Ведьма из Сызрани. Домовой съехал

— Фрол бы убрал, — сказал Модест с подоконника, глядя, как Егор, держась за лоб, ругается шёпотом, чтобы не услышали дети. — Каждый вечер убирал. Двести лет. Грабли, вёдра, лопаты. Твой муж сколько лет оставляет грабли у крыльца — и ни разу на них не наступил. Ты думала, это везение?

Василиса ничего не ответила.

Она стояла на крыльце и смотрела на двор. На яблоню, которая только-только начинала цвести — белым, робко, на нижних ветках. На баню, из трубы которой вился дымок — Луи топил для себя, он всегда топил по вечерам, и баня, слава богу, топилась. На калитку. Зелёную. Молчаливую.

На небо — светлое ещё, майское, с розовой полосой над крышами Нижне-Кирпичной.

Ей вдруг стало так одиноко, как не было с той первой ночи восемь лет назад, когда она лежала в чужом доме на продавленной Агафьиной кровати и думала, что совершила самую большую глупость в жизни.

Перед сном она налила в синее блюдечко молока. Свежего — новый пакет, только что из магазина. Поставила на шесток. Рядом положила сухарик. Для Модеста. Из принципа.

Утром молоко в блюдечке было свернувшимся, жёлтым и пахло так, что Гаша зажала нос.

Сухарик лежал нетронутый.

А на холодном шестке, рядом с блюдечком, в тонком слое золы, которую Василиса не выгребла с вечера, были следы.

Маленькие. С вишнёвую косточку. Много. Они бежали от устья к краю шестка, петляли вокруг блюдечка, топтались у сухарика — и обрывались на краю, как будто тот, кто их оставил, спрыгнул вниз.

Василиса наклонилась ниже. Долго смотрела. И не сразу поняла, что с ними не так.

У следов не было пяток.

Только пальцы — крошечные, растопыренные, по четыре на каждой ступне. И сразу, без перехода, — пустота. Как будто кто-то бегал по золе на цыпочках. Всю ночь. Не опускаясь ни разу.

Модест спрыгнул с печи. Подошёл. Понюхал следы. Шерсть у него на загривке поднялась — медленно, волной, от затылка к хвосту.

— Началось, — сказал он.

Глава 2. Лапоть

Фрол Евсеич прощался с домом три часа.

Он начал в полночь, когда дом уснул окончательно: Егор перестал ворочаться и захрапел ровно, на одной ноте, как трактор на холостых; Гаша перестала разговаривать во сне со злыднем; Алёша, который спал тихо всегда, перестал даже дышать слышно — так, что Фрол Евсеич по старой привычке подошёл к его кровати и постоял, пока не убедился, что дышит. Василиса уснула последней. Она теперь всегда засыпала последней — с тех пор как у неё в голове поселились двенадцать тысяч чужих голосов, — и Фрол Евсеич каждую ночь слышал, как она ворочается, как вздыхает, как берёт с тумбочки телефон, пишет кому-то одно короткое слово и кладёт телефон обратно. Потом засыпала. Сегодня — в половине двенадцатого. Рано. Повезло.

Он вылез из-за печки. Постоял на полу, привыкая. Пол был холодный, ночной, и ноги — босые, жёсткие, с мозолями, как у старого бурлака, — сразу озябли.

Валенки он не надел. Валенки остались за печкой, на ватнике. Пусть.

Сначала — кухня.

Он обошёл её по стенке, медленно, касаясь всего рукой. Лавку у окна, гладкую, сто раз скоблённую, с выжженным пятном, которое оставил в восемьсот сорок седьмом году утюг Евпраксии Тихоновны. Стол — дубовый, тяжёлый, с ящиком, который заедал с тысяча девятьсот шестьдесят второго, и Фрол Евсеич шестьдесят лет каждое утро подталкивал его снизу ладонью, чтобы Агафья, а потом Василиса думали, что ящик просто тугой. Табуретки — четыре, разные, одна Егорова, сколоченная из старой двери. Буфет. В буфете — Агафьины чашки с маками, Василисины кружки с надписями, Гашина пластиковая с единорогом. Блюдечко. Синее. Его.

