Экзотика

⁃ Я знаю здесь один проход. Вряд ли его перекрыли. Бежим! Остальные уже выбрали свою судьбу. Будь что будет!

Рискнули. Короткими перебежками и ползком добрались до узкого проема между хозпостройками, с трудом протиснулись и вышли в тёмный проулок, в котором не было видно спецназа. Мы шли, держась за руки, стараясь ступать как можно тише. И вдруг явление! Навстречу нам идёт, меряя нас презрительным взглядом, Кончита! Поравнявшись с нами, она отвернулась и хотела уже было пройти мимо, как вдруг моя девчонка быстро взглянула на меня, потом на неё, обняла меня и радостно покричала, забыв об опасности:

⁃ Это мой брат!

Кончита недоверчиво посмотрела на нас.

⁃ Брат?

⁃ Ага. Брат!

Кончита улыбнулась, и мы все втроём, взявшись за руки пошли вниз по улице. Пройдя совсем немного, мы услышали шум и вскоре увидели несущиеся на на встречу грузовики с открытыми кузовами полными кричащими и стреляющими в воздух людьми. На переднем грузовике возвышалась крупная женщина в хеджабе, размахивающая огромным флагом. Мы остановили грузовик и тревожно спросили, что происходит. Женщина с грузовика внимательно всмотрелась в нас и, видимо, узнав нас по публиковавшимся в СМИ фото, прокричала:

⁃ Ура!!! Ваша организация только что официально признана законной! Полиция быстро свернула спецоперацию и спешно покидает наши кварталы. Все ваши, кто сдался, освобождены на месте. Двое, увы, погибли в перестрелке. Их будут хоронить с почестями как героев!

Давно в нездоровых умах группы акционистов, с которыми я почему-то имел тогда дело, созрел план отправки праха Маяковского в космос. Мой полет еще не вырисовывался даже в самых смелых фантазиях. Они пытались заинтересовать и мобилизовать под этот странный проект Роскосмос, но чуть было не огребли на этом скользком пути больших неприятностей. Тогда на 'гаражном' производстве была заказана, спроектирована и сделана малая ракета, теоретически способная развить первую космическую скорость. Заправив немыслимым вонючим топливом, ее погрузили вместе со стартовым столом на низкорамный трал и, накрыв плотным брезентовым покрывалом, ночью окольными путями, избегая полиции, вывезли за город, на заброшенное бывшее совхозное поле. С помощью автокрана и нанятых рабочих быстро установили и приготовили к запуску. В момент начала акции был торжественно вынесен якобы содержащий прах Маяковского черный куб, на гранях которого горизонтально, вертикально и диагонально было начертано 'Владимир Маяковский'. Куб поместили в камере в вершине ракеты. Дальше все пошло нештатно. После нескольких осечек с зажиганием ракета вспыхнула, разбрызгивая вокруг себя снопы горящего топлива. Двух участников акции накрыло огнем. Их тушили и потом пришлось серьезно лечить от ожогов. Наши смехотворные потуги погасить пламя подручными средствами оказались безуспешными. Кто-то, очевидно, увидел это все с близлежащего шоссе и вызвал пожарных, которые профессионально завершили сорвавшуюся акцию. Затем было следствие, вызовы в полицию и прочее, о чем здесь не хотелось бы повествовать. Как бы там ни было, прах Маяковского от земли не оторвался в отличие от него самого, давно уже шагающего по звездам…

После странного, так до конца и не понятого мной инцидента, потеряв сознание, я очнулся в уютной постели в неизвестном помещении. На стене напротив мой взгляд упёрся в барельеф в виде герба с якорем и надписью: "высшая мореходная школа имени адмирала Ху..ева". Две буквы были случайно или преднамеренно сколоты. Вероятно, изначально речь шла об адмирале Хуциеве или, скажем, Худееве. Впрочем, теперь это уже неважно.

Я неплохо знаком с топографией Обводного канала в Санкт-Петербурге. По крайней мере, я так считал до тех пор, пока не стал участником двух удивительных событий. Оказалось, что в одном месте к каналу ортогонально подходит другой узкий канал. Вернее, совсем даже не канал, а прямая узкая улица, постоянно залитая водой настолько, что по ней равно можно проехать на вездеходе с высокими мостами и проплыть на плоскодонной лодке. Что мы и сделали с моим приятелем Максимовым. Максимов всегда был домоседом, страсти к путешествиям я за ним не наблюдал. А тут вдруг посреди лета его потянуло на воду. Короче, проплыли мы с ним на надувной лодке с мотором по этой улице (названия не помню – улица имени кого-то) до Обводного. Улица, как выяснилось, в Обводный не "впадает", слепо заканчиваясь за несколько десятков метров от него. Лодку пришлось перетаскивать. Благо, спуск к Обводному в этом месте оказался удобным, а вода прозрачной – совершенно противоестественно для обычно загаженного Обводного канала. Тут я обнаружил, что забыл документы. Максимов обещал дождаться меня, и я пошёл пешком в обратном направлении по параллельной "сухой" улице. Неожиданно мне позвонили из лодочного клуба и попросили срочно прийти. Туда нагрянула пожарная инспекция, начался кипеш и все такое… Лодочный клуб находился на той же "мокрой" улице, по которой мы только что плыли с Максимовым. Но мне прежде нужно было съездить за документами, так что в клубе я появился только часа через полтора. Мне еще повезло, что меня подобрал благотворительный автобус, развозящий бомжей по ночлежкам (я даже и не подозревал о существовании такого в Петербурге). Мало того, что подобрали, довезли почти до дома (мне стало неловко – ведь я не бомж – и я попросил выпустить меня), так еще и дали двести рублей, отказаться от которых было совершенно невозможно. Вечерело, когда я, входя в лодочный клуб, еще с улицы почувствовал царящее там общее возбуждение. Оказалось, что пожарники только напугали всех и ушли, после чего заседание клуба мгновенно перешло в пьянку, в которой, естественно, принял участие и я, совершенно забыв про Максимова и лодку. Мне бы позвонить ему тогда, но я так торопился… Но ведь он тоже не звонил. На тот момент я еще не знал, что телефона у него нет. Он забыл телефон, что и привело впоследствии к драматической развязке. Вспомнил я о Максимове где-то посреди пьянки поздно ночью, бросился звонить. Он, конечно, не ответил. Я стал судорожно вспоминать наши планы и сквозь мутную пелену пьяного сознания вспомнил, что хотели выйти в Залив. Меня передернуло. Я тут же стал расталкивать вусмерть пьяных одноклубников, крича им в лицо, что Максимов пропал, нужно срочно звонить в МЧС или куда там ещё. Слегка протрезвевшие от такой новости одноклубники, едва сообразив в общих чертах, о чем идет речь, дружно заорали, что никакого МЧС не надо, что это – дело чести клуба лодочников самим спасти своего товарища. Тут же, на шатающихся ногах, бросились на набережную, к катеру, погрузились, долго раскочегаривали и, наконец, поплыли в белую ночь. Я уже не помню, как вышли в Залив… Согласитесь, искать на катере человека без связи по всему морю – дело не вполне благодарное. Однако утром мы его нашли – трясущегося и полубеспамятного – на одном из маленьких фортов у самой дамбы. Порванная лодка валялась рядом. Все были счастливы и даже спели хором гимн клуба лодочников.

Через много лет после этого события я снова каким-то образом оказался на "мокрой" улице. Я поднялся вверх по ней на лодке и обнаружил, что примерно через полкилометра она расширяется в небольшой пруд, выше которого находится плотина, которую время от времени открывают, вода из верхнего водоема спускается в пруд, откуда растекается дальше по улице. У плотины, как раз после очередного спуска воды, я зацепился языком с одним умником по поводу движения растворов по градиенту концентрации против движения по градиенту потенциальной энергии. Свою тираду я закончил словом riverrun.

Имея в запасе часа два до медитативной вечеринки у друзей в петербургской Коломне, я решил скоротать ненастный вечерок прогулкой по Петербургу Достоевского. Я шел вдоль канала, временами спускаясь к самой воде и ежась от пронизывающего холода. Окончательно продрогнув, я вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. До назначенного времени начала вечеринки оставалось минут двадцать. Ранний приход был бы воспринят в этом обществе как признак дурного тона. Поэтому я, примостившись на широком старинном подоконнике, начал медитировать, созерцая скучный серый пейзаж коломенского двора. Сначала появился вдрызг пьяный дворник в разорванной одежде времен Достоевского. Потом подкатила бричка времен Достоевского, из нее выскочили два хлыща (времен Достоевского, понятное дело), и ну мутузить раскачивающегося как маятник дворника. Порезвившись, они бросили несчастного обездвиженного дворника на кучу мусора и растворились в сером достоевском тумане… Настало время вечеринки. Я поднялся двумя этажами выше и увидел на стене санскритский знак, указывающий к выходу с лестницы на балкон. Я открыл дверь и прошел по длинному балкону к ярко освещенному окну. Окно, служившее входом – порталом – в царство медитаций, было открыто, меня уже ждали. Слегка подпрыгнув, я перемахнул через карниз и очутился в пропитанной пряными восточными ароматами хорошо натопленной комнате. Хозяйка и распорядительница салона госпожа Коринская с блуждающей улыбкой сразу же предложила мне капсулу Cheeragoo Joe – растительного наркотика, заявленного ей как "катализатор медитативных реакций".

Действо началось. Я сидел, расслабившись, на мягком диване рядом с близкой своей подругой. Ничего не происходило. Никто не разговаривал. Только густой сизый дым пряных воскурений и звуки ситара из множественных динамиков, распределенных по всему пространству помещения. Через какое-то время сидящая рядом со мной, прильнув, шепчет мне в ухо:

– Ты его уже видишь?

– Кого? – спрашиваю я равнодушно.

– Танец рыб.

Я посмотрел прямо перед собой и действительно: передо мной был круглый бетонный колодец, вокруг которого, подпрыгивая на хвостах и держа в пастях ольховые ветки, вели хоровод крупные форели. Мне казалось, что я метнулся куда-то в сторону от всего этого. Я бежал, не ощущая необходимых для бега усилий. Я знал одно, но знал это с ошеломительной ясностью, лучом пронизывающей мой путь: я сбежал из клиники. Я в больничной пижаме, но мне необходимо бежать, бежать что есть сил, пока меня не спасут, не примут те, которые уже ждут меня в зарезервированном для встречи ресторане. К счастью, я успел. Успел! Меня радушно приняли и вручили чемоданчик с одеждой и еще какими-то вещами и направили к туалету для переодевания. Также, дружески похлопывая меня по плечу и посмеиваясь, вспоминали старую байку про то, как продираясь против ураганного ветра вдоль Невы, меня обогнал Ленин весь в кожаном – кожаной кепке, кожаной куртке и кожаных штанах – и, обернувшись ко мне нагло улыбающейся восковой монгольской рожей с плюгавой бородкой, смачно плюнул мне в рожу… В туалете я снял с себя пижаму и, раскрыв врученный мне друзьями чемоданчик, приготовился уже было облачиться в новое, цивильное платье, как передо мной – нагим – вырос доктор-индус в голубом халате со стетоскопом на шее. Не давая мне одеться, аккуратно но решительно удерживая за руки, доктор оглядел меня всего с восточной деликатностью, после чего в миниатюрное переговорное устройство, висевшее у него на левом плече, ласково проворковал на "голубином" английском:

– Я нашел его. Он со мной в туалете такого-то ресторана. Срочно присылайте санитаров…

Иногда невольно обнаруживается истина в словах того буддистского монаха, который одновременно называл себя всей вселенной и дерьмом на палочке. Я это испытал, когда тибетские монахи предложили мне уединиться в "домике для размышлений", который на деле оказался заурядным вонючим деревенским торчком… Да, и я в свое время воздал должное унаследованному от предшествующего поколения "дворников и сторожей" кратковременному увлечению Востоком. Но это было лишь одной из вех на пути становления моего нынешнего метаматериализма.

Всегда интересны траектории жизни самых простых людей, живущих где-то рядом с тобой или далеко от тебя. Эти как правило латентные, скрытые от массового внимания жизни и судьбы всегда загадочнее и привлекательнее зачастую не менее банальных жизней знаменитостей, выставленных на всеобщее обозрение. Так, знал я одну женщину из Мурманска, которая с детства мечтала и поставила себе целью покинуть этот депрессивный северный город и перебраться в Ленинград. Закончив школу, она действительно поехала учиться в Ленинград, но, провалив вступительные экзамены в институт, закрутилась в водовороте перестроечной жизни, который очень скоро выплюнул ее в Светогорске – на границе с Финляндией, – где она безвыездно проработала всю свою недолгую жизнь на целлюлозно-бумажном комбинате, так и не побывав ни разу ни в соседней Финляндии, ни вообще где-либо еще… Еще один человек родом из Ленинграда не смог пережить переименования города в Санкт-Петербург (невыносимая легкость знакового сознания) и стал искать место с похожим на Ленинград названием для переселения. Ленинакан и Ленинабад сразу отпали как экзотические и тоже уже переименованные. В конце концов, поиски забросили его в якутский городок Ленск на берегу большой, как в Ленинграде, реки, в названии которой также четыре буквы: вторая 'е', последняя – 'а', где он и осел навсегда. И даже, вроде бы, по-своему был счастлив.

Он взял меня на борт так, без денег, при условии, что я реализую одну его заветную мечту. Обещать такое было самонадеянно и рискованно с моей стороны, но я почему-то был уверен, что аппаратура, хранящаяся в гараже моего приятеля, поможет мне в этом. А заветное желание шкипера состояло вот в чём: он давно хотел оцифровать редкие записи французских шансонье 50-60-х годов прошлого века, которые были у него только на старых пленках и пластинках…

Катер вошёл в туман, мы сбавили ход, но продолжали удаляться от берега. Иногда то по левому, то по правому борту вырастали нечеткие силуэты скал. Чем глубже мы погружались в туман, тем больше я колебался, смогу ли я действительно помочь этому шкиперу с его мечтой. Я был уже на грани малодушного отказа, хотел предложить ему деньги за поездку по возвращении в качестве компенсации, когда сквозь поредевший вдруг туман прямо перед нами выросла тёмная громада острова.

⁃ La Corse! – прохрипел шкипер, вызывая аллюзию на мопассановское видение этого острова.

Мы вернулись в порт, и он передал мне свою драгоценность – пыльную коробку с бобинами и пластинками… Большой чёрный ящик, какой представляла из себя гаражная аппаратура моего приятеля, как выяснилось, принадлежала к предыдущему поколению установок такого типа. Там не было USB-разъёмов. Максимум, что можно было сделать, это перенести записи на компакт-диск. 'Ладно, – подумал я. – Перенести файлы с CD на флешку или другой носитель- не проблема'. Но произошёл неприятный инцидент, последствия которого могли бы быть непоправимыми: одна из маленьких пластинок просто рассыпалась в моих руках на мелкие фрагменты. Я хотел уже было огорчить шкипера – что поделаешь, время беспощадно и к людям, и к вещам. Но мой приятель заверил меня, что сможет восстановить пластинку с помощью специального оборудования, которое у него где-то завалялось в этом же гараже.

Помню, стоим мы с Кристиной Рубинштейн (которая любила называть себя Розенкнехт) ночью на палубе парома, идущего с Кипра в Ливан, и смотрим в звездное небо. Паром слегка покачивает на легких волнах. Мы оба под легким, как средиземноморские волны, кайфом. Я запел: "больше месяца парень бесится, и тоска берет моряка…".

– А почему, – спрашиваю, – как ты думаешь, тоска берет моряка? О чем он тоскует? Я думаю, что о несказанном. Об абстрактном идеале, который он, отчаявшись найти на суше, не может найти и в море…

– Перестань, – обрывает меня Рубинштейн. – Какое там, к ебеням, "несказанное"! Все гораздо проще. Просто он лежит на койке в своей каюте со свечой в жопе от морской болезни. Я сама ходила (заметь, не плавала – ходила, ибо плавает только говно) несколько лет между Таллинном и Тронхеймом. Как только шторм (а там всегда штормило), капитан ставит нам всем в жопу по свечке от морской болезни. Как он любил говорить: "уж лучше свечка в жопе от морской болезни, чем в церкви за упокой".

Капитан, мой капитан! Не перевелись еще в Мировом Океане грозные Ахавы…

На огромном пространстве Мирового Океана, в другой его части, случилась со мной другая история – чисто детективная, достойная пера разве что Агаты Кристи. Было это на круизном лайнере в Карибском море. В одном из портов на судно подсела беспокойная компания итальянских художников-акционистов, напоминающая цыганский табор. Художники вели себя беспардонно (что, впрочем, характерно для исповедуемых ими художественных концепций), устраивали шумные выходки, задирали респектабельную круизную публику. По ночам, выстроившись вдоль леера, они, синхронно раскачиваясь, мочились в океан – как мужская, так и женская часть группы. Но особенно дерзко проявляла себя их предводительница – мужеподобная и весьма активная тетка неопределенного возраста. Как-то я подсел к ней в салоне и дерзнул попросить у нее интервью.

– Я никому не позволяю снимать себя на видео. – резко обрубила она.

– Хорошо, – не сдавался я. – Видео не будет. Только аудиозапись.

– Нет! – сказала она еще резче и повернулась ко мне спиной.

– Тогда предлагаю просто печатный текст в формате "вопрос-ответ".

Она полуобернулась ко мне и сквозь зубы прошипела:

– Послушайте, а не пройти ли вам в жопу!

От вынужденного безделья и несколько уязвленного самолюбия я начал выслеживать ее по судну.

Примерно через двое суток после моего злосчастного диалога с лидером (лидеркой) акционистов на судне произошло убийство. Утром я спустился в салон, где застал возбужденную толпу пассажиров. Оказалось, что ночью был убит выстрелом из карабина пожилой и вполне респектабельный одинокий джентльмен. Никто тогда еще не знал, что это зверское убийство окажется первым в длинной серии аналогичных преступлений, совершаемых в течение недели каждую ночь тем же оружием в разных каютах. Была вызвана с берега следственная бригада ФБР, прибывшая на вертолете сразу же после второго убийства. Однако ничего установить они так и не смогли. Не было найдено ни оружие, ни возможный мотив преступника. Жертвами становились совершенно разные люди, никак не связанные друг с другом, каюты которых были разбросаны по всем палубам и коридорам судна. Так была убита пара юных молодоженов, совершавших свадебное путешествие, пожилая англичанка-пенсионерка, преуспевающий мексиканский бизнесмен средних лет. Пассажиры почти единодушно связывали происходящие на судне убийства с выходками акционистов и требовали от капитана их немедленной изоляции до прибытия в ближайший порт. Я же продолжал от нечего делать выслеживать по судну их мужеподобного лидера. Как-то раз я заметил ее внизу, возле подсобных помещений. Следуя за ней, я наткнулся на матроса-филиппинца, который схватил меня за руку, отвел в сторону и прошептал почти на ухо:

– Сэр, я нашел карабин. Пойдемте со мной.

Он повел меня круглым коридором вокруг подсобных помещений. Когда мы почти описали полный круг, он остановился и открыл дверь в маленькую каморку, где стоял кубический шкаф со спецодеждой и треугольный стол, на котором были навалены фонари, каски и еще какое-то барахло. Филиппинец юркнул под шкаф и вытащил оттуда грязное покрывало. Он развернул его, встряхнул и застыл, глядя на меня недоуменно и беспомощно.

– Сэр, клянусь вам, он только что был здесь.

Когда мы проделывали обратный путь тем же круглым коридором, меня вдруг осенило. Что мне напомнило это круговое движение? С чем оно так прекрасно соотносится? Ну конечно же. Рулетка!.. Я добился встречи со следователем ФБР в его каюте, поделился с ним своими соображениями, и в тот же вечер мы пошли в казино, где выяснилось, что действительно некий азартный австриец каждый вечер проводит за рулеточным столом и постоянно проигрывает крупные суммы.

– А какие номера оказались проигрышными для него в течение последней недели? – вдруг спросил я крупье. – Вы должны это знать.

Моя догадка попала прямо в цель! Проигрышные номера в точности соответствовали номерам кают, в которых совершались убийства.

Мотивацией к началу этих записей ещё задолго до космической экспедиции послужило предписание экзистенциального психоаналитика изливать мои перверсивные фантазии и депрессивные видения на бумаге в качестве одного из методов коррекции парафилий и депрессий (что, кстати, отчасти помогло мне пройти психологическое тестирование перед полетом – иначе не видеть мне Космоса, как собственных ушей). Идея заключалось в том, чтобы всю эту мутную пену моего "я" транслировать тексту, делегировать ему все полномочия и ответственность за то, за что иначе пришлось бы держать ответ мне самому… Однако, едва я начал писать, стремительный поток письма захватил меня и постоянно влечет дальше, далеко за пределы семиотико-терапевтических установок психоаналитика. Я подобен щепке в этом мутном потоке – он влечет меня неведомо куда, и я всецело нахожусь в его власти.

Оказался я однажды в странной компании – латыша средних лет с мальчиком лет тринадцати-четырнадцати и молодого литовца. Обстоятельств почти не помню, но подобные ситуации в моей жизни – не редкость. Мальчика я отнес к латышу только потому, что тот представил его как брата. Однако при слове "брат" латыш с литовцем всякий раз обменивались двусмысленным взглядом и скабрезно улыбались, что давало повод думать, что мальчик связан с ними далеко не братскими узами. Дело было под Ригой, в низовьях Даугавы. Мальчик плавал, причем довольно резво – чувствовалась неплохая спортивная подготовка. Мы стояли на берегу. Латыш хвастался крупной старинной монетой, на которой два слова с предлогом между ними были написаны слитно. Вдруг мальчик исчез из нашего поля зрения. Я выразил беспокойство, на что латыш с литовцем только рассмеялись:

– Ничего с ним не будет. Он плавает, как дельфин. У него первый разряд по плаванию.

– Да, но где же он?

– Поплыл в Монреаль. Он давно бредит Канадой.

– ???

– Да что тут такого? Там тоже большая река, как и здесь. Отсюда до Монреаля можно проделать непрерывный водный путь, нигде не сходя на берег.

Первый визит на космодром произвел на меня впечатление удручающее. Место, которое для меня всегда прочно связывалось с представлением об окне в небо, с большим открытым пространством, оказалось чем-то совершенно противоположным. Я заблудился в тенетах узких, темных коридоров, сумрачных залов, подсобных помещений. Редкие попадавшиеся мне навстречу люди в рабочих комбинезонах были также мрачны, неприветливы и немногословны. Никто толком не смог объяснить, как пройти в нужное мне помещение. Не больше проку было и от скудных указателей, условный язык которых я так и не смог понять.

