Ведьма из Сызрани. Домовой съехал

Милана Панова

Ведьма из Сызрани. Домовой съехал

Ведьма из Сызрани. Домовой съехал

Серия «Ведьма из Сызрани». Книга восемнадцатая

Глава 1. Холодная печь

Первого мая две тысячи тридцать четвёртого года Василиса проснулась от холода.

Не от будильника, не от Гашиного «мама, вставай, уже светло», не от того, что Егор, собираясь на службу, уронил в сенях ведро, — от холода. Он забрался под одеяло со стороны ног, как кошка, которой не разрешают на кровать, и лёг на пятки.

Она полежала, не открывая глаз, и попробовала понять, что не так.

В доме на Верхне-Кирпичной, тринадцать, по утрам всегда пахло. Это было первое, что она узнала о нём восемь лет назад, когда приехала из Москвы с чемоданом, ипотекой и уверенностью, что продаст бабкину избу за месяц: дом пах. Печным теплом, сушёной мятой, вчерашним хлебом, кошачьей шерстью, воском. И ещё чем-то, чему она тогда не знала названия, а теперь знала: тем, что за печкой кто-то есть и этот кто-то уже встал.

Сейчас пахло только холодом. Чистым, весенним, пустым. Как в магазине, где ещё не завезли товар.

Василиса открыла глаза.

Егор спал рядом, отвернувшись к стене, натянув одеяло до уха. Первомай у участкового — день не выходной: с девяти на площади, потом на набережной, потом до ночи разнимать тех, кто слишком хорошо отметил. Будильник стоял на семь. Было без двадцати шесть.

Она вылезла из-под одеяла, сунула ноги в тапки — тапки были ледяные — и пошла на кухню.

Печь стояла холодная.

Не остывшая — холодная. Василиса приложила ладонь к белёному боку, туда, где кирпич даже в июле оставался тёплым, как спина спящей собаки, и отдёрнула руку. Камень. Просто камень. Белёный, гладкий, с трещинкой у шестка, которую Агафья когда-то замазала глиной с конским волосом.

На шестке не было блюдечка.

Каждое утро — с первого её утра в этом доме — на шестке стояло блюдечко. С отбитым краем, синее, с золотой каёмкой, стёршейся до бледной полоски. Из него Фрол Евсеич пил чай. Шумно, отдуваясь, с присвистом, как пьют чай купцы в старых фильмах, — и Василиса давно перестала замечать этот звук, как перестают замечать тиканье часов. Блюдечко мыли вечером, а к утру оно снова стояло на шестке, с чаем, с плавающей в чае мятой, и иногда — если Фрол Евсеич был в духе — рядом лежал сухарик для Модеста. Модест сухарей не ел. Сухарик лежал из принципа.

Блюдечка не было.

Она заглянула за печку. В узкую щель между печью и стеной, где на старом ватнике, в окружении пуговиц, напёрстков, огрызков карандашей и Гашиных потерянных заколок, обычно ворочался, сопел и бормотал во сне домовой.

Ватник лежал. Пуговицы лежали. Огрызки карандашей лежали аккуратной кучкой, по росту, как никогда не лежали.

Фрола Евсеича не было.

— Фрол Евсеич, — сказала Василиса. Не громко. Так, как зовут в соседнюю комнату.

Тишина.

— Фрол Евсеич, вы где?

Из-за печки, из самой глубины, донёсся звук. Тонкий, сухой, частый. Тр-р-р, тр-р-р. Василиса не сразу поняла, что это.

Веретено.

Устя сидела в дальнем углу, там, где печь упиралась в стену и где даже днём было темно. Маленькая, костлявая, в сером платке, с зелёными, как болотная ряска, глазами. Она пряла. Не так, как пряла обычно — медленно, задумчиво, вытягивая нитку из кудели так, словно уговаривала её, — а быстро, зло, рывками. Веретено вертелось у неё в пальцах, как волчок, и нитка — чёрная, блестящая, из Модестовой шерсти — шла толстая, неровная, с узелками.

— Устя, — сказала Василиса. — Где Фрол Евсеич?

Устя не подняла головы.

Нитка лопнула.

Кикимора посмотрела на обрывок у себя в пальцах. Очень спокойно. Связала узлом. Снова закрутила веретено.

— Устя.

— Ушёл, — сказала Устя. И больше ничего не сказала. Тр-р-р. Тр-р-р.

Василиса выпрямилась.

Модест лежал на печке. На самом краю, у трубы, где всегда лежал по утрам, свернувшись чёрным кольцом, положив морду на лапы. Глаза были открыты. Жёлтые, круглые, неподвижные. Он смотрел на неё сверху — и на холодной печи, без тепла снизу, казался меньше, чем был.

— Модест.

— Да.

— Где Фрол?

Кот не ответил.

Он не отвернулся и не закрыл глаза, не сделал вид, что спит, — за восемь лет Василиса выучила все его способы не отвечать, от демонстративного вылизывания до внезапной глухоты, — и ни одним из них не воспользовался. Просто смотрел. И молчал. Как молчат люди, у которых во рту горячее и которые не могут ни проглотить, ни выплюнуть.

— Модест, — повторила она медленно. — Ты знаешь, где он.

— Посмотри под печкой, — сказал кот. — Под шестком. Слева.

Василиса присела. Сунула руку в подпечек — тёмную нишу, куда складывали ухваты и куда Гаша прятала от брата фантики. Нащупала ухват. Кочергу. Чей-то носок. И — бумагу. Сложенную вчетверо.

Это был листок из Гашиного альбома. Плотный, шершавый, с отпечатком на обороте: кто-то рисовал на предыдущей странице фломастером и продавил. Василиса развернула.

Буквы были крупные, кривые, наклонённые в разные стороны, как заборные штакетины после зимы. Написано Гашиным зелёным фломастером, тем самым, который Гаша искала со вчерашнего обеда и обвиняла в его пропаже брата.

«СЪЕХАЛ. НЕ ИЩИ. Ф. Е.»

И ниже, мельче, явно приписанное после, другим нажимом:

«Самовар не трогай, он течёт. Фломастер девке верни».

Василиса прочитала два раза. Потом перевернула листок. На обороте был Гашин рисунок, начатый и брошенный: дом, печка, из трубы — дым кольцами. Возле печки — маленькая фигурка с огромной бородой. Фрол Евсеич. Гаша рисовала его всегда одинаково: с бородой до пола и в валенках, хотя валенок он не носил с позапрошлой зимы, жаловался, что жмут.

— Съехал, — сказала Василиса вслух.

Слово было глупое. Так говорят про квартирантов. Про соседей сверху, которые три года сверлили по субботам и наконец продали квартиру. Не про домового, который жил в этом доме, когда ещё не было ни Верхне-Кирпичной улицы, ни железной дороги, ни Агафьи, ни Агафьиной бабки, ни бабки той бабки.

— Куда? — спросила она у кота.

Модест молчал.

— Модест, куда он съехал? Он тебе сказал? Он с тобой попрощался?

— Не спрашивай, — сказал Модест.

— Почему?

Кот поднялся. Потянулся — без обычного удовольствия, деловито, как разминаются перед тяжёлой работой. Сел. Обвил лапы хвостом.

— Потому что я дал слово, — сказал он. — Ночью. Вот на этом месте. — Он посмотрел на неё. — А когда ты спрашиваешь, мне очень хочется его забрать. Я не люблю, когда мне хочется того, чего нельзя. Поэтому — не спрашивай.

— Он вернётся?

Модест отвернулся к окну.

Это был ответ. Василиса знала кота достаточно, чтобы понимать: если бы Фрол Евсеич собирался вернуться, Модест сказал бы «не твоё дело» или «вернётся, куда он денется, старый пень», — и фыркнул бы, и улёгся, и всё. А он отвернулся. И уши у него — она видела — лежали плоско, прижатые к голове, как у кота, которого вот-вот ударят.

Она села на табуретку посреди кухни. С листком в руке.

В доме было тихо. Так тихо, что слышно было, как в комнате спит Егор, как тикают ходики над столом, как за окном, на ветке старой Агафьиной яблони, пробует голос скворец — неуверенно, пискляво, ещё не распевшись.

И как за печкой, в темноте, вертится веретено. Тр-р-р. Тр-р-р. Тр-р-р.

Ходики над столом остановились в шесть ноль четыре.

Василиса заметила это не сразу. Сидела, смотрела на листок, на зелёные буквы, на «НЕ ИЩИ» с перевёрнутой «И», и только минуты через три поняла, что тиканья больше нет. Подняла голову. Маятник висел неподвижно. Гиря стояла на месте, ровно там, где её подтянули вечером.

— Кончился завод, — сказала она.

Модест посмотрел на ходики. Потом на неё.

— Ходики заводил он, — сказал кот. — Каждую ночь. В три часа. С девяносто шестого года. — И, помолчав: — Ты думала, они сами?

Она думала, что сами. Она восемь лет думала, что старые ходики с кукушкой, у которой давно отломали голову, идут сами — с одного завода, без остановки, как в рекламе батареек. Ни разу не подтягивала гирю. Ни разу не видела, чтобы кто-нибудь подтягивал.

Василиса встала. Подошла. Потянула за цепочку — гиря поползла вверх, тяжело, со скрежетом. Толкнула маятник.

Маятник качнулся раз. Другой. И встал.

Она толкнула снова. Он качнулся, задел что-то внутри, звякнул — и опять остановился, повиснув ровно посередине, как стрелка весов, на которых ничего не лежит.

— Не будут, — сказал Модест. — Не старайся. Они его.

На кухню, шлёпая босыми ногами, пришла Гаша.

В пижаме с зайцами — в прошлом году она была ей велика, в этом стала как раз. С растрёпанными волосами, с подушечным рубцом на щеке. Шесть лет, два месяца и — если считать по-честному, по-високосному, как считал Алёша, — полтора дня рождения. Остановилась на пороге. Посмотрела на маму на табуретке. На кота на печке. На листок.

Нахмурилась.

Гашины брови — тёмные, густые, Евдокиины, как говорили все, кто помнил Евдокию Марковну, — сошлись к переносице сами, без её участия. Василиса видела, как дочь спохватилась и попробовала их развести. Не вышло.

— Мам, — сказала Гаша. — Почему дом серый?

— Какой серый?

— Ну, серый. — Гаша обвела рукой кухню. — Вчера был жёлтый. Тёплый. А сегодня серый. Как картон. — Она шагнула внутрь и поёжилась. — И холодно. Где дедушка Фрол?

Василиса посмотрела на дочь.

Гаша видела нитки — с трёх лет, с того дня в московском метро, на эскалаторе, когда её впервые накрыло и она плакала навзрыд, а Евдокия Марковна потом сказала: «Моя». Видела, как от людей тянутся друг к другу тонкие, светящиеся, разноцветные волокна. Видела, у кого в семье порвано, у кого натянуто до звона, у кого спуталось в ком. Брови помогали: нахмуришься — и ниток становится меньше, не так слепит. Василиса тоже их видела, но ей для этого надо было повернуть внутри себя что-то вроде ручки настройки, как у старого приёмника. Гаше — не надо было. Гаше надо было наоборот: не смотреть.

Если Гаша говорила «серый» — значит, серый.

— Дедушка Фрол уехал, — сказала Василиса.

— Куда?

— Пока не знаю.

— А когда приедет?

Василиса открыла рот. Закрыла.

Гаша смотрела на неё — нахмуренная, сонная, в пижаме с зайцами. Потом на кота. Потом снова на неё. И вдруг — Василиса увидела, как это происходит, как у шестилетнего человека в лице что-то проваливается, — поняла.

— Он нас бросил? — спросила Гаша тихо.

— Нет, — сказала Василиса. Быстро. Слишком быстро. — Нет, зайка. Он…

— Он нас не бросил, — сказал Модест с печки.

Гаша подняла голову.

— А что тогда?

Кот смотрел на неё. Василиса видела: он искал слово. Модест, у которого на любой случай за двести с лишним лет было заготовлено три ответа, два из которых были оскорбительными, а третий — про сметану, — искал слово для шестилетней девочки. И не находил.

— Он ушёл туда, где он нужнее, — сказал он наконец.

— Нам он нужнее, — сказала Гаша.

И ушла. Не заплакала, не топнула, не хлопнула дверью — просто развернулась и ушла в комнату, шлёпая босыми ногами. Через секунду оттуда донёсся скрип: Гаша залезла к брату под одеяло. Она всегда так делала, когда было плохо. Алёша никогда не возражал.

Модест долго смотрел ей вслед.

— Вот этого, — сказал он негромко, — я ему не прощу.

Егора Василиса будить не стала. Он проснулся сам, в семь, по будильнику, вышел на кухню в форменных брюках и майке, с полотенцем на шее, — и остановился, как остановилась Гаша. На пороге. Поёжился.

— Чего у нас как в склепе? — спросил он. — Печку не топили?

— Не топили.

— А чего? — Он подошёл, потрогал печь, как трогают лоб ребёнку. — Ого. Ледяная. — Посмотрел на Василису. — Вась. Ты чего такая?

Она протянула ему листок.

Егор прочитал. Медленно — он всегда читал медленно, по-милицейски, как протокол, по два раза каждую строчку, чтобы потом не говорили, что не так понял. Перевернул. Посмотрел на Гашин рисунок с бородатым человечком.

— Это Фрол? — спросил он.

— Это Фрол.

— Съехал, — повторил Егор. — Куда съехал? Домовые разве съезжают?

— Не знаю, — сказала Василиса. — Я думала — нет.

Егор Шмелёв за годы брака с ведьмой привык ко многому. К говорящему коту, которого сам он слышал как «мяу», но понимал, по его словам, «по интонации, как начальника». К кикиморе за печкой, которую не видел, но которой оставлял на шестке пряники, потому что Василиса однажды сказала, что Устя любит мятные. К баннику в общественной бане, к Кощею в ломбарде, к Лиху на Спасской башне, к снежной девочке у соседа. К тому, что в протоколах по его участку раз в месяц появлялось что-нибудь, что он записывал как «хулиганство неустановленных лиц», а потом шёл домой и спрашивал у жены, какие лица это были на самом деле.

Фрола Евсеича он не видел ни разу. Но знал — так, как знают, что в доме кто-то есть, даже если этот кто-то молчит в соседней комнате. Здоровался с печкой, когда приходил. Ставил на шесток свою кружку, если некуда было поставить, — и кружка к утру оказывалась вымытой. Когда год назад полез чинить подпол и провалился ногой между лагами, кто-то невидимый успел подсунуть под пятку полено, и Егор не сломал лодыжку, а только ободрал. Потом он долго стоял на кухне, смотрел на печь и наконец сказал: «Спасибо, дед». И за печкой кто-то высморкался — громко, смущённо и, по словам Модеста, «как пароход на Волге».

— Слушай, — сказал Егор. — Он же старый. Может, он того… в отпуск? Они ходят в отпуск?

— Модест говорит — не в отпуск.

Егор посмотрел на кота.

— А Модест что ещё говорит?

— Модест говорит, что дал слово и ничего не скажет.

Егор посмотрел на кота внимательнее. Модест смотрел на него в ответ. Жёлтыми глазами. Не мигая.

— Мяу, — сказал Модест.

— Понятно, — сказал Егор. — Показания давать отказывается. — Он вздохнул. Почесал вихор, который за годы брака не стал послушнее ни на волосок. — Вась. Мне в девять на площади. Демонстрация. Там же половина города будет, со стариками, с детьми. Я не могу не пойти.

— Иди.

— Я вечером…

— Иди, Егор. — Она отвернулась к окну. — Я затоплю печку. Разберусь.

Он постоял. Потом подошёл сзади, обнял — неловко, одной рукой, вторая была занята полотенцем. Подбородком уткнулся ей в макушку.

— Найдём, — сказал он. — Кота нашли — и деда найдём. Я ж участковый.

Она не ответила. Он поцеловал её в волосы и пошёл одеваться.

Печь не затапливалась.

Василиса положила дрова так, как укладывала их сто раз: колодцем, берёза снизу, сверху мелкие сосновые щепки, береста для растопки. Чиркнула спичкой. Береста вспыхнула, затрещала, свернулась — и погасла. Сразу. Как будто на неё дунули.

Она чиркнула снова. Береста загорелась, щепки занялись, огонь лизнул полено — и из печи, из устья, прямо ей в лицо, повалил дым. Густой, едкий, серый. Не вверх, в трубу, а вниз, в кухню, клубами, как из подвала.

Василиса закашлялась. Открыла заслонку до упора — заслонка и так была открыта. Распахнула форточку. Дым стоял на кухне, как туман над Волгой в октябре, и не уходил ни в форточку, ни в трубу.

Модест спрыгнул с печи и ушёл в сени, не оглядываясь, с выражением, которое Василиса перевела бы как «предупреждал».

Из комнаты, кашляя, выскочил Егор — уже в форме, при галстуке, с фуражкой в руке.

— Горим?!

— Не горим. Тяги нет.

Егор отодвинул её от устья. Заглянул. Помахал фуражкой. Покашлял. Сунул руку в печь — Василиса не успела сказать «осторожно», — нащупал что-то, вытащил. Посмотрел.

На ладони у него лежал птичий пух. Серый, лёгкий. Немного.

— Гнездо, что ли? — сказал Егор. — В трубе? Да нет, тут перья только. — Он вытер руку о брюки. Посмотрел на часы. — Вась. Восемь двадцать. Мне бежать. Я вечером на крышу залезу, гляну трубу. Ладно? Ты пока электрическим погрейся.

— Ладно.

— И детей одень. Холодно.

— Егор, я знаю, что холодно.

Он хотел что-то сказать. Не сказал. Нахлобучил фуражку, чмокнул её в щёку — промахнулся, попал в ухо — и ушёл. Калитка за ним…

Калитка за ним не запела.

Василиса стояла у окна и смотрела, как Егор идёт по двору, как открывает калитку, как выходит на улицу и закрывает её за собой. Старая деревянная калитка, которую ещё Агафья выкрасила в зелёный, а Егор два года назад перекрасил в тот же зелёный, потому что Гаша сказала, что другой цвет калитке не понравится. Калитка, которая пела. Каждому, кто входил и выходил. Четыре ноты, вверх-вниз, тихие, скрипучие, и Василиса когда-то думала, что это петли не смазаны, а потом узнала, что не петли.

Калитка закрылась беззвучно. Как обычная калитка. Как у всех.

Скворец на яблоне замолчал.

К обеду Василиса знала три вещи.

Первое: печь не топилась. Ни с берестой, ни с газетой, ни с таблеткой сухого горючего, которую Егор держал для рыбалки. Огонь занимался и умирал. Дым шёл в дом. Она сдалась к одиннадцати, включила два масляных обогревателя, одела детей в шерстяные носки и свитера и запретила подходить к печке. Алёша послушался. Гаша сказала, что печка обиделась, и что если бы она, Гаша, была печкой и у неё ушёл дедушка, она бы тоже не топилась. Возразить было нечего.

Второе: молоко скисло за двадцать минут. Свежее, утреннее, из пакета, который Василиса открыла при детях, налила Алёше в кашу, поставила обратно в холодильник, — и когда через двадцать минут достала снова, в пакете бултыхалась простокваша. Хлеб, купленный вчера вечером, оказался чёрствым, как будто пролежал неделю. Соль в солонке слиплась в камень.

Третье: Модест ничего не скажет. Она пробовала. Утром, в полдень, в час. Прямо, в лоб; обиняком; через Алёшу, которого Модест любил больше всех и который мог бы, наверное, выпросить у него даже рецепт вечной сметаны. Алёша подошёл, сел рядом с котом на подоконник, помолчал, а потом сказал: «Модест. Мне не надо знать, где он. Мне надо знать, ему там холодно или нет». И кот, помолчав очень долго, ответил: «Нет. Ему там не холодно. Ему там — страшно». И больше ничего. Алёша вернулся к маме и передал дословно. И добавил от себя, серьёзно, как взрослый: «Я не знал, что дедушка Фрол чего-нибудь боится».

Василиса тоже не знала.

В половине второго она позвонила Еремею Касьяновичу.

Он был в Сенгилее, на маяке, — Пелагея Саввишна после свадьбы с Глебом Борисовичем так и осталась там жить, и Еремей Касьянович, который сначала гостил у неё по неделе, потом по месяцу, а потом как-то незаметно перевёз на маяк свои котелки, трубки и монокли, отвечал теперь из такой акустики, будто сидел внутри огромной железной бочки. Трубку взял не сразу. Сначала там что-то шуршало, потом раздался бас Пантелея — «Барин, вас из Сызрани, ведьма!» — потом шаги по железной винтовой лестнице, долгие, с остановками.

— Голубушка, — сказал наконец знакомый голос. Сухой, вежливый, с той особенной старомодной интонацией, с какой в старых романах говорят «милостивый государь». — С праздником вас. С днём весны и труда. Что стряслось?

— Еремей Касьянович. От меня домовой ушёл.

На том конце стало тихо.

Не так тихо, как молчит человек, который задумался. Иначе. Как будто там, в железной бочке маяка, выключили звук.

— Повторите, голубушка.

— Фрол Евсеич. Ушёл. Ночью. Оставил записку: «Съехал. Не ищи».

— Собственной рукой?

— Гашиным фломастером. Но рукой — его.

Еремей Касьянович помолчал. Потом Василиса услышала, как он раскуривает трубку — чирканье, пыхтение, долгий выдох.

— «Съехал», — повторил он. — Именно так и написал? Не «ушёл», не «уехал», не «вернусь к Пасхе»?

— Съехал.

— Печь топится?

— Нет. Дым в дом.

— Часы?

— Встали в шесть ноль четыре.

— Калитка?

— Молчит.

Ещё одна затяжка. Потом — очень медленно, очень аккуратно, как ставят на стол чашку, которая может разбиться:

— Голубушка. Сядьте, пожалуйста.

Василиса села.

— Видите ли, — сказал Еремей Касьянович. — Домовые уходят. Бывает. Редко, но бывает. Уходят за хозяевами, когда те переезжают, а позвать забыли. Уходят, когда в доме совсем худо — пьют, бьют, ругаются по-чёрному. Уходят в другой дом, если там сирота-печь, а у них сердце мягкое. Но тогда — просто уходят. Без бумаги. Ночью, тихо, никому ничего. Утром хозяйка встаёт — а за печкой пусто. И через год-два заводится новый. Или не заводится.

— А с бумагой?

— А с бумагой, голубушка, — сказал Еремей Касьянович, — это не уход. Это отказ.

— От чего?

— От дома. — Записка «Съехал» — это не письмо вам. Это письмо дому. Старая формула. Её домовой пишет, когда уходит насовсем и хочет, чтобы дом его не ждал. Чтобы печь не тосковала, часы не держали его время, калитка не высматривала. Он дом отпускает. Как отпускают собаку, которую не могут взять с собой: сними ошейник и отвернись. — Еремей Касьянович затянулся. — Это, голубушка, очень благородно. Очень по-старинному. И очень, очень глупо.

— Почему глупо?

— Потому что дом без хозяина, — сказал Еремей Касьянович, — и дом, которому сказали, что хозяина больше не будет, — это разные дома. Первый ждёт. Второй — не ждёт. Он пустой. Совсем. — Еремей Касьянович замолчал — так молчат, подбирая слова для плохой новости. — А в пустой дом, голубушка, обязательно кто-нибудь заходит. Пустота на Руси долго не стоит.

— Кто заходит?

— Разные. — Еремей Касьянович вздохнул. — Мелочь всякая. Вы не бойтесь пока. Пока — не бойтесь. Пока у вас кот на печке, кикимора за печкой и баня во дворе жилая — оно сразу не полезет. Подождёт. Принюхается.

— А потом?

— А потом, — сказал Еремей Касьянович, — надо, чтобы хозяин был. Любой. Но был. — И, помолчав: — Голубушка. Можно я задам вам вопрос, который покажется бестактным?

— Задавайте.

— Вы с ним ссорились? С Фролом Евсеичем? Последнее время?

Василиса подумала. Честно, как просили.

— Нет, — сказала она. — Он ворчал. Как всегда. На телевизор, на Модеста, на Егоровы ботинки в сенях. Но не ссорились. Позавчера пирог ему ставила, с капустой, он съел и ещё попросил. Через Модеста.

— А вёл себя — как? Странно?

Она подумала ещё.

И вспомнила.

Неделю назад — нет, дней десять — она проснулась ночью попить воды и увидела на кухне свет. Не электрический — слабый, жёлтый, как от свечного огарка. Подошла к двери. Заглянула.

Фрол Евсеич сидел на лавке у окна. Один. Без чая. В руках у него было что-то маленькое, светлое, шуршащее. Береста? Кусок коры? Он держал это близко к глазам — он плохо видел вблизи, но очки, которые Гаша ему подарила на Новый год, игрушечные, из набора «Юный доктор», носил только при детях, — и читал. Шевеля губами. А потом опустил руку с берестой на колени и долго, долго сидел, глядя в окно, на тёмный двор, на яблоню, на баню.

Василиса тогда не вошла. Подумала — не её дело. У домового тоже может быть письмо. Мало ли.

Утром Фрол Евсеич был такой же, как всегда. Ругал Первый канал. Ставил на Модеста пять сметан, что к обеду пойдёт дождь. Проиграл. Отдал.

— Было письмо, — сказала она в трубку. — На бересте. Он ночью читал.

На маяке в Сенгилее стало тихо.

— Береста, — повторил Еремей Касьянович. Очень ровно. — Вы видели, что там было написано?

— Нет.

— А печать? Знак какой-нибудь? Уголёк? Сажей след?

— Я не видела. Еремей Касьянович, что это значит?

— Это значит, голубушка, — сказал старик медленно, — что я, кажется, знаю, куда он съехал. И, кажется, знаю, почему. — Но я не уверен. А раз не уверен — говорить не буду. Вы меня знаете. Я за пятьдесят лет ни разу не сказал того, в чём не уверен, и это единственное, чем я горжусь.

— Еремей Касьянович!

— Я позвоню, — сказал он. — Через несколько дней. Мне надо спросить кое у кого. У старых. — Затяжка. — А вы, голубушка, пока сделайте две вещи. Первое: каждый вечер ставьте на шесток молоко. Как будто он есть. Дом должен видеть, что вы ждёте, даже если ему сказали не ждать. Второе… — Он поколебался. — Второе: присмотрите за мужем.

— За Егором? Почему?

— Потому что в пустом доме, — сказал Еремей Касьянович, — первым делом начинают ссориться. Это не вы. Это дом. Помните об этом, когда будете ссориться. — И, прежде чем она успела ответить: — Поклон детям. Пантелей кланяется. Онуфрий тоже кланяется, но он сейчас на крыше, чинит фонарь, так что кланяется издали.

И отключился.

Вечером Егор, как обещал, полез на крышу.

Залез по старой лестнице, приставленной к стене бани, перешёл по коньку, держась за антенну, дошёл до трубы. Посветил в неё фонариком. Долго светил. Потом крикнул вниз, что ничего там нет, ни гнезда, ни кирпича, ни сажи — «чистая, как у Пыжикова совесть». Спустился. Вымазался. Наступил в темноте на грабли, которые сам же днём оставил у крыльца, и получил черенком по лбу — точно, звонко, как в кино.