Мясная Башня. Том 2

— Первый раз, — сказала она, вернувшись.

— Что первый раз?

— Первый раз у меня полный колчан. Двадцать два дня тут. Вчера было четыре штуки.

Она села рядом и положила колчан между колен.

— Шесть ушло насовсем, — сказала она. — Тех не будет никогда, они в счет не идут. Так что я не радуюсь.

Костя посмотрел на нее.

— Ты радуешься.

— Я не радуюсь.

— У тебя лицо.

— У меня грязное лицо, — сказала Нора и отвернулась.

Лита сидела в стороне, у детей, и не участвовала в разговоре про уровни и лук.

Костя подошел к ней один раз, коротко.

— Ты их не знаешь, — сказал он. Не спросил — сказал, потому что уже понял по лицу у ворот Хмары.

— Не знаю, — сказала Лита. Она смотрела, как мальчишка лет семи держится за подол незнакомой женщины, потому что своей матери у него, кажется, больше не было. — У меня была дочь. Не в этой деревне, давно, в другом месте, до Башни еще.

Она этим и закончила, и Костя не стал спрашивать дальше, потому что было ясно: дальше она не скажет, и не потому, что не доверяет.

Элементаль догорел на девятой минуте.

Он не растворился и не ушел в землю. Он просто стал ниже, потом еще ниже, потом на дороге остался круг спекшейся глины шагов в шесть и запах, от которого чесались глаза.

(Время истекло. Служитель огня отозван.)

Дорога впереди была пустая и черная. По обеим сторонам горел лес, спокойно и без спешки. В этом огне лежало столько лопнувших панцирей, что Костя перестал их различать.

Сзади, за спиной, в трех километрах, поднимались и опускались столбы.

Тум.

— Восемь сундуков, — сказал Дэн, ни к кому не обращаясь.

— Не тут.

— Я и не предлагаю тут! — В голосе у Дэна была почти обида. — Я знаю, что не тут. Я просто считаю, сколько их накопилось.

Пим протолкался к ним сверху, со склона. Он был белый.

— Спаситель, — сказал он. — Врата.

— Что врата?

— Мы дошли. Они за поворотом, четверть часа. — Пим держал висящую руку у груди. Дышал коротко. — Только там...

Он не докончил.

Костя пошел вперед сам.

Он прошел эту четверть часа за десять минут и вышел из-за поворота на площадку перед вратами. На площадке стояли люди — те, кто ушел вперед с первой частью колонны, человек сорок.

Они стояли и не проходили.

Врата были на месте. Две плиты в скале, с той узкой щелью между ними, через которую он входил в этот биом две недели назад.

Щель была затянута.

Она была затянута мясом. Тем самым, красным, в складках, которое медленно поднималось и опускалось. Костя, простоявший вчера полдня в мясной полости, узнал его сразу.

Он поднял руку и прочел.

(Переход закрыт.) (Биом в перестройке. Уровень приводится в соответствие с новой потребностью.) (Выход будет открыт по завершении работ.)

— Костя, — сказала Нора у него за спиной. — Что там написано.

Он опустил руку.

За поворотом, в трех километрах, встала на землю очередная нога.

Тум.

— Написано, что нас не выпустят, пока он не наберет, — сказал Костя.

Он опустил руку и посмотрел на площадку.

Сто тридцать с чем-то человек. Дети из хмариного двора, женщины, новенькие из мертвого леса, у которых до сих пор не было имен для него. Ни один из них не был в его отряде.

Меч у него на боку всю ночь считал иначе.

(Готовность: 13%.)

Глава 4. Не своей смертью

Первым, что сделал Костя на площадке перед вратами, — он пересчитал людей.

Не потому, что не верил системной строке. Строка сказала сто тридцать один. Строка не врала никогда. Он пересчитал потому, что двенадцать лет так делал: сначала считаешь, потом решаешь.

Вышло сто двадцать девять.

Он пересчитал второй раз, медленнее. Обошел площадку по кругу, трогая людей по плечам, чтобы не сбиться. Сто тридцать один.

Двоих он просто не увидел с первого раза, потому что они лежали.

Мясо в щели врат дышало.

Костя подошел к нему близко, шагов на два, и стоял. Красное шло складками, поднималось и опускалось. Оно было теплое — он чувствовал это лицом с двух шагов, как от печи. Вросших в этой стене не было. Только мясо, гладкое, без лиц.

Он поднял руку.

(Переход закрыт.) (Биом в перестройке. Выход будет открыт по завершении работ.)

— Это я уже читал, — сказал он вслух.

Строка постояла и не изменилась.

— Сколько идут работы?

Ничего.

— Что считается завершением?

И тогда оно ответило. Не сразу, секунд через пять, и не так, как отвечало раньше.

(Потребность уровня: 214.) (Собрано: 96.)

Костя прочел это дважды. Потом сел на камень, потому что ноги решили сами.

Двести четырнадцать.

Он смотрел на цифру и складывал то, что складывалось само. Из деревни вышло сто шестьдесят три человека. До врат дошло сто тридцать один. Разница — тридцать два.

А собрано девяносто шесть.

Значит, деревня была не первой. Значит, шестьдесят четыре человека этот этаж собрал до них, где-то там, за рекой, в поселках, о которых Пим говорил «те, что за рекой стояли». Собрал и утащил к ногам. Никто из тех, кто сейчас стоит на этой площадке, об этом не узнал.

И до двухсот четырнадцати оставалось сто восемнадцать.

А их тут было сто тридцать один.

Он сидел на камне и первый раз за трое суток понял механику до конца. От этого понимания ему стало физически холодно в теплом воздухе.

Врата откроются. Обязательно откроются, никакого обмана: Башня не обманывает, она честно пишет условия. Врата откроются, когда наберется двести четырнадцать.

Из тех, кто стоит перед ними.

— Костя, — сказала Нора.

Он поднял голову. Она стояла над ним, с луком за спиной. По лицу у нее было видно, что стоит она уже не первую минуту.

— Ты сидишь на камне и смотришь в пустое место, — сказала она. — Опять.

— Не в пустое.

— Тогда скажи, что там.

Костя открыл рот.

Он даже придумал, как это сказать. И не сказал.

Потому что если он скажет, через час это будет знать каждый из ста тридцати одного. А еще через час они поймут то же, что понял он. Что они не заперты снаружи. Они заперты изнутри — вместе с тем, из чего этот счетчик набирают.

— Там написано, что работы идут, — сказал он.

Нора смотрела на него секунды три.

— Хорошо, — сказала она.

Ушла, и по тому, как она уходила, было ясно: она не поверила ни одному слову и решила не давить.

Лагерь встал сам, без приказа.

Костя потом думал, что это и есть главная разница между людьми, которые тут месяц, и теми, кого привели вчера. Никто ничего не объявлял. Через двадцать минут на площадке горели четыре костра, стояли в кружок мешки, женщины отгородили детей плащами от ветра. Трое деревенских ушли в горелый лес и вернулись с водой.