Блюдечко он вымыл. Вытер. Поставил в буфет, на верхнюю полку, за чашки. Чтобы не нашли сразу.

Потом подумал — и переставил на полку пониже. Чтобы всё-таки нашли.

Потом — ходики.

Ходики висели над столом. Он подтянул гирю, как подтягивал каждую ночь с тех пор, как их повесили, — в восемьсот девяносто шестом, Агафьина бабка Пелагея Никоновна выменяла их на ярмарке на мешок сушёных яблок и очень этим гордилась, хотя часовщик её надул. Кукушка тогда ещё куковала. Голову ей отломал в девятьсот тридцатом году маленький Агафьин дядя Вася, который потом погиб под Ржевом. Фрол Евсеич голову сохранил. Она лежала у него за печкой, в коробке из-под монпансье, вместе с другими важными вещами, и Фрол Евсеич иногда доставал её и смотрел.

Подтянул гирю. Послушал, как тикают. Ровно. Уверенно. Как будто ничего не случилось.

— Ты их не держи, — сказал он ходикам негромко. — Слышишь? Пусть идут сами. Я больше не буду.

Ходики тикали.

Потом — сени.

В сенях стояли ботинки. Егоровы — форменные, чёрные, с дешёвым кремом, — Фрол Евсеич каждую ночь доводил их до ума, потому что участковый Шмелёв чистил ботинки так, как будто делал одолжение, — по носку и всё. Василисины кроссовки. Гашины сапожки, жёлтые, с лягушками. Алёшины — синие, на липучках, аккуратно составленные носок к носку: Алёша и обувь ставил так, как будто его потом спросят, почему не по линейке.

Фрол Евсеич вычистил Егоровы ботинки. В последний раз. Хорошо вычистил, до зеркала, так что в носке отразилась лампочка из кухни. Сапожки с лягушками поставил ровно. Под Василисины кроссовки подложил по стельке — она жаловалась, что натирает, а сама купить всё никак не могла, вечно ей некогда. Стельки он вырезал днём из старой фетровой шляпы, которую нашёл на чердаке.

Грабли от крыльца убрал. Последний раз.

Потом — комната.

Дети спали на двухъярусной кровати, которую Егор собрал в прошлом году по инструкции и с первого раза, чем гордился до сих пор. Наверху — Гаша, разметавшаяся, с одеялом на полу, со злыднем в обнимку. Злыдень — серый, лохматый, похожий на клок пыли с глазами — при виде Фрола Евсеича открыл один глаз и тут же закрыл. Они друг друга не любили, но уважали.

Фрол Евсеич поднял одеяло. Накрыл. Подоткнул под пятки, как Гаша любила.

Внизу — Алёша. На спине. Руки поверх одеяла. Рядом, на тумбочке, в коробке с песком, — Аполлинарий, Евдокиин черепах, ста сорока двух лет от роду. И Кася, маленькая, молодая, с жёлтым пятном на панцире. Обе черепахи спали, втянув головы, — но Аполлинарий, когда Фрол Евсеич подошёл, медленно высунул голову обратно. Посмотрел. Старыми, мутными, всё понимающими глазами.

— Чего уставился, — сказал Фрол Евсеич шёпотом. — Сто сорок лет, а всё любопытный.

Черепах смотрел.

— Ну, ухожу, — сказал Фрол Евсеич. — И что? Ты, вон, тоже от Дуни ушёл. К мальчишке. Ничего, живёшь.

Аполлинарий моргнул. Медленно, как опускают шлагбаум.

— За парнем гляди, — сказал Фрол Евсеич. — Он тихий. Тихие — они, знаешь, всё внутрь. Мне потом некому будет… — Он не договорил. Махнул рукой.

Черепах втянул голову.