Он говорит мне: "иди, опоздаешь, ничего не достигнешь…". Мне обидно, я возражаю: "при чем тут время и мой ранний выход?". Ведь если я чего-то достигну или не достигну, то не потому, что рано вышел… Спускаюсь в старинном лифте в стиле модерн, выхожу на улицу. На улице дождь, зябко. Куртка с капюшоном не спасает. Бегу наверх, судорожно ищу что-теплое, что можно надеть под куртку, но тщетно, ничего теплого нет…

Это как мыши мадам Софи. То, что у нее полно мышей, меня никогда не удивляло, но то, что они… разноцветные! Я сначала ничего не понял, не поверил своим глазам. Представляете, оказывается эта старая кошелка шила мышам костюмчики – каждой свой! [Куда там моей тете…] & T = ИСТИНА.

Всем участникам парижской акции-шоу по поиску недавно пропавшего человека надевался на голову шлем VR. Виртуальный мир, созданный нейросетью, воссоздавал историю пропавшего парижанина и предлагал свои сценарии его поиска и варианты возможного местонахождения. Я тоже был вовлечён в процесс. Согласно правилам, после общения с виртуальной реальностью под общие аплодисменты я произнёс короткую страстную речь, в которой подчеркивалась убежденность в неизбежном успехе поисков… Найти дом на Монмартре, на который указывала нейросеть, не составило особого труда. Внутри маленького грязного двора на жестяной крыше сарая перекатывался с боку на бок завёрнутый в белую ткань стонущий человек. Я мгновенно вызвал по видеосвязи координатора проекта. И как раз в тот момент, когда я направил камеру телефона на найденного мной (как я думал) пропавшего, через маленькое круглое слуховое окошко на крышу сарая высыпала толпа людей в черных костюмах в обтяжку, чем-то похожих на костюмы аквалангистов. Они быстро схватили стонущую белую фигуру и эвакуировали через то же слуховое окно. Координатор, наблюдавший всю эту мизансцену, которую я транслировал со своего смартфона, сначала рассмеялся, затем, внезапно помрачнев, резко заявил:

– Вы ерундой занимаетесь! Не лезьте, куда вас не просят, иначе мы быстро удалим вас из проекта!

Рутинная процедура снятия денег со счета в банкомате на сей раз пошла как-то не так. Не успел я ввести свой пин-код, как вдруг купюровыдающий слот аппарата выстрелил толстой пачкой денег. От шока я замер. И без пересчета было понятно, что сумма значительно превышала ту, что я ожидал увидеть на своем счету, да и к счету-то я, собственно говоря, не успел получить доступа. Я смутился и не рискнул притронуться к непричитающемуся мне капиталу. Даже покраснел от смущения. Но ведь деньги-то были нужны. Мне. Мои деньги. Я перемещался – пешком и на автобусах – от банкомата к банкомату. Везде на погружение карты в слот банкоматы отвечали немедленным выплевыванием пачки денег, причем толщина пачки увеличивалась от банкомата к банкомату. Наконец, я не выдержал и на автовокзальном банкомате выдернул из плюнувшей в меня пачки купюр сотню евро. В этот самый момент кто-то ткнул меня в спину и проскрипел мне в ухо противным голосом: – По всей сети испорчены приводные ремни. Это системный сбой. Вы не должны этому радоваться. Я резко обернулся, но мой собеседник успел мгновенно ретироваться. Я успел заметить лишь ускользающий за угол длинный черный плащ и высокий черный цилиндр. Из всех возможных ассоциаций сознание моментально выбрало андерсеновского тайного советника из 'Снежной королевы'. Я погнался за ним. Черная фигура то ускользала, то вновь маячила передо мной где-то в сумрачных подворотнях и темных дворах. Наконец, изрядно устав от погони, я настиг этого типа на вонючих задворках. Я выхватил у него трость, которой он толкал меня в спину у банкомата, и пригвоздил этой самой тростью к глухой стене, как бабочку для коллекции энтомолога. Я смотрел в его бледное, искаженное страхом лицо и злорадно улыбался. Я наслаждался иррациональным торжеством власти над неопределенным условным врагом. Я не нуждался ни в каком диалоге с ним, но, тем не менее, держа его пригвожденным к стене, произнес: