложенных закладок.

— Можно внутрь? — сказал Плюсна. — Тут капает на бумагу.

Сели за тот же угловой стол, и Бьорн подвинулся, но не ушел.

Плюсна положил книгу, раскрыл ее на закладке и разгладил страницу ладонью. Костя увидел строчки, написанные от руки: имена, цифры, даты, короткие пометки.

— «Мокрая Сеть», — сказал Плюсна.

— Мы не гильдия.

— Пока не гильдия. Название есть, значит будет. — Он поставил в книге точку. — Я записываю так, как вы себя называете, а не так, как оно официально. Официально пишет орден, а мне нужно, чтобы я вас узнал через полгода.

Он поднял глаза.

— Отряд из пяти. Двое женщин, из них одна чернокнижница. Друид, Ассасин, шестнадцать лет.

— Откуда вы знаете про Дэна?

— Мне сказали в лавке у Гвоздя, — сказал Плюсна. — Он у меня в книге тоже есть.

Дэн уселся напротив, поставил локти на стол и стал смотреть с откровенным недоверием.

— И что вы с нами сделаете? — сказал он.

— Ничего.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Плюсна. — Мы получаем свое в двух случаях. Первый: человек отдает сам. Второй: человек умирает, и тогда мы берем с ордена, потому что орден поручился.

Он перевернул страницу, показал другую, где половина строк была перечеркнута аккуратной линией.

— Вот эти умерли, — сказал он. — Двадцать восемь человек за три года. За всех заплатил орден, до последней искры, и ни разу не спорил.

— Тогда вам все равно, дойдем мы или нет, — сказала Нора.

Плюсна посмотрел на нее с интересом.

— Почти, — сказал он. — Разница есть, и она не в деньгах. Если вы дойдете и отдадите сами, вы придете ко мне второй раз и займете больше. А орден платит один раз и уходит.

— То есть вам выгодно, чтобы мы жили.

— Мне выгодно, чтобы вы жили и брали в долг, — сказал Плюсна. — Это, если хотите, самая честная забота в этом городе.

Он достал из сумки второй предмет — маленькую железную печатку на цепочке.

— Это чтобы вы меня узнали, если кто-то придет от Картеля и скажет, что от меня, — сказал он. — У нас в городе двое ходят и представляются моим именем. Врут, короче еб*** бараны. Один берет вперед за отсрочку.

— А вы не берете за отсрочку?

— Беру, — сказал Плюсна. — Но не вперед и не с тех, у кого еще есть срок.

Тюк за все это время не сказал ни слова и ни разу не сел. Стоял у стола и смотрел в зал.

Костя понял, зачем он тут: не для драки. Для того, чтобы никто не подошел послушать.

— Что вы хотите сейчас? — спросил Костя.

— Три вещи, — сказал Плюсна. — Первая: чтобы вы знали, кто придет, если сорвется. Знаете.

Он загнул палец.

— Вторая: подпись. Не под долгом, долг уже подписан за вас орденом. Под тем, что вы про долг знаете. Иначе через год мне будут рассказывать, что их не предупреждали.

Он развернул книгу к Косте и подал грифель.

Костя прочел строку.

Она была короткая. Дата, «Мокрая Сеть», пятеро, три тысячи, поручитель — орден, срок — двадцать четыре месяца, взыскание — по факту смерти или отказа.

Он подписал.

— Третья? — сказал он, возвращая грифель.

— Третья не по делу, — сказал Плюсна. — Третья от меня лично.

Он закрыл книгу.

— Не ходите на восьмую площадку, — сказал он.

— На тридцать человек?

— На тридцать человек. Взнос сто двадцать, выигрывает один, остальные выходят голыми. — Плюсна убрал книгу в сумку. — Половина моих должников влезла в долги там. Они приходят ко мне после третьего проигрыша, и я даю, потому что это моя работа. И это единственная часть работы, которую я не люблю.

— Почему говорите нам?

— Потому что у вас пацан шестнадцати лет, — сказал Плюсна. — А на восьмую всегда тянет самых молодых. Батл рояль этот типичный, если пацан играл в игры, то захочет туда. Форты и пубги эти всякие, едрить колотить.