Ведьма из Сызрани. Домовой съехал

Радио в кабине пело что-то старое. Про то, что «издалека долго течёт река Волга». Палыч подпевал. Фальшиво. С чувством.

— Ладно, — сказал Фрол Евсеич. — Не буду молчать.

И молчал до самой Самары.

Глава 3. Беспятые

Никита Тарасов пришёл во вторник, второго мая, в восемь утра, с тетрадью в клетку, термосом и выражением лица человека, который не спал ночь.

Семнадцать лет. Метр восемьдесят шесть — вытянулся за зиму так, что Ирина Тарасова перестала покупать ему брюки и начала покупать сразу на вырост, через размер. Отцовская куртка, которая три года назад висела на нём мешком, теперь была мала в плечах. Очки — новые, в тонкой металлической оправе, «как у Еремея Касьяныча», сказал он, когда выбирал, и покраснел. Тетрадь — та же. Ну, то есть не та же: та, первая, в клетку, с надписью «Ученик ведьмы» на обложке, кончилась ещё в позапрошлом году, потом кончилась вторая, потом третья, и сейчас он носил пятую, в синей обложке, исписанную до середины мелким, аккуратным, почти чертёжным почерком.

Он вошёл, не постучав, — давно уже не стучал, — и сразу остановился в сенях. Как вчера останавливались все.

— Ого, — сказал Никита. — Василиса Андреевна. А почему у вас пахнет, как в подъезде?

— Потому что Фрол Евсеич ушёл.

Никита посмотрел на неё. Снял очки. Протёр. Надел.

— Совсем?

— Он так написал.

Никита сел на табуретку в сенях, прямо на Гашины сапожки с лягушками. Не заметил. Открыл тетрадь. Достал ручку.

— Рассказывайте, — сказал он. — С самого начала. С какого времени. Я записываю.

Василиса рассказала.

Никита записывал. Быстро, не поднимая головы, иногда переспрашивая: «В шесть ноль четыре — точно? Не ноль пять?», «Следы — сколько пальцев?», «А дым — какого цвета, серый или сизый?». Когда она дошла до записки, протянул руку. Василиса дала. Никита сфотографировал записку с обеих сторон, потом перерисовал в тетрадь — буква в букву, с перевёрнутой «И» и кривой «Ё» в «съехал». Потом долго сидел над ней, шевеля губами.

— «Не ищи», — сказал он наконец. — Это повелительное наклонение. Обращение на «ты». — Поднял голову. — Это не вам.

— Мне Еремей Касьянович сказал. Это дому.

— Дому, — согласился Никита. Подчеркнул что-то в тетради. — Тогда вопрос: если дом «отпущен», то почему он не пустой? Почему всё ломается? Пустой дом — он же просто стоит. Как сарай. А у вас — наоборот: печь не топится, молоко киснет, часы встали. Это не пустота, Василиса Андреевна. Это — сопротивление. Дом не хочет быть отпущенным. — Никита постучал ручкой по тетради. — Он обиделся.

Василиса смотрела на него.

Восемь лет назад этот мальчик стоял у неё на пороге с рисунком дракона вместо оплаты и не мог спать без ночника. Потом — пятнадцатилетний — уговорил Лихо уснуть. Потом — шестнадцатилетний — записал в тетради «должно хватить» про снежную девочку, и хватило. Теперь ему было семнадцать, он сидел на Гашиных сапожках и объяснял ей, ведьме, что её дом обиделся.

И был, судя по всему, прав.

— Дальше, — сказала она.

— Дальше — следы. — Никита полистал тетрадь назад, к началу. — Я ночью читал. Афанасьева, Максимова, Даля, «Нечистую силу», Померанцеву. По следам без пяток — однозначно. — Он нашёл страницу. Прочитал: — «Анчутка — мелкий бес, беспятый, бесхвостый, шустрый, по-иному — шишок, шиш, лизун. Пяток не имеет, ибо в древности волк отгрыз». — Поднял голову. — Это, конечно, легенда. Про волка. Но пяток у них действительно нет. Бегают на пальцах. Очень быстро.

— Опасные?

— По отдельности — нет. Мелкие пакостники. Соль путают с сахаром, узлы вяжут, носки воруют. Один левый. Всегда левый. — Никита перевернул страницу. — Но. Их никогда не бывает по одному. Где один — там двадцать. Где двадцать — там гнездо. И если гнездо в доме, то… — Он прочитал, медленно, водя пальцем по строчке: — «…то в доме том начинается свара, разлад, и тянет из людей тепло, как из худой печи. Супруги грызутся, дети плачут, старики хворают, и никто не знает, отчего». — Он закрыл тетрадь. — Это из «Сказаний русского народа» Сахарова. Тысяча восемьсот тридцать седьмой год. Сахаров, конечно, многое присочинял. Но не это.

Василиса долго молчала.

— Чем выводят?

— Хозяином, — сказал Никита. — Везде одно. Домовой анчуток не пускает. Он их — гоняет. Метлой, кулаком, свистом, как получится. Где домовой — там анчуток нет. Где нет — там они. — Он пожал плечами. — Есть ещё соль, чертополох, ладан, зеркало, кукиш…

— Кукиш?

— Кукиш. Показывать. В угол. Они кукиша боятся — говорят, он на волчью пасть похож. Которая пятки отгрызла. — Никита покраснел. — Я понимаю, звучит глупо.

— Ничего не звучит глупо, — сказала Василиса. — Я восемь лет назад думала, что домовых не бывает.

Никита кивнул. Открыл термос. Налил себе чаю в крышку. Отхлебнул — и поперхнулся.

— Солёный, — сказал он, глядя в крышку с ужасом. — Василиса Андреевна. Он солёный. Я сахар клал. Дома. Сам. Две ложки.

Они посмотрели друг на друга.

Из-за печки, из темноты, донеслось тонкое, мелкое, частое хихиканье. Как будто там рассыпали горох.

К среде стало ясно, что Фрол Евсеич ушёл не один.

Первой позвонила Люда из «Продуктов 24». В семь утра, задыхаясь, так, будто бежала.

— Вась, — сказала она. — Вась, у меня тут… Я не знаю, как сказать. Ценники.

— Что — ценники?

— Переставлены. Все. За ночь. Я вчера в одиннадцать закрывалась — всё было по местам, я ж пересчитываю каждый вечер, ты знаешь, после этого… после ломбарда. А сегодня прихожу — хлеб по тысяча двести, коньяк по тридцать восемь, кефир за двести сорок, а «Доширак» — даром. Ноль рублей ноль копеек. Это же не я печатала! У меня принтер с паролем! — Люда всхлипнула. — И сахар. Вась, у меня в мешках с сахаром — соль. Пятьдесят кило. И в солонках на прилавке — сахар. А дверь закрыта была. На два замка. И сигнализация не сработала.

Василиса закрыла глаза.

— Люда. У вас в магазине кто-нибудь… жил? Ну… За прилавком. Под полом. Кто-нибудь, кого вы не видели, но знали?

Люда помолчала.

— Был, — сказала она тихо. — Наверное. Я никому не говорила. Там, в подсобке, у старой печки — это ж раньше дом был, до магазина, купеческий, печку при ремонте оставили, она замурована, — я туда каждый вечер ставила стакан кефира. Ещё мама ставила, когда тут работала. И он… Ну, кефир выпивали. И порядок был. Ни одной недостачи. Двадцать шесть лет — ни одной. — Она шмыгнула носом. — А позавчера утром — стакан полный. И вчера. А сегодня — вот.

Вторым — в среду же — позвонил Пыжиков.

Пыжиков звонил редко, всегда по делу и всегда начинал разговор с правды, которую никто не хотел слышать. Это было его проклятие — говорить только правду, — и с этим проклятием он прожил жизнь, вырастил дочь и нянчил внучку, и год назад заложил его Кащееву в ломбард, и выкупил обратно, и сказал, что лучше уж с ним.

— Василиса Андреевна, — сказал он. — Вы плохо выглядите. Я вас не вижу, но по голосу. Простите.

— Ничего.

— У меня ночью внучка плакала, — сказал Пыжиков. — Три раза просыпалась. Говорит — кто-то за ногу дёргает. Из-под кровати. Я посмотрел — никого. А у неё на щиколотке — синяк. Маленький. Как от пальцев. — Я ей сказал, что это ей приснилось. И это была неправда. Первый раз за много лет. — Голос у него дрогнул. — Я сказал неправду, и мне не было плохо. Понимаете? Проклятие — не сработало. Как будто его кто-то… отвлёк.

Третьей — Зинаида Павловна. Не позвонила: пришла через забор.

Дом Уткиной-Бобровой стоял по соседству — через низкий штакетник, через грядки с первой редиской, через теплицу, в которой Геннадий Петрович с марта выращивал рассаду помидоров «Бычье сердце» и разговаривал с ней по утрам, как с личным составом. Зинаида Павловна перелезла через штакетник — в домашнем халате, с папкой под мышкой, — в восемь вечера, в среду. Без звонка, без «можно», без «извини, что поздно».

Села на крыльцо. Положила папку на колени. Посмотрела на Василису поверх очков.

— Мы с Геной поругались, — сказала она.

Василиса села рядом.

За семь лет брака Зинаида Павловна и Геннадий Петрович не ругались ни разу. Это было известно всей Верхне-Кирпичной, всей Нижне-Кирпичной и, по слухам, половине Совета ветеранов. Они расписались в марте двадцать седьмого, когда обоим было за шестьдесят, оба во второй раз, оба после долгого одиночества, — и с тех пор жили так, что соседки ставили их в пример мужьям, а мужья старались не попадаться Геннадию Петровичу на глаза. Он носил ей чай в теплицу. Она гладила ему лётный свитер, который гладить было не нужно. Они спорили — о политике, о рассаде, о том, как правильно солить огурцы, — но спорили так, как спорят люди, которым нравится спорить друг с другом.

— Из-за чего? — спросила Василиса.

— Из-за ничего. — Зинаида Павловна сняла очки. Протёрла полой халата. — Из-за чайника. Он его на плиту поставил без воды. Я сказала — Гена, ты что, ослеп. Он сказал — Зина, не командуй. Я сказала — я не командую, я констатирую. Он сказал — ты сорок лет в школе констатировала, отдохни. — Она надела очки. — И я… Я ему такое сказала, Васёна. Я тебе не повторю. Я в жизни никому такого не говорила. Ни мужу первому, ни завгороно, ни Ельцину по телевизору. — Помолчала. — А он хлопнул дверью и ушёл в гараж. И сидит там. Третий час. С «Волгой».

«Волгу» — двадцать первую, отцовскую, — Геннадий Петрович сорок лет берёг в гараже и, когда ему бывало плохо, садился в неё и сидел, положив руки на руль, никуда не едучи.

— Зинаида Павловна, — осторожно сказала Василиса. — А у вас в доме… Ну. Есть кто-нибудь? Кроме вас с Геннадием Петровичем?

Зинаида Павловна посмотрела на неё. Строго. По-завучевски. Как смотрела сорок лет на старшеклассников, которые задавали вопросы с подвохом.

— Есть, — сказала она. — Тихон. Он ещё при маме был. Я его сама не видела ни разу, но мама говорила — Тихон. И он есть. Я ему по субботам ставлю кашу. Гречневую. С маслом. Мама ставила, и я ставлю. — Гена смеётся. Говорит — Зина, ты завуч, ты в научный атеизм верила. А я говорю — в научный атеизм я верила по работе. А в Тихона — по-домашнему.

— Каша в субботу была съедена?

Зинаида Павловна долго молчала.

— Нет, — сказала она. — Первый раз за шестьдесят лет. Я думала — мыши испугались кота. Вашего. — Она посмотрела на Модеста, который лежал в сенях на сундуке и делал вид, что спит. — А потом — чайник. И я — Гене. Такое.

Она вдруг закрыла лицо руками. Халат, папка, очки — и под ними маленькая, седая, растерянная женщина, которая шестьдесят лет ставила кашу кому-то, кого не видела, и вдруг осталась одна.

— Васёна, — сказала она сквозь пальцы. — Что происходит?

К пятнице Никита составил карту.

Он разложил её на кухонном столе — большой лист ватмана, склеенный из четырёх, с планом старой Сызрани, перерисованным с краеведческой карты девятьсот десятого года, — и начал отмечать красными кнопками дома, где ушли домовые. Василиса диктовала. Звонили люди — старухи, в основном, и немного стариков, и одна молодая женщина с ребёнком, которая сказала, что у неё в квартире на Советской с понедельника «кто-то воет в вентиляции», а раньше «кто-то чинил краны». Звонила Анжела из вязального кружка: у трёх её вязальщиц спутались все клубки — за одну ночь, в комках, в узлах, «как будто их кошки трепали, а кошек у них нет». Звонил Кузьмичёв — он теперь был председателем уличного комитета на Ульяновской и звонил по любому поводу, — сказал, что на его улице за неделю пропало сорок два левых ботинка. «Только левые, Василиса. Сорок два. Я считал. У меня самого — два. И у жены. И у собаки, у собаки ботинки, мы ей купили на зиму, — левые передние тоже». Звонила Людмила Ивановна со скорой: за неделю четыре вызова от стариков, которые «упали на ровном месте, будто кто под ногу кинулся».

Кнопки ложились на карту. Красные. Одна за другой.

Никита смотрел на них, сдвинув брови, и вдруг сказал:

— Это не случайно.

— Что?

— Распределение. — Он взял карандаш. — Смотрите. Все кнопки — в старом городе. Посад, Кирпичные, Ульяновская, Советская, Кремлёвская, у Спасской башни. Ни одной — в новых районах. Ни на Монгоре, ни в Засызранье, ни в Образцовом. Значит — ушли старые. Те, что в старых домах. В деревянных. Где печи. — Он обвёл кнопки карандашом. — В новостройках, наверное, тоже кто-то живёт. Но — другие. Или — не ушли.

— Почему старые?

— Не знаю. — Никита помолчал. — Может, их позвали. Только их.

Василиса смотрела на карту.

Двадцать девять кнопок. Двадцать девять домов, где кто-то шестьдесят, сто, двести лет молча чинил краны, пил кефир, ел гречневую кашу, подтягивал гири, убирал грабли, — и вдруг, за одну неделю, перестал. Без записок. Без прощаний. Просто — ушёл.

Почти все ушли без записок. Она уже знала: спрашивала у каждого. Только Фрол Евсеич написал «съехал».

Значит, остальные собирались вернуться.

А он — нет.

Анчутку поймала Варя.

В субботу, шестого, в половине седьмого утра, когда Василиса стояла у остывшей плиты и пыталась сварить детям овсянку на электрической конфорке — каша пригорала в третий раз, хотя огонь был минимальный, а она мешала не переставая, — в дверь постучали. Не в дверь — в окно. Тихо, костяшками. Так стучал только один человек на Верхне-Кирпичной.

Михеич стоял под окном в телогрейке, в голубой Клавиной шапке, с палкой. Рядом — Варя.

Варя за полгода выросла на четыре сантиметра. Михеич отмечал карандашом на косяке сарая каждое воскресенье, и каждое воскресенье звонил Василисе и докладывал, сколько миллиметров. Восемьдесят сантиметров. Маленькая, как трёхлетка, хотя по документам — «Варвара Владимировна Кирпичникова, дата рождения 22 декабря 2033 года, место рождения — г. Сызрань» — и по виду ей можно было дать лет пять: такое серьёзное, совсем не детское было у неё лицо. Белые ресницы. Синие глаза. Розовые щёки — розовые, живые, с весны уже, слава богу, совсем розовые. Голубой Клавин шарф с белой кисточкой, которая так и не растаяла.

В руках у Вари была банка. Стеклянная, литровая, из-под огурцов. С крышкой.

Василиса открыла окно.

— Тётя Вася, — сказала Варя. — Смотри. Я поймала.

И подняла банку повыше.

В банке был лёд. Кусок льда — голубоватый, прозрачный, с пузырьками внутри, размером с кулак. А во льду — вмёрзшее, неподвижное, растопыренное, как муха в янтаре, — сидело что-то маленькое.

Василиса наклонилась.

Оно было ростом с ладонь. Серое, щуплое, голое, с острыми локтями и коленками, с большой головой, на которой торчали уши — круглые, оттопыренные, как ручки у сахарницы. Лицо — сморщенное, как у старичка, с маленькими злыми глазками и широким, до ушей, ртом. Ни хвоста. Ни шерсти. И ноги — тонкие, длинные, с растопыренными пальцами. Четыре пальца. И без пяток. Ступни обрывались сразу за пальцами, как будто их и правда кто-то отгрыз.

Анчутка во льду скалился. Застывший — в прыжке, с вытянутой рукой, — как будто его заморозило на бегу, в ту самую секунду, когда он что-то хватал.

— Он у меня шарф хотел, — сказала Варя спокойно. — Ночью. Под кровать тянул. Я проснулась и его взяла. — Она посмотрела на банку. — Он колючий. Я его подержала, он перестал. Деда банку принёс.

— Я принёс, — подтвердил Михеич. — Она мне в четыре утра: деда, банку. Я думал — мышь. — Он помолчал. Покосился на банку. — Это не мышь.

— Это не мышь, — согласилась Василиса.

— А кто?

Модест вышел на крыльцо. Медленно, не торопясь. Сел на верхней ступеньке. Посмотрел на банку.

Шерсть у него поднялась снова — как в понедельник у шестка.

— Анчутка, — сказал он. Василиса перевела. — Молодой. Глупый. Совсем ещё мелкий. — Он помолчал. — Девочка, ты его голыми руками?

Варя кивнула.

— Он кусался?

— Хотел, — сказала Варя. — Не успел.

Модест смотрел на неё долго. Без презрения, без насмешки. С чем-то, что у другого кота Василиса назвала бы уважением.

— Мороз бы гордился, — сказал он.

Михеич, разумеется, услышал «мяу». Но, видно, понял — потому что приосанился и сказал:

— А то. Она у нас такая.

Василиса взяла банку. Лёд внутри был холодный — по-настоящему, по-зимнему холодный, хотя за окном было плюс девять и светило майское солнце. Анчутка смотрел на неё сквозь стекло и лёд маленькими, злыми, неподвижными глазами.

— Варя, — сказала она. — А у вас дома — кто-нибудь живёт? За печкой?

Варя посмотрела на Михеича. Михеич посмотрел на Варю.

— Никого, — сказал Михеич. — С Клавы — никого. Клава говорила, был кто-то. Она ему вареники на Пасху оставляла. А как она ушла… — Ну, я не оставлял. Я ж не верил. Я и сейчас не очень. — Он посмотрел на банку. — То есть до сегодняшнего.

— У нас дом скрипит, — сказала Варя. Тихо, глядя в землю. — По ночам. Везде. На потолке, в стенах, в полу. Как будто ходит кто-то. А никого нет. — Она подняла глаза на Василису. — Я раньше не боялась. Я раньше ничего не боялась. Я ж из снега. — А теперь — боюсь. Когда скрипит.

Михеич положил ей руку на плечо. Большую, корявую, рабочую.

— Это дом старый, — сказал он. — Старые все скрипят. Я тоже скриплю. Ты ж меня не боишься.

— Тебя — нет, — согласилась Варя. — Ты — деда.

Банку Василиса поставила в морозилку. Анчутка внутри не шевелился, лёд не таял, а Модест сказал, что так даже лучше: «Пусть посидит. Подумает. Им полезно».

Но вечером, когда она открыла морозилку, чтобы проверить, банка была на месте, лёд был на месте, — а на крышке, на жестяной крышке, кто-то нацарапал снаружи, гвоздём или когтем, неровно, кривыми детскими буквами:

«ОТДАЙ».

Модест посмотрел на надпись. Ничего не сказал.

Ночью в морозилке что-то царапалось до трёх утра. Не изнутри банки. Снаружи. Много. Мелко. Упорно.

Утром на кухонном полу — в муке, которую кто-то рассыпал из пакета, оставленного на столе, — Василиса насчитала сто с лишним следов. Без пяток. Они кружили вокруг холодильника, взбирались по дверце — на белой эмали остались серые мучные отпечатки, — топтались у резинового уплотнителя и уходили — все, разом, ровной цепочкой — за печку.

За печку, где сидела Устя.

Василиса бросилась туда.

Устя сидела на своём месте. В дальнем углу. На кудели. С веретеном в руках.

Вокруг неё, на полу, кругом — тесным, плотным, ровным, как будто циркулем начертили, — лежала нитка. Чёрная. Блестящая. Модестова шерсть. И у самой нитки, с внешней стороны, вплотную, но ни одного — внутри, — толпились следы. Сотня. Две. Они подходили к нитке — и останавливались. Подходили — и поворачивали.

Устя подняла голову. Зелёные болотные глаза. Тёмные круги под ними — как будто она не спала неделю.

— Не пущу, — сказала Устя. Тонко. Хрипло. Василиса не сразу поняла, что это не ей. — Пусть только сунутся. Не пущу.

Она смотрела не на Василису. Мимо. В угол. В тёмную щель между печью и стеной.