Мясная Башня. Том 2

(«Метка охотника» наложена.)

Он ударил в панцирь.

В любую другую минуту меч отскочил бы. Панцирь у ползуна был толщиной в палец и гладкий, как мокрый камень. Костя за две недели три раза пробовал бить в спину и три раза получал отдачу в плечо.

Сейчас клинок вошел на две ладони.

(Метка охотника: урон повышен.) (Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Тварь завизжала, развернулась. Костя добил ее в голову, как учили.

(Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +2%. Нора: опыт +1%.)

Стрела Норы лежала рядом в грязи. Целая.

(«Экономия»: стрела не израсходована.)

— Подними! — крикнула она сверху. — Костя, подними, не топчи!

Он поднял и сунул в сапог. В этой мелочи, посреди всего, было что-то настолько ее, что он на секунду усмехнулся.

— Нора! — крикнул он вверх. — Мой меч работает.

— Он у тебя всегда работает!

— Он работает по тем, кто ранил наших. А он берет по всем.

Нора наложила стрелу и ответила, не поворачивая головы:

— Значит, оно теперь считает наших шире, чем ты.

Костя открыл рот и не нашел, что сказать.

Потом пролом расширился. Стало не смешно.

Бьорн сбросил мешок.

Он сделал это посреди улицы. Костя обернулся на движение — здоровяк расстегивал пояс.

— Бьорн?

— Тут поле, — сказал Бьорн. — Костя, тут наконец поле.

Он бросил пояс. Опустился на четвереньки и уперся ладонями в землю.

Костя не видел этого больше двух недель. В галерее он не влез. В коридоре не влез. На карнизе не влез — там он матерился и брал топор. А в мясной полости он уже не брал ничего короче двуручного клинка, потому что к тому времени лысый успел отдать ему легендарку.

Здесь над ним было сорок метров кроны и шесть шагов улицы.

Спина у Бьорна пошла вверх.

Она пошла не рывком. Она поехала, как едет вода под тонким льдом — сначала загривок, потом лопатки, потом все остальное. Рубаха на нем лопнула по шву от воротника до низа. Руки укоротились и стали толще. Кисти разошлись, и из них вышло то, что уже не было пальцами.

Он поднял голову. Головы не было. Была морда, длинная, седая по хребту носа, с маленькими глазами, поставленными близко.

Он встал.

(Оборот: Медведь. Резерв израсходован.) («Толстая шкура»: броня повышена.)

Он был выше Кости на полторы головы. Он занял собой всю улицу от плетня до плетня. Когда он рявкнул, у Кости заложило правое ухо.

Новенькие, стоявшие в двадцати шагах, попятились всей группой.

— СВОЙ! — заорал Костя. — Он свой, не стреляйте! Не стреляйте в медведя, мать вашу!

Бьорн пошел в пролом.

Он не рубил и не кусал по одному. Он вошел в кучу ползунов боком, как входит телега в толпу. И стал грести.

Костя видел, как он берет первого лапой за край панциря и отрывает от земли. Панцирь шел с хрустом: тварь весит центнер, а лапа держит только за кромку. Как он бьет второго сверху и тот складывается пополам, внутрь, панцирем в панцирь. Как третий цепляется ему в бок и висит, и он не обращает внимания, потому что толстая шкура держит.

(Убито: Ползун, ур. 8 — 4.) (Бьорн: опыт +8%. Костя: опыт +3%. Дэн: опыт +3%. Нора: опыт +3%.)

— Вот теперь работаем, — сказал Костя.

Деревня встала на стену вся.

Слева от Кости оказались двое из отряда Сивого. Сам Сивый был третьим, с тем легендарным двуручником, от которого шел синий. Работал он так, что Костя на секунду забыл про своих тварей и просто смотрел.

Справа встали новенькие.

Их привели из мертвого леса вчера утром, двадцать два человека. Они еще ходили по деревне с тем лицом, которое Костя помнил у себя: лицо человека, который вчера умер и сегодня утром это понял. У половины было оружие за две искры. У троих не было никакого.

Они все равно встали.

— Куда бить?! — заорал кто-то из них Косте в затылок. — Мужик, куда его бить?!

— Под голову, снизу вверх! Не в панцирь!

— А если он развернется?!

— Он развернется!

Дэн исчез на четвертой минуте.

Костя обернулся его искать и не нашел. У него на секунду оборвалось внутри. Потом он посмотрел вниз.

Настил в деревне лежал на низких сваях. Под ним было полторы ладони пустоты. Дэн ушел туда.

Костя увидел его через щель между досок. Пацан лежал на боку, вытянувшись, и ждал.

Ползун прошел над ним по настилу.

Дэн взял его снизу, сквозь щель, в сочленение задней лапы. Он не бил. Он вставил Клык и повел лезвие вбок. Из щели плеснуло темным.

(«Кровопуск» применен. Цель истекает.)

Тварь не умерла. Она даже не остановилась. Она прошла еще шагов десять, взяла деревенского за руку и потащила. Только потом ее повело в сторону. Она села на брюхо и через полминуты перестала двигаться.

(Убит: Ползун, ур. 8. Кровопуск. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +2%.)

Дэн вылез из-под настила у Костиной ноги, весь в грязи.

— Он полминуты еще ходил, — сказал он.

— Я видел.

— Костя, он полминуты ходил и успел человека взять. — Пацан вытер Клык о штанину.

— Кровопуск не работает в толпе. Он работает, когда один на один и есть время подождать. А тут ждать нельзя.

— Тогда не режь. Бей в голову.

— У меня Сила два, — сказал Дэн. — Я в голову не пробью.

Он сказал это без жалобы.

Потом посмотрел на Клык.

— Я буду резать по трое, — сказал он. — Пусть все текут. Кто-нибудь да сядет вовремя.

Он ушел обратно под настил.

Костоглоты пошли в дело на десятой минуте.

Костя увидел, зачем они стояли в поле и ждали, и от этого стало понятнее и хуже.

Они пришли не драться. Они пришли к бревнам.

Первый встал у пролома, где подкопались ползуны, и взял бревно челюстью поперек — той самой, которой перекусывал кости. Дерево пошло с треском, как идет сырая ветка. Второй встал рядом и взял следующее. Третий полез в щель между ними и стал разбирать землю грудью, своими лопатами.

Пролом на глазах стал вдвое шире.

(Костоглот. Уровень 7.)

— Они стену жрут! — заорала Нора сверху.

— Бьорн!

Медведь развернулся в улице всем телом и пошел на пролом.

Костоглот против него не встал. Он был плоский, широкий, тяжелый и седьмого уровня, а сверху на него шел центнер бурой шерсти с толстой шкурой. Бьорн наступил ему на спину передней лапой и продавил.

Дальше работали вчетвером и работали быстро, потому что каждое перекушенное бревно стоило деревне минуту.

Нора била сверху в челюстное сочленение — единственное место, где у костоглота не было кости. Дэн выходил из-под настила, резал по три и уходил обратно. Костя держал вход в пролом со щитом.

(Уничтожено: Костоглот, ур. 7 — 9.) (Бьорн: опыт +6%. Костя: опыт +4%. Дэн: опыт +4%. Нора: опыт +4%.)

(Дэн: достигнут двенадцатый уровень.) (Тело выправлено.) (Свободных очков: 1.) (Сундук уровня доступен.)

Дэн выпрямился посреди улицы и постоял.

Костя обернулся на него.

— Что?

— Двенадцатый, — сказал Дэн.

— Сейчас?!

— Сейчас. — Пацан смотрел на собственные руки и сгибал их. — Мне ребра выправило. Я и не знал, что у меня ребра.

— Вкладывай, — сказал Костя.

— Тут?

— Тут. Не носи его в кармане, потеряешь минуту, когда она понадобится.

Дэн вложил сразу, не спрашивая, куда.

(Дэн: Сила 2 → 3.)

— В Силу? — сказал Костя.

— Я тебе полчаса назад сказал, что не пробиваю голову. — Дэн вытер Клык. — Так и не пробиваю. Кровопуск это лечит наполовину.

— Ловкость тебе жизнь спасает.

— У стены мне Ловкость не нужна, — сказал Дэн. — У стены мне некуда прыгать. Мне надо бить.

Он ушел обратно под настил, и Костя не стал спорить.

Новенького выпотрошили у Кости на глазах.

Тот самый парень с самострелом, который ночью клевал носом на помосте, стоял на коленях над своим товарищем и пытался запихнуть обратно то, что вышло у того из живота. Товарищ был еще жив. Он говорил ему что-то в лицо, быстро и тихо.

Костя дошел до них и опустился рядом.

Он смотрел три секунды.

По его двенадцати годам этого человека вытащить было нельзя. Ни в какой машине, ни в какой больнице, ни в какие руки.

По правилам Башни — можно.

Он положил ладонь ему на грудь.

(«Второе дыхание» применено.)

Из Кости пошло сияние.

Он забыл, как это. Он применял это в последний раз девять дней назад, на Курте в пади. С тех пор было не до того. Оно шло не из руки и не из груди. Оно шло откуда-то из-под сердца, и по дороге забирало все, что попадалось: тепло из пальцев, слух, часть зрения по краям.

Он услышал, как под ладонью начало срастаться. К этому звуку нельзя привыкнуть.

(Цель стабилизирована.) (Ваш резерв: 2/10. Выносливость временно снижена.)

Костя сел на землю.

Он сидел с полминуты и смотрел, как парень с самострелом вцепился в товарища и трясет его за плечи. А товарищ, живой и целый, отпихивал его: «уйди, уйди, дай встать».

— Мужик, — сказал парень, обернувшись. — Мужик, ты что сделал?

— Ничего, — сказал Костя. — Дай руку, подними меня.

Двор лечебницы Костя увидел, когда пробивался к колодцу.

Хмара стояла в воротах своего двора с топором. Не с лекарским ножом — с обычным колуном на длинной рукояти. Держала правильно, снизу, как держит человек, который этим когда-то работал.

За ее спиной, во дворе, было полно людей.

Костя заглянул через плечо и на секунду перестал понимать, что видит.

Дети. Пятнадцать, может, двадцать. Разного возраста, от совсем малых до подростков. С ними десяток женщин. У каждой на руках или у ноги кто-то был.

За две недели в этой деревне Костя не видел ни одного ребенка. Нора это сказала вслух еще на девятый день. Тут нет детей и нет стариков. Так не бывает.

— Хмара. Откуда.

— Отсюда, — сказала Хмара. — Они тут родились. Где им еще быть.

— Почему их не видно?

Она глянула на него так, что он понял: сейчас будет ответ, от которого станет хуже.

— Потому что я их прячу, — сказала Хмара. — Одиннадцать лет прячу. По двум погребам и под лечебницей.

— От кого?

— От Мамки.

Костя стоял в горящей деревне, с чужой кровью на щите. Слушал.

— Мамка берет маленьких, — сказала Хмара. — Не жрет. Берет и уносит в дерево. Я не знаю, зачем ей. Никто не знает. А я одиннадцать лет назад видела своими глазами, как она забрала девочку с улицы посреди дня. Никто не успел даже крикнуть.

Костя оглянулся на своих.

Лита стояла у ворот, на забинтованной ноге, и смотрела не на Хмару и не на детей — она смотрела в землю перед собой, и лицо у нее было такое, будто ей рассказали что-то, что она уже знала.

Костя не спросил. Времени не было, а лезть не по делу — тем более.

Она переложила колун.

— С тех пор дети у меня в погребах, — сказала она. — Матери с ними. Выходят по ночам, во двор, на час. Вот и вся жизнь.

— Одиннадцать лет?

— У меня старший в погребе родился и в погребе вырос, — сказала Хмара. — Ему одиннадцать. Он поле видел четыре раза.

Тум.

Земля толкнулась в сапоги.

Хмара подняла голову к северу и стала слушать.

— А теперь пришло вот это, — сказала она. — И я их из погребов вывела, потому что если он на лечебницу встанет, то раздавит их.

Костя пошел дальше.

Он шел к колодцу через улицу. Вот на этой улице до него и дошло то, чего он не понимал последние двадцать минут.

Ползун тащил человека.

Он тащил мужика, деревенского, живого. Тот орал и упирался, левая нога у него была сломана. Ползун держал его за плечо челюстью и тащил не в кусты, не в тень, не под настил.

Он тащил его к северной стене. Наружу. В поле.

Костя догнал их в четыре прыжка и вбил меч в основание головы.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.) (Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Достигнут двенадцатый уровень.) (Рубеж. Тело выправлено. Резерв восстановлен.) (Свободных очков: 1.) (Сундук уровня доступен.)

Тепло прошло по нему снизу вверх. В этом тепле вернулось все, что он отдал новенькому четверть часа назад: слух встал на место, края зрения перестали быть серыми.

Костя стоял над мертвой тварью, целый и полный, и в первый раз за эту ночь ему стало по-настоящему тошно. Ему выправили тело за то, что он убил ту, которая тащила человека. А человек лежал в двух шагах и держался за плечо.

Очко он вложил там же, стоя.

(Костя: Интеллект 4 → 5.)

Мужик остался лежать на земле, целый, с прокушенным плечом и сломанной ногой. Не съеденный.

Костя оглянулся.

Их было много. Он просто не смотрел раньше в ту сторону.

По всей улице ползуны тащили людей. Не всех. Только тех, кто был живой и целый, — раненых и мертвых они переступали. Одни тащили за плечо. Другие подкапывались и брали снизу. Третьи волокли по двое.

Все — на север. Все — в поле.

К ногам.

— Они не жрут, — сказал Костя вслух. Никто его не услышал. — Они собирают.

Он вспомнил серые вздутия на суставчатых столбах. Тело, вросшее в чужую плоть по грудь, головой вниз, с открытыми глазами.

Их надо откуда-то брать.

Пим нашел его у колодца через минуту.

Привратник был весь в крови. В правой руке он держал короткое копье. Левая висела.

— Не удержим, — сказал он. — Спаситель, слушай сюда, мы это не удержим. Стену уже прошли в шести местах.

— Знаю.

— Я веду людей к вратам, — сказал Пим. — Тут два часа хода по южной дороге. Другого у нас нет.

— Сколько людей?

— С новенькими — сто шестьдесят с чем-то, — сказал Пим. — Из них половина не бойцы.

Костя посмотрел на север.

Между домов, над крышами, в темноте, опускался следующий столб. Он опускался медленно, буднично. Было видно, что он не выбирает, куда встать.

Он просто шел. А деревня оказалась там, где ему идти.

Тум.

Восточный край улицы поднялся и сложился внутрь себя. Три дома, сарай, часть настила.

Крики оттуда шли еще секунд двадцать.

— Веди, — сказал Костя. — Мы прикроем сзади.

— Спаситель, у меня рука.

— Я вижу твою руку, Пим, веди людей. Они за тобой пойдут, а за мной нет.

Пим постоял секунду.

— Ты чего сзади останешься? — сказал он. — Тебе-то что до нас.

Костя не ответил, потому что у него в углу зрения в эту секунду дернулась цифра.

(Готовность: 9%.)

Уходили сорок минут.

Костя потом не мог вспомнить эти сорок минут связно. Осталось кусками.

Осталось, как Сивый со своими двумя встал в проломе у восточной стены и держал его один, широко, двуручником. Как он кивнул Косте через улицу — так же, как кивал в таверне через зал. Как Костя кивнул в ответ. Оба поняли, что это последний раз.

Осталось, как Бьорн-медведь сел посреди улицы и стал человеком обратно — не потому, что захотел, а потому, что кончился резерв. Осталось, как он сидел голый по пояс, в лопнувшей рубахе, и дышал так, что было слышно через двадцать шагов. Как Явира легла ему на ноги и не ушла.

Осталось, как Дэн подставил плечо Лите под руку и потащил ее бегом, потому что на забинтованную ногу она не могла ступить сама, а идти шагом было нельзя. Осталось, как она один раз попробовала его оттолкнуть — «я сама, иди помогай кому надо», — и как он ей не ответил и просто перехватил крепче.

Осталось, как женщина из хмариного двора несла двоих сразу, своего и чужого. Как у нее на середине улицы подломились ноги. Как она села, не отпустив ни одного.

Костя дошел до нее и поднял обоих детей сам.

(«Чужая ноша легче»: броня повышена.) (Готовность: 10%.)

Он бежал с двумя детьми на руках и читал в углу зрения, как растет его счетчик. Он не мог ни выбросить детей, ни перестать читать.

Щит подвел его на выходе из деревни.

Ползун вышел из-под настила справа. Рядом с Костей стояла девочка лет девяти. Костя сделал то, что делал двенадцать лет и что делал в этой Башне каждый день: шагнул между и накрыл ее щитом.

Челюсть ударила в окованный край.

(Щит поручителя: удар, направленный в стоящего рядом, принят.) («Долг тела»: урон по прикрываемому повышен на четверть.)

Девочка закричала.

Костя не понял сначала. Он держал щит, он принял удар на себя, он все сделал правильно. А девочка сидела на земле, держалась за руку выше локтя. Рука была сломана.

Он смотрел на нее. Потом на строку. Потом понял.

Ползун ее не касался. Ее сломало то, что он ее прикрыл.

— Костя! — заорала Нора сзади. — Костя, что ты стоишь?!

Он поднял девочку на руки и понес, а через двадцать шагов передал ее первому, у кого были свободные руки, — тому самому парню с самострелом, который час назад тряс за плечи ожившего товарища.

— Держи. И не отпускай.

Он шел дальше и первый раз в жизни думал о своем щите как о вещи, которую надо снять.

Хмара осталась.

Костя узнал об этом на южной дороге, в лесу. Колонна уже вытянулась и шла. Он в третий раз пересчитывал тех, кто шел последним.

— Где Хмара?

Женщина из ее двора обернулась.

— Вернулась, — сказала она.

— Куда вернулась?!

— В лечебницу. — Женщина прижимала к себе ребенка и говорила ему в макушку, не Косте. — Там двое остались. Которые не встают. Она сказала, что вынесет их.

Костя посмотрел назад.

Отсюда, с дороги, деревня была уже вся оранжевая. Горела не солома — горело все, потому что при последнем ударе опрокинулись жаровни в кузне. Над огнем стояли столбы, четыре или пять. Они опускались и поднимались в свой черед. По каждому шли круглые вздутия.

Два часа хода. Она бы не вернулась и за час.

— Бьорн. Держи хвост строя. Я туда.

— Костя.

— Держи хвост, я сказал.

— Костя. — Здоровяк не двинулся с места и не отвел глаз. — Ты не дойдешь. Там столбы по улице и там уже все.

— Она вынесла Норе плечо утром перед карманом. За третью категорию, шесть искр.

— Я знаю.

— Она одиннадцать лет держала в погребе двадцать детей, — сказал Костя. — Одна. Одиннадцать лет.

— Я знаю, — сказал Бьорн. — И она за ними вернулась, потому что она такая. И ты не дойдешь.

Костя стоял на дороге и смотрел, как горит.

Он не пошел.

Он потом двадцать раз возвращался к этой минуте. Каждый раз находил новую причину, почему не пошел. Все причины были настоящие: сто шестьдесят человек в колонне, двое детей на руках, Пим с висящей рукой во главе, два часа хода до врат.

И была еще одна, от которой все остальные становились хуже.

Рубеж уровня полчаса назад вернул ему резерв. Полный, до края, впервые за всю ночь. Он мог дойти, положить ладонь и вытащить если не Хмару, то одного из тех двоих, за кем она пошла.

У него было чем. Он не пошел.

И еще была правда, что он посмотрел на столбы и испугался.

(Выбыла: Хмара.) (Готовность: 11%.)

Костя прочел обе строки одну за другой.

Вторая пришла через секунду после первой. В этой последовательности было что-то настолько мерзкое, что он остановился посреди дороги и постоял.

Тум.

Он поднял голову.

Он стоял и слушал, и через семь секунд услышал снова, и вот тут у него по спине пошло холодом.

Тум.

Звук шел не оттуда, где горела деревня.

Он шел левее. Он шел от той стороны, где деревни уже не было, — и с каждым разом он был ближе не к пожару, а к дороге.

— Пим! — заорал Костя вдоль колонны. — ПИМ!

Привратник обернулся через сорок шагов людей.

— Он что делает? — крикнул Костя. — Он всегда ходил по кругу. Он всегда возвращался?

— Всегда!

— А сейчас?

Пим постоял, слушая. Костя видел его лицо через головы и видел, как оно меняется.

— Он сворачивает, — сказал Пим.

Тум.

Костя посмотрел на колонну. Сто шестьдесят человек тянулись по южной дороге, растянувшись на четверть километра, с детьми, с ранеными, со всем, что успели схватить.

Деревня за спиной догорала пустая. В ней больше не было ни одного живого тела.

— Он идет не за домами, — сказал Костя. — Он идет за нами.

Глава 3. Зеленый град

Твари догнали колонну через час.

Они догнали ее в самом плохом месте — там, где южная дорога шла между двух склонов и сужалась до четырех шагов.

Костя увидел это место раньше, чем увидел тварей, и понял, чем оно кончится.

Он стоял на повороте, пропускал колонну мимо себя и считал. Четыре шага ширины. Сто шестьдесят человек. Полтора часа до врат.

Если сюда войдут ползуны, колонна встанет пробкой. Пробку разбирают снизу, по одному, и уносят на север.

— Бьорн, — сказал он. — Слушай меня, я скажу один раз, потому что потом будет некогда.

— Говори.

— Мы тут не выживаем. Мы тут не отбиваемся и не отступаем. — Костя смотрел на проходящих. Женщина с двумя детьми. Девочка со сломанной рукой. Парень с самострелом, который тащил своего товарища, зашитого чужой силой полтора часа назад. — Мы держим четыре шага, пока по ним не пройдут все.

— А если не удержим?

— Если не удержим, их не убьют, — сказал Костя. — Их соберут. Их всех до одного дотащат до ног и вставят в него. Двадцать детей, которых баба одиннадцать лет прятала в погребе.

Бьорн помолчал.

— Ты это вслух зачем говоришь?

— Чтобы я сам слышал, — сказал Костя.

Первыми пришли плети. Они шли по деревьям, сверху. Тут не было частокола, тут все шли открыто — и они наконец пошли в дело.

Костя увидел первую до того, как она ударила, и не сразу понял, на что смотрит.

Это была не тварь, сидящая на ветке. Это была сама ветка — длинная, гладкая, безлистая, цвета мокрой коры, — и она росла прямо из ствола, как растет обычный сук, и в этом и был весь ужас: отличить живую плеть от мертвого дерева нельзя было, пока она не двинется. На конце у нее не было ни пасти, ни глаз. Было утолщение, похожее на кулак, и в утолщении — что-то вроде присоски, темной, влажной, которая сжималась и разжималась сама, будто дышала.

Первая взяла человека из середины колонны.

Костя услышал не крик, а свист — длинный, тонкий, как от кнута. Когда он обернулся, человека уже поднимали в кроны.

(Плеть. Уровень 9.)

— Всем вниз! — заорал он. — Прижаться к склону! Не по центру дороги!

Детей он снял с себя первым делом. Он несся с ними от самой деревни, двоих. Все это время у него была занята левая рука, а значит, не было щита.

— Возьми, — сказал он женщине у склона, той, которая уже держала своего. — Возьми обоих, я не могу драться с ними.

Она взяла молча, всех трех. Села на землю, накрыв их собой.

Дэн в этот момент вел Литу под руку, и первое, что он сделал, — прижал ее к откосу, спиной к камню, между двух женщин.

— Здесь, — сказал он. — Не отходи от них, они тебя закроют. Мне надо туда.