Экзотика

Начало сезона сбора камней…

Память странным образом приковала меня к этому перекрестку, распяла на нем. И что в нем, собственно? Ничего особенного. Перекресток Кронштадтской и Дороги на Турухтанные острова. Однако застряли мы там с Максимовым основательно. Что-то вязко-тягучее препятствовало движению, не давало нам возможности действовать решительно. Мне нужно было спасти пропуск, отобранный у меня охраной порта, и получить справку о повреждении контейнера с грузом ценностью в сотни тысяч долларов. Максимову, откровенно говоря, не нужно было ничего, но он не хотел уходить. Да и мне было как-то совестно перед ним. Не раз и не два я невольно обижал и оскорблял его, что до сих пор тяжким грузом лежит на моей совести… Это, конечно, угрызения совести совсем иного рода – не те, что в отношении Вольского – нашего с Максимовым общего знакомого юности – который, практически, проклял меня. Если копаться в этом деле, то, конечно же, я безумно виноват перед Вольским. Трахнул его, когда нам было по 18 лет, но по обоюдному согласию. Кончил ему шесть раз в рот и еще четыре – в жопу. Уговорил? Да! Но он ведь дал себя уговорить. Он сам потом так в этом и признавался: "Как это только ты смог меня уговорить?…". Но о Вольском речь пойдет потом, если вообще пойдет (как сказал бы я сам лет тридцать назад, когда писал текст, который впоследствии стал "Принципом неопределенности")… Но вернемся на роковой перекресток. Я пошел пешком в сторону порта, предоставив Максимова его собственной судьбе. Он плелся за мной, то отставая, то пытаясь нагнать. Асфальт кончился, началась пыльная песчано-цементная дорога. Проезжающие самосвалы, фуры и контейнеровозы обволакивали нас облаками пыли. Здесь я вторично пожалел, что не прогнал Максимова, не настоял, чтобы он уехал на метро, трамвае, маршрутке – не важно на чем – хоть верхом на собственной гордости! Ведь он астматик, и эта пыль могла доконать его… Но, как бы там ни было, мы достигли проходной, где, как ни странно, мне вернули пропуск без лишних вопросов. Более того, они выдали разовый пропуск Максимову, на что я даже не смел рассчитывать. Пришли в контору. Долго искали нужный кабинет. Нашли. У двери сидят несколько лохов. "Слава богу, – подумал я – сейчас быстро отстреляемся и уйдем". Черта с два! "Кто последний?" – спрашиваю я лохов. Они переглядываются и нехорошо как-то смеются нам прямо в лицо. "Я последний" – говорит один из них, – "Но передо мной двести семь человек. Записывайтесь". Двести семь! Даже если по пять минут на человека, когда же мы выйдем отсюда? Так рассуждая, я бессознательно погружаюсь, проваливаюсь в мир, представленный фотообоями, изображающими морские контейнеры всевозможных видов, окружающими дверь заветного кабинета.

Приехал на давно заброшенную дачу моей тёти. Дверь с сорванным замком легко открылась. Внутри я обнаружил мигрантов: сначала мне попалась распластанная на раскладушке восточная женщина, закутанная с ног до головы в цветастое тряпьё. Потом выползли выходцы из разных стран в большом количестве. Прошу хотя бы одного из них предъявить документы. Начинается паника и суета. Зовут главного. Главный приносит планшет с изображением узбекского или таджикского паспорта. Пытаюсь сфотографировать. Ничего не выходит. Только смутное, цветастое как восточный ковёр пятно. Сканирую. Тоже безрезультатно. Мигранты смотрят на меня с презрением и плохо скрываемой угрозой. Главный тогда требует мой паспорт. Я, сам не знаю зачем, показываю ему свой канадский паспорт. Он выхватывает его из змоих рук и скрывается на чердаке. Я пытаюсь преследовать его, но меня останавливают сильные руки его подельников, шепчущих, плюя мне в ухо с сильным тюркским или персидским акцентом: "даже не пытайся, через месяц получишь в миграции…". Они сгребли и вытолкали меня на улицу. Я звонил в 112, в полицию. Ничего не помогло. Через месяц, высидев три часа в миграции, я действительно получил свой паспорт, но ободранный и вымоченный в каком-то веществе. Короче, пришедший в негодность. Да ещё и штраф заплатить пришлось.

Они были салатно-зеленые, похожие то ли на огромных стрекоз, то ли на гигантских бабочек с выпученными глазами. Как я их сразу не заметил? Ведь не мелкие насекомые – не муравьи и не блохи. Но вылетали они, ясен пень, из букета, стоявшего посреди стола. Я схватил одну. Она сбросила белоснежные надкрылки, под которыми обнаружились прозрачные перепончатые крылышки. Я не хотел их убивать. Ловил и отпускал с балкона одну за одной. Они летели и стремительно исчезали в поздневечернем небе, несмотря на мороз. "Чем же они будут питаться зимой – эти пришельцы из другого мира?" – подумал я. Но кто-то, стоящий за моей спиной, тихо успокоил меня.

У Геннадия Гора где-то промелькнула интересная мысль о человеческом разуме как эволюционном специалитете homo sapiens – инструменте адаптации к окружающей среде, сформировавшемся в ходе эволюции, подобно хоботу у слонов или ластам у морских млекопитающих. Очевидно, именно в этом и заключается эволюционная функция разума, наряду с прямохождением и формированием многофункциональных верхних конечностей-манипуляторов.

Я высадил его на углу той же дороги на Турухтанные Острова. Ездить по правой стороне было непривычно, и, хоть это было неприлично, меня все время сносило влево. Острое и опасное ощущение движения против течения заставило меня искать ближайшего съезда во двор. Проехав двор насквозь, я оказался на следующем уровне… Передо мной прямая липовая аллея, идущая через парк. Проезжаю ее до конца и останавливаюсь на берегу большого озера. Из озера поднимаются высокие скалы, увенчанные веретенообразными белоснежными неземными зданиями. Повсюду – на берегу и у подножий скал – толпится веселый молодой народ, повсюду белоснежные улыбки, звонкий смех, молодая упругость мускулов, бронзовый загар. Молодые люди быстро плавают, изящно прыгают в воду со скал, занимаются подвижными спортивными играми на берегу.

– Уезжайте отсюда как можно скорее, – сказал мне кто-то, стоящий за моей спиной. – Это не ваше озеро. Ваше давно обмелело.

– Ну это мы еще посмотрим, – ответил я, не оборачиваясь, и задумчиво посмотрел в

прозрачную голубизну неба.

Как я ни препятствовал этому, но опять сеть узких проходных дворов, подворотен, тупиков, грязных лестниц и полуразрушенных зданий из красного кирпича с пустыми глазницами выбитых окон затянула меня в тщательно избегаемый мною заброшенный индустриальный квартал. Всего-то мне и нужно было успеть на остановку трамвая, чтобы не упустить тридцать первый номер, который с характерным лязгом уже появился из-за угла в квартале от меня. Я побежал, но, почему-то, не по улице, вдоль рельсов, а свернул в ближайшую подворотню, надеясь, наверное, таким способом спрямить путь. Но такие кварталы – западня. Я никогда не выходил победителем в противостоянии с ними. Так было и на этот раз. Ясно слыша движущийся трамвай где-то рядом, я все время утыкался в тупики, возвращался, рыскал, пока окончательно не потерялся в этом лабиринте. Про трамвай, конечно, можно было уже забыть. Среди руин не было ни души. Люди разумно не жаловали посещением это сомнительное место, где из живности вольготно себя чувствовали только дикие кошки. Лишь несколько токсичных граффити и разбросанные среди битого кирпича шприцы и использованные презервативы свидетельствовали о временном пребывании здесь представителей рода человеческого. Стихийное движение по лабиринту квартала привело меня на мрачную площадь с развалинами древней пожарной части, перед которой была воздвигнута инсталляция: летящая на разной высоте группа (рой) разнородных автономных дронов. Подойдя ближе, я заметил, что дроны прикреплены к платформе на сверхтонких стержнях, через которые, очевидно, были запитаны их моторы (а может, вращались так, автономно, под действием гуляющего по подворотням сквозняка)… Через некоторое время мне все же удалось выйти к остановке трамвая, но это была совершенно другая линия, и нужный мне трамвай там не останавливался. Пришлось выбираться на перекладных, чтобы уже неизбежно опоздать на одно нечетко определенное корпоративное мероприятие и созерцать прилипшие к потолку надутые гелием шарики и праздно шатающихся по офису подвыпивших улыбчивых сотрудниц. Взъерошенный, как всегда, Володя Смелков стоял с полурастерянным видом, листая многостраничный документ, вопрошая: