Экзотика

Михаил Паутов

Экзотика

ЭКЗОТИКА

Инфрарефлексивный роман

Светлой памяти моего горячо любимого отца

и лучшего друга посвящаю этот текст,

не достойный его светлой памяти…

Моим любимым женщинам Т.С. и А.Г. Паутовым…

"The books that the world calls immoral are books that show the world its own shame." ― Oscar Wilde, THE PICTURE OF DORIAN GRAY

I

Жизнь моя похожа на пестротканый экзотический ковер, в который вплетены восточные арабески, африканские орнаменты, северные мотивы, математические и химические формулы и сложные топологические формы, образы диковинных животных и растений из амазонских джунглей и глубин Океана, странные ландшафты, видения давно ушедших эпох и народов и космические, внеземные знаки – порождение далеких, недостижимых миров… как вскользь где-то упомянутая ярмарочная полифония, буйно цветущий сад, постоянно флуктуирующие, объединяющиеся и разъединяющиеся силы, приводящие в движение ряды тропов, признаков сущего, дающих видение многомерного, полицентричного, протейски-изменчивого мира…

Так думал Джордж Константинидис (урожденный Георгий Константинович Константиниди) в спускаемом аппарате, из-за сбоя автоматики ушедшем с орбиты по сильно отклонившейся от расчетной траектории и приземлившемся в дышащих туманами болотах в глухих влажных джунглях – где-то, где сходятся границы Бразилии, Суринама и Французской Гвианы. Связь пропала быстро, он и успел разве что сообщить, что аппарат застрял в болоте посреди тропического леса. Его просили сохранять спокойствие, убеждали, что место посадки с некоторой погрешностью установлено, и бразильская спасательная авиация с рассветом отправится на поиски. Власти Суринама и Французской Гвианы также извещены… Перед ним не стояли концептуальные латурианские вопросы 'где приземлиться?' и 'где я?'. Сеть взаимодействующих событий и обстоятельств: системного социотехнического конфликта на орбитальной станции, давшей сбой автоматики, плохо скоординированных (взаимо)действий наземных служб, нового климатического режима, пандемии и вызванных ею новых планетарных эффектов и политик и многого, многого другого решили их за него. Стартовав из глобального мира, он не вернулся в него же, но приземлился – хотя и недобровольно (приземление, воспринятое как падение) – на новой планете со старым названием Земля. Он прикоснулся к ней и начал осваивать ее, переживая опыт взаимодействия с ней – трудный опыт нового землянина. Обозримое в откинувшийся люк и иллюминаторы капсулы пространство выдавало знаки: нечаянного приземления в виде висящего на дереве оранжевого парашюта и зарождающегося после недавней сухой тропической грозы лесного пожара – смешанного с болотными испарениями едковатого дыма, стелющегося над пока еще не тронутыми в этом месте человек-машинной активностью джунглями. Эти испарения и дым так странно действовали на него, или, быть может, то были какие-то иные эманации новой старой планеты, но он, сидя в тесной капсуле, странным образом одновременно ощущал себя то валяющимся на полу вонючего подвала в украинской Буче – грязным, избитым, голодным и трясущимся от страха, то прячущимся от путинских ракет в темном, обесточенном харьковском метро, то контуженным, зажатым в сотрясающемся от близких взрывов подземном бункере мариупольского завода 'Азовсталь' под непрерывный грохот тяжелых бомб над головой и всего царящего вокруг хаоса украинской 'Герники'… Вынужденное бездействие в ожидании спасательной группы заставило астронавта достать из наплечного кармана скафандра синий электронный блокнот и продолжить:

[записки падшего ангела постмодерна]

Вечер был томным, но не тягучим, африканским, как когда-то в Марракеше, а пронизанным дублинским туманом и вибрирующей джойсовской атмосферой места рядом с Темпл-баром, где мы сидели. Женщины говорили о чем-то между собой по-испански. Мы пили: Винсенто Абурто Мартинес – эль, я – кофе по-ирландски с хорошей объемной долей виски. Винсенто рассказывал про хочипильи – ацтекского идола, столь близкого его мексиканскому сердцу. Рассказ о хочипильи логически продолжал наш общий разговор о грибах, начатый за полтора года до этого в Варшаве. Мы тоже тогда сидели так: Винсенто, я, Мартин Клёстер и Йохан Бергверф – голландец, всю жизнь живущий в Дубае и каждый год меняющий филиппинских любовниц в стиле "петит", впрочем, похожих одна на другую, как стандартные смазливые куклы с одного конвейера. Пили пиво. Все были уже в приличном градусе и говорили о грибах. Я показывал фото мухоморов на моем телефоне, снятое прошлым летом. Я назвал его "тропа мухоморов" и выложил в своем "грибном блоге" в Интернете. Американским грибникам понравилось. Десятки, да нет, пожалуй, сотни мухоморов (собственно, я их не считал) выстроились в узкую извилистую линию, идущую через лес. Такого я еще не видел. Я говорил о Ленине, которому мухоморы навеяли апрельские тезисы и вызвали видение революции. Винсенто возбудился – его вдохновила комбинация грибы-видения. Он тут же подхватил и начал про мексиканские поганки Psilocybe aztecorum, которые он собирает и сушит. "Перед тем, как их употреблять – говорил он – нужно прийти к внутреннему миру, согласию с самим собой, отбросить все заботы, тревоги, мысли о работе, семье, тогда грибы будут впрок, иначе – пустая суета, да и неизвестно еще, как желудок отреагирует…". Тогда мы не вспоминали Кастаньеду, мы пришли к нему уже в Дублине, подобравшись, как бы вскользь, через хочипильи. А хочипильи оказался кстати. Дело в том, что ацтеки украшали этих идолов как раз символами Psilocybe aztecorum и прочих мексиканских поганок. Ну, поганками-то мы, грибники, как водится, называем все грибы, которых не знаем. Так, мексиканский грибник, подсевший на свои Psilocybe aztecorum и не знающий ничего лучшего, наверняка назовет поганкой подберезовик, который он в глаза не видел.

Мартин Клёстер вдруг вспомнил этот варшавский разговор о грибах в Гонконге два года спустя. Подошел к нам с Винсенто и спросил: "а где же грибы?". Говорит, что искал мухоморы у себя в Австрии, да тщетно. Ничего не нашел. Ну, кому что. Я бы никогда не стал искать мухоморы. То, что я сфотографировал их, так это только потому, что меня чисто эстетически поразил пейзаж – сама композиция "тропы мухоморов". Я каждый год фотографирую найденные грибы, но мне показалось неуместным досаждать собеседникам бесконечными фото подосиновиков и белых грибов – ими и так пестрит Интернет. Это как некоторые любят всем показывать фото своих детей, внуков, домашних животных, будучи уверены, что все будут умиляться вместе с ними. А большинству-то это все до лампочки. "Тропа мухоморов" – совсем другое дело. Это, можно сказать, произведение искусства.

Лаура Вильегас Сулуага – дочь колумбийского кофейного плантатора – оторвалась от быстро наскучившего ей разговора с ее испаноязычными собеседницами, уставилась на экран смартфона, на котором Винсенто показывал мне различные изображения хочипильи, и спросила: "что это?". Винсенто коротко объяснил. Выяснилось, что в комбинации грибы-видения Лауру интересуют исключительно видения, а грибы не интересуют совсем. Плавно перейдя от грибов к видениям, Лаура поведала о бобах какао-сабанеро – растения-мутанта – разжуешь один такой боб и всю неделю ходишь пьяный. "Мой брат – говорила она – сущий дурак. Постоянно жует какао-сабанеро и говорит разные глупости". Лаура вообще-то интересная штучка. Дочь кофейного плантатора, но кофе не пьет. Не любит. Вообще не пьет ничего горячего и горячительного. Сидит на кока-коле. Я ей как-то шепнул на ушко (как раз в Гонконге): "я люблю вашего писателя Маркеса". Она мне: "да, я тоже его люблю, он очень сексуальный и все описывает с такими подробностями!". Подробности – бог, как говорил Гёте. Что мне больше всего нравится в порнографических роликах, так это претензия на драматургию, когда на традиционные для такого жанра вздохи, стоны, крики и естественные, так сказать, физиологические звуки наслоен актерский текст – настоящие диалоги, как в театре.

Вот пример:

Он (нежно): Дорогая, подними ножку. Так. Теперь другую. Умница.

Она: Я все правильно делаю?

Он: Да, золото мое! Я тебя люблю.

Она: Я тоже тебя люблю.

Начинается физиологическое действо. Через несколько минут тон диалога резко

меняется:

Он: Ах ты сучка ебливая! Чего молчишь?

Она (со страстным стоном): Я не молчу, любимый.

Он: А ну кричи!

Она (растерянно): Что кричать?

Он: Кричи "еби меня"!

Она (неуверенно): Еби меня…

Он: Кричи "еби меня жестче"!

Она (импровизируя): Еби меня жестче, монстр! Во все дыры!

Винсент Онг, тайванец, сказал Лауре что-то очень нейтральное тихим, спокойным голосом с традиционной для них, тайванцев, улыбкой. Она сверкнула глазами и как заорет на него: "Почему? Почему?!". Все аж вздрогнули, а Винсент, изменившись в лице, мрачно сказал: "я тебя ненавижу". Никто ничего не понял, да ничего, как выяснилось, и не было. Просто различные культуры порождают различные речевые модели и коды, и то, что мы порой слышим в словах нашего собеседника – представителя иной культуры – совсем не обязательно вкладывается им в свою речь.

После этого разговора, когда мы с Лаурой признались друг другу в любви к писателю Маркесу (впрочем, я немного кривил душой, ибо особой любви к Маркесу я не испытываю, но ведь нужно было чем-то зацепить молодую колумбийскую женщину), я заказал коктейль "Эрнест Хемингуэй". Лаура, как всегда, тянула свою кока-колу.

Крис Вуд привел двух телок. Одна оказалась полуавстралийкой-полурусской (но по-русски ни бэ, ни мэ), другая – гречанка. Вот так сюрприз встретить гречанку в Гонконге! Я как раз только что с Кипра. Впрочем, чему я удивляюсь – в наше время немудрено встретить кого угодно где угодно. "Вот он, – Петунья Арсуага показала гречанке на меня – любит греческих женщин". Это правда. Но не только женщин. Я вообще-то сам грек по рождению и человек Античности по духу, если угодно. Мы с гречанкой поздравили друг друга с Пасхой, дважды поцеловались и распрощались.

В Дублине мы – я, Винсенто с женой и Лаура – снимали дом у железной дороги. Дом как дом, но в гостиной во всю стену были наклеены фотообои с изображением Джойса. И то верно: какой же Дублин без Джойса? Это все равно что Монреаль без Эмиля Неллигана или без оратории Сен-Жозеф или без "Монреаль Канадиенс" или без меня, который тоже был частью этого пейзажа какое-то время. Я колесил на автобусах вдоль и поперек Монреаля, предпочитая отдаленные уголки, вплоть до таких экстремумов, как Бу-де-л'Иль – восточная стрелка острова, где я, увлекшись движением в сторону лесистых островков, поднимавшихся над белой равниной застывшей огромной реки, чуть было не ушел под тонкий лед сен-лоранской стремнины, и был, к счастью, вовремя остановлен грубыми окриками квебекских рыбаков-подледников, сгрудившихся вдоль берега. В то время я жил еще на Сноудоне. Потом переехал в тихий Доллар-дез-Ормо и проводил свободное время по большей части в задумчивых прогулках по обширным окрестным лесопаркам Буа-де-Льесс и Буа-де-Сарагэ, выходящим к низкому берегу Ривьер-де-Прери. Название места – Доллар-дез-Ормо – волновало мое воображение. И не спроста. Выяснилось, что так звали молодого французского аристократа XVIII века, чье имение находилось в этих местах. Однажды этот молодой человек с товарищами предпринял экспедицию вглубь Канады, где был пойман ирокезами или алгонкинами и благополучно съеден вместе со своими спутниками. Судьба!

Как-то сидел я с двумя сотоварищами на балконе, предварительно скинув с него засохшее голубиное гуано на головы беспечных прохожих. Пили пиво. Три табуретки и какой-то ящик вместо стола. И вдруг я взглянул на эту мизансцену как бы со стороны и почувствовал, что мы все трое вместе с антуражем очень похожи на рублевскую "Троицу". Мы как бы находились внутри иконы. А ведь есть еще "Троица", подумал я, в соборе Киприану и Устиньи в кипрском Менико, написанная в своеобразной индийской манере. Тут я услышал бой барабанов, трубный глас и рокот толпы. Через минуту по улице Хайман прошла процессия: впереди мужчины в шитых золотом халатах, чалмах с перьями, с кривыми широкими саблями на плечах. За ними – грузовики, обвитые цветочными гирляндами и пестрая людская толпа. Сикхи праздновали какой-то свой праздник. Двигались они в сторону близлежащего храма Гурудвара. От несказанности зрелища я пошел отлить. В водном кружке унитаза всплыла и встала предо мной карта Индии – но не географической Индии, а другой, потаенной, "Индии духа" Гумилева. Однако не об Индии думал я. Мысли мои в этот момент всецело определялись местом моего пребывания. Обычно пересечение струи с кружком унитаза дает изображение греческих букв – Ф или Ψ – манифестирующих себя как знаки физического или психического мира соответственно. Вспомнилась недавно прочитанная новость, что в СССР туалетная бумага появилась только в 1969 году благодаря производству этого важного продукта, налаженному на Сясьском ЦБК. До этого подтирались преимущественно газетами. Дальше цепочка ассоциаций привела к моей тете – прожженной коммунистке, – которая до сих пор на даче вытирает жопу газетой "Завтра", а потом "компостом" из собственного говна и газет "Завтра" удобряет огурцы, которые затем идут ей в пищу и неизбежно превращаются в новую партию испражнений. В этом метаболизме материи воистину есть нечто гамлетовское: король – червь – рыба – король или огурцы – тетя – газета "Завтра" – огурцы… Ночью мне приснился сон: я на каком-то вокзале встречаю поезд из Индии. Вот в конце перрона показался состав, ведомый странным локомотивом, как две капли воды похожим на дачный дом моей тети, из трубы которого валит густой черный дым. Машинисты в форменных мундирах и чалмах сидят на веранде и пьют чай из самовара. Поезд прибыл, машинисты с самоваром выскочили на перрон и забегали по вокзалу в поисках кипятка. Тут же, на вокзале, я встретил свою любовь, но почему-то оказался ростом ей по грудь, и, наконец, очнулся в постели с Петуньей Арсуагой.

С любовью своей, теперь уже навсегда потерянной и полузабытой, я встретился в Дубае. Она играла на рояле в музыкальном салоне – и как играла! И пела. Джейсон Фалла за завтраком указал на нее, я обернулся (так как сидел к ней спиной), и тут меня пронзило блоковское: "всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна…". Я увидел ее в образе Незнакомки в восточном антураже – образе, который я давно искал, но нигде и ни в ком не мог найти. За год до этого в бразильском Сан-Пауло, как бы бессознательно предощущая эту встречу, я после изрядной дозы кашасы – местного рома – спустился, покачиваясь, в музыкальный салон отеля, сел за пустующий рояль и стал рефлексировать под случайные комбинации звуков. Любовь – вещество довольно тонкое и летучее. Помню, в детстве я лепил разные конструкции из снега и играл в "Древнюю Мексику". Девочка – моя одноклассница – вилась вокруг меня с интересом и спрашивала, почему я не играю в Древнюю Грецию. Меня это раздражало. Услышать бы мне ее тогда! Это был зов мойры – зов, которому я тогда по малости лет не последовал. Сейчас бы я, конечно, сыграл в Древнюю Грецию, но время ушло… И игры теперь, конечно же, другие. Я вот думаю, как бы мне квалифицировать мой эксгибиционизм: как постыдную девиацию, асоциальное поведение, вызванное хулиганскими побуждениями, или же как художественный акционизм. Я склоняюсь к последнему. Действительно, чем не передвижная выставка для женщин и школьниц? И чем я не передвижник? Может, рылом не вышел? Да ведь в эксгибиционизме рыло – не главное… Иными словами:

Основной формат: Inf = 'вытереть жопу'. Расширенный формат: Inf < a > = `вытереть жопу газетой "Завтра"', где а = 'газета "Завтра"'.

Ассамбляж цели: Т = << агенс (1) > < технология управления (2) > < техника (3) > < исходный объект (4) > < технология производства (5) > < место (6) > < конечный объект (7) >>.

(1) = `тетя'; (2) = `ручное управление, доведенное до автоматизма'.

(3)1 = `посрать, вытереть жопу газетой "Завтра" и бросить последнюю в торчок'; (4)1 = `говно'; (5)1 = `совместное перегнивание говна и газет "Завтра" в реакторе'; (6)1 = `дачный вонючий торчок на улице с сердечком на двери'; (7)1 = `компост для огурцов'.

(3)2 = `достать компост из торчка и добавить его в почву в парнике с огурцами'; (4)2 = `компост для огурцов'; (5)2 = `выращивание огурцов в парнике на компосте из торчка'; (6)2 = `парник с огурцами'; (7)2 = `огурцы'.

(3)3 = `собрать и слопать огурцы'; (4)3 = `огурцы'; (5)3 = `сбор, поедание и переваривание огурцов, сопровождаемые чтением газеты "Завтра"'; (6)3 = `дача'; (7)3 = `говно'.

Очевидно, в силу цикличности процесса: (4)2 = (7)1; (4)3 = (7)2; (7)3 = (4)1.

Соответственно: (3) = < (3)1,(3)2,(3)3 >; (4) = < (4)1,(4)2,(4)3 >; (5) = < (5)1,(5)2,(5)3 >; (6) = < (6)1,(6)2,(6)3 >; (7) = < (7)1,(7)2,(7)3 >.

Следовательно: Т = << (1) > < (2) > < (3) > < (4) > < (5) > < (6) > < (7) >> = << (1) > < (2) > << (3)1,(3)2,(3)3 >> << (4)1,(4)2,(4)3 >> << (5)1,(5)2,(5)3 >> << (6)1,(6)2,(6)3 >> << (7)1,(7)2,(7)3 >>>.

Мыслить спекулятивно – описать – формализовать – виртуализировать – применить – внедрить – практиковать…

То одержимый, то утомленный, я мало-помалу создавал язык своей жизни. И чем более я углублялся в этот процесс, тем более язык этот становился языком для меня самого, увеличивая тем самым пропасть непонимания между мной и миром. Я превращался в того мученика дантова ада, который был наказан тем, что мог говорить только сам с собой, поскольку ни его языка никто не понимал, ни он сам не был способен понять других.

Помнится, в девяностые годы была у меня начальница – полугречанка, – которая при всяком удобном случае (к месту и не к месту) называла себя бисексуалкой и гордилась своей способностью общаться с бандитами. Я неоднократно заставал ее в мужском туалете зависшей над писсуаром, в который она самозабвенно мочилась.

Я никогда не был графоманом. Наоборот, меня всегда беспокоила моя слишком низкая писательская продуктивность. Но бывали моменты, когда создание текста превращалось для меня в настоящую манию, одержимость. Так однажды писал я рассказ – не так как сейчас, набивая фрагменты на планшете и отправляя их на "облако" или в виде письма самому себе по электронной почте, или наговаривая на диктофон – а по-старинке – авторучкой на бумаге. Кто-то (а разве в такие самозабвенные моменты обращаешь внимание на что-либо, кроме текста?) постоянно намеренно или непроизвольно мешал мне, задевал, что-то говорил под руку, брызгал слюной в ухо. И я не нашел ничего лучшего, как переместиться на вокзал и продолжить работу там. Вокзал, конечно, не самое подходящее место для творческого уединения, но тогда я был как в тумане или во сне… Устроился на скамеечке за каким-то столиком, сижу, значит, работаю, и вдруг ручка перестала писать. Я опять как в тумане бреду наощупь к ларьку, покупаю связку авторучек, десять бутылок пива, возвращаюсь на вокзальную скамейку и продолжаю:

Они встретились как-то случайно, влюбились друг в друга и не виделись потом очень долго. Общались по телефону и клялись друг другу в любви. А любовь – это стихия непредсказуемая и неуправляемая. Как-то ему предложили перегнать раллийный Форд-Фокус в другой город, километров за восемьсот. Он согласился и пригласил меня с собой. Перед отъездом мы зашли в офис заказчика, и он увидел там портрет своей возлюбленной. Он спросил у заказчика: "Кто это?". "Моя жена" – не без гордости ответил тот. Мой друг позеленел и всю дорогу искал смерти, то съезжая с обочины в кювет на полном ходу, то пытаясь спрыгнуть с моста, то взлетая с разгону на крутые холмы. В мои планы безвременная кончина из-за его душевных страданий не входила, и я сошел, когда раллийный Форд превратился сначала в 408-й Москвич, а затем в Запорожец-мыльницу. На прощание я рассказал ему такую притчу без морали:

Я искал ее повсюду – на самом вокзале: в зале ожидания, у касс – и вокруг: на подъездных путях, у пакгаузов. Злился, паниковал, плакал от отчаяния. Потом, наконец, она звонит. Вся радостная такая: "Милый, я подъезжаю! Я уже близко. Скоро ты увидишь мой поезд. Я в третьем вагоне. Целую!". Я бросаюсь на платформу, где собралась толпа. Стою, жду. Вдруг вижу – едет поезд, но с противоположной стороны. Мать твою за ногу! Звонить уже некогда. Бегу в конец платформы, расталкиваю матерящуюся толпу, еле успеваю пересечь рельсы, едва не попав под прибывающий поезд, кидаюсь к третьему вагону, вскакиваю на подножку, захожу в вагон, смотрю – вагон полупустой и ее там нет! Едва успеваю выскочить обратно на платформу, пока не закрылись двери. Отдышавшись, звоню ей. Она, со слезами в голосе:

– Где ты? Опять променял меня на нее?

Я ей, чуть не срываясь на крик:

– А ты где?!! Тебя в третьем вагоне нет!

– Как это нет?! Мы только что проехали Солнечное. Ты сказал, что будешь ждать там.

Я бросаюсь к человеку, проходящему по платформе, кричу ему прямо в рыло: "Что это за станция?!". Он только пожимает плечами и идет дальше. Тут меня осенило. Поднимаю голову на табличку и вижу: SUNNYBROOKE. В сущности, то же Солнечное. Только по другую сторону Атлантики…

Картография иногда контринтуитивна. В случае с сибирскими реками на картах их верховья оказываются внизу, а низовья, соответственно, вверху. Не в эту ли картографическую западню попали идеологи поворота сибирских рек?

Некий К.Амакулид (по другой версии П.Амакулид) – писатель, философ и историк буддизма – убедил меня в необходимости вступить в буддистскую секту. Его дару убеждения я отдаю должное. Обряд посвящения состоял из трех ритуалов – бритья головы, кручения молитвенных барабанов и трапезы, во время которой подавались тонко нарезанные ломтики мяса яка под соусом из крови яка. Впрочем, если силой убеждения подавить брезгливость, это блюдо можно признать съедобным. Интереснее другое. В читальном зале не помню уже какой библиотеки у одного русского очкарика я позаимствовал археологический атлас (типа, взглянуть). Атлас оказался, надо сказать, весьма своеобразным: на каждой странице – богатые коллекции археологических находок – не изображений, а именно подлинных находок. Трехмерных. Там было все – наконечники стрел, золотые украшения, принадлежащие различным культурам. Каждая коллекция располагалась на листе карты с нанесенными на ней в виде выпуклых красных кнопок обозначениями мест находок. Я, признаться, собрался стырить атлас. И надо такому случиться – кой черт меня дернул! – не устоял перед искушением и нажал на красную кнопку, обозначавшую палеолитическую стоянку где-то чуть южнее Санкт-Петербурга. Тут же сработала сигнализация, прибежали охранники, и я оказался в двусмысленном положении.

В статье о художнике Илье Кабакове я наткнулся на тезис, что боязнь отрыва "пера от бумаги" – непрерывность рисования – есть непрерывность экзистенции. Точно такая же непрерывность экзистенции возникла у меня с одной моей любовницей, которая просила не вынимать член во время акта. "Иначе – говорила она, – он действует как насос, накачивая в меня воздух". Этот тезис она доказывала тем, что смачно пердела пиздой, подобно профессиональным танцовщицам в экзотических барах Таиланда и Камбоджи, выпуская накаченный в нее воздух, всякий раз, когда у нас нарушалась "непрерывность экзистенции".

И всё же, несмотря ни на что, мы стремимся управлять тем, что мы называем судьбой, – при дефиците информации, нечёткости параметров управления и существенных ограничениях, накладываемых на нас самих как управляющих агентов.

Хотя я не особо в это верил, но меня убедили (как это не раз уже бывало), что для попадания в проект NASA мне было бы неплохо указать в резюме опыт службы в американской армии. Хотя бы небольшой. Я человек далёкий от всего военного, несовместимый с единоначалием и имеющий аллергию на приказы. Однако контракт подписал – колеблющейся и дрожащей рукой. И в самый момент касания пером бумаги ко мне пришла уверенность, что я совершаю ошибку и обязательно пожалею об этом, буду искать выход и, в конечном итоге, дезертирую. Так, собственно говоря, и случилось. Хотя пару недель мне пришлось всё же покрасоваться в камуфляже и насладиться прекрасной кормёжкой – я даже поправился на несколько фунтов от короткой армейской жизни. После недельных сборов в одном из южных штатов нас везли на военно-транспортном самолёте, где в течение четырёхчасового перелёта постоянно кормили. Запомнилась изумительная форелевая уха, фрикасе из индейки, многочисленные салаты и холодные закуски, а также изысканные десерты. Сидящий слева от меня улыбчивый монголоид в таком же камуфляже с такими же шевронами, как у меня, смачно чавкал и постоянно подзуживал меня взять добавку. Потом в одном из портов западного побережья нас грузили на десантный корабль, где тоже был устроен настоящий пир с вином. Но, несмотря на всё это, я ежедневно, начиная с первого дня службы, настойчиво атаковал своих командиров с ходатайствами о немедленной отставке. На меня смотрели сначала недоумённо, потом раздражённо, но, в конце концов, согласились на расторжение контракта с выплатой неустойки с моей стороны, о размере которой я бы предпочёл умолчать. И не потому, что это является предметом военной тайны, а потому, что об этой сумме (очень для меня чувствительной) и о самом факте моего дезертирства я разумно предпочёл умолчать в резюме, дабы не дразнить гусей из NASA. В данном случае цель оправдала средства, которые только лишь обогатили мой жизненный опыт.