Над кроватью висели рисунки. Гашины. Приколотые кнопками к обоям в цветочек — Василиса ругалась, что обои портят, Гаша отвечала, что обои старые, а рисунки новые. Мама. Папа. Модест — фиолетовый. Луи — розовый. Варя — белая, с синими глазами. Баба Зина с папкой. Деда Михеич на велосипеде. И — во всех углах, на каждом рисунке, мелко, где-нибудь у печки или под столом — маленький человечек с огромной бородой.

Фрол Евсеич долго стоял и смотрел на рисунки.

Потом осторожно, чтобы не скрипнуть, отколол один. Самый маленький, с краю. Там не было ни мамы, ни папы, ни котов — только печка и он сам, бородатый, с блюдечком. И подпись, кривая, с перевёрнутой «Я»: «ДЕДУШКА ФРОЛ ПЬЁТ ЧАЙ».

Сложил вчетверо. Сунул за пазуху.

Взрослых он обошёл быстро. Не потому, что не любил — а потому что взрослых не так жалко. Взрослые справятся.

Постоял над Егором. Участковый спал на спине, раскинув руки, приоткрыв рот, и вид у него был такой мирный и беззащитный, какой бывает только у очень сильных людей во сне.

— Ты, Шмелёв, ботинки чисти, — сказал ему Фрол Евсеич. — По-человечески. С задником. И грабли. Слышишь? Грабли. — Подумал. — И девку не обижай. Она тебе не по чину. Ты это знаешь. Я это знаю. Держись, раз уж женился.

Егор всхрапнул.

Над Василисой Фрол Евсеич не стоял. Он только поправил на тумбочке телефон — тот лежал на самом краю, экраном вниз, — сдвинул его к середине. На экране, когда он сдвинул, на секунду засветилось последнее сообщение. Одно слово. «Тут».

Фрол Евсеич посмотрел на это слово. На её лицо в полутьме — худое, усталое, с тенями под глазами.

— Тут она, — сказал он. — Тут. А я — нет. — И отвернулся.

Самое трудное он оставил напоследок. Устю.

Кикимора спала в дальнем углу за печкой, свернувшись на клочке кудели, накрывшись своим серым платком. Маленькая — с кошку. Худая. Острые колени, острые локти, тонкие пальцы, на которых даже во сне шевелились мозоли от веретена. Когда-то, когда она жила ещё в бане и звалась никак, Фрол Евсеич гонял её веником. А когда Василиса дала ей имя и Устя впервые пришла в дом — бочком, по стенке, готовая в любую секунду удрать обратно, — Фрол Евсеич сказал: «Ещё чего, кикимора в избе». И подвинулся на ватнике.

Он сел рядом. Посмотрел.

Он не мог её разбудить. Если бы разбудил — она бы спросила куда. А он бы не смог соврать. А если бы сказал правду — она бы пошла с ним. Обязательно пошла бы, она такая, она молчит-молчит, а потом вцепится — не оторвёшь. А там, куда он шёл, кикиморам не место. Там вообще никому не место, кроме него.

Он протянул руку. Хотел поправить платок.

Не поправил.

Положил рядом с её головой, на кудель, маленькую вещь. Медную пуговицу. Старую, с орлом, солдатскую — от мундира рядового Нижегородского полка, который квартировал в этом доме в восемьсот двенадцатом году. Фрол Евсеич нашёл её тогда в щели между половицами и хранил двести двадцать два года, потому что она была красивая. Устя однажды увидела её в коробке из-под монпансье и смотрела так долго, что он коробку закрыл и убрал подальше. Жадина был.

Положил пуговицу. Встал. Ушёл не оглядываясь.

Оглянулся у самого шестка. Ничего не увидел — за печкой было темно.

Записку он написал на кухне. Гашиным фломастером — своего у него не было, а карандаши, которые он годами собирал по дому, писали бледно, и он боялся, что не разберут. Зелёным. Печатными буквами — писать прописью он так и не выучился, хотя смотрел через плечо, как учились все семь хозяек.

«СЪЕХАЛ. НЕ ИЩИ. Ф. Е.»

Он смотрел на записку долго. Формула была правильная. Старая. Отец научил. «Съехал» — значит, дом свободен. «Не ищи» — значит, не жди. И имя, чтобы дом знал, от кого ему вольная. Всё. Больше ничего писать нельзя. Если напишешь больше — дом зацепится за лишнее слово и будет ждать.

Он подумал. Взял фломастер. И мелко, внизу, приписал про самовар. И про фломастер.

Это было лишнее. Он знал. Но не мог по-другому. Самовар правда тёк.

Записку положил в подпечек. Слева. Под ухватом. Туда, где Гаша прятала фантики, — она найдёт, если мать не найдёт.

Потом достал лапоть.

Лапоть лежал в самой глубине за печкой, под ватником, под коробкой из-под монпансье, под мешочком с солью, под Агафьиным вышитым платком, в который был завёрнут. Фрол Евсеич не доставал его тридцать лет. С девятьсот девяносто девятого, когда Агафья решила, что умирает от воспаления лёгких, и он сидел с ней ночь у кровати, а под утро, когда ей полегчало, достал лапоть и долго держал в руках — так, просто. Чтобы вспомнить.

Развернул платок.

Лапоть был маленький. Детский. Плетённый из липового лыка в косую клетку — так плели в посаде, под Сызранью, при Екатерине. Лыко потемнело от времени до цвета крепкого чая. Подошва в двух местах была прорвана и заштопана — суровой ниткой, крупными стежками, неумело, явно не мастером. Задник смят. На носке — выжженное пятно, чёрное, рваное, с обугленными краями, похожее на чей-то след.

Фрол Евсеич провёл пальцем по пятну. По заштопанной подошве. По суровой нитке, которую тянула когда-то маленькая, неумелая, исколотая иглой рука.

Двести шестьдесят лет.

Он залез в лапоть. Сел, как садился когда-то. Подобрал ноги. Тогда он помещался в нём весь, с головой, и ещё оставалось место. Теперь колени торчали над краем, а борода свисала через задник наружу.

— Вырос, — сказал Фрол Евсеич. Сам себе. — Надо же.

На печке зашевелился Модест.

Фрол Евсеич не услышал, как кот проснулся, — Модест умел не просыпаться слышно. Просто вдруг понял, что сверху, с края печи, на него смотрят. Два жёлтых глаза в темноте. Неподвижные.

— Не спишь, — сказал Фрол Евсеич.

— Не сплю.

— Давно?

— С ходиков, — сказал Модест. — Когда ты им сказал, чтобы шли сами.

Фрол Евсеич вылез из лаптя. Встал. Отряхнул штаны.

— Подслушивал.

— Слушал, — поправил кот. — Сто семьдесят лет я на этой печке слушаю, как ты по ночам ходишь. Знаю, где скрипнешь, где кашлянешь, где сматеришься на Шмелёвы ботинки. — Сегодня ты ходил не так.

— А как?

— Как ходят на кладбище, — сказал Модест.

Фрол Евсеич ничего не ответил.

Модест спрыгнул вниз. Мягко. Беззвучно. Сел напротив — на расстоянии вытянутой лапы. Посмотрел на лапоть. На записку, которая торчала уголком из подпечка. На бороду Фрола Евсеича, которую тот, оказывается, расчесал сегодня вечером — первый раз лет за пятьдесят.

— Это от отца, — сказал кот. Не спрашивая. — Береста. На прошлой неделе.

Фрол Евсеич долго молчал.

Потом полез за пазуху. Мимо сложенного рисунка — глубже. Достал. Протянул коту.

Береста была тонкая, светлая, в мелких чёрных крапинках, свёрнутая в трубочку. Модест не стал её брать — у него не было рук, а брать зубами было унизительно. Фрол Евсеич развернул сам. Положил на пол. Придавил с краёв двумя угольками из печи.

Буквы на бересте были не буквы. Царапины. Резы. Старые, такие, какими писали, когда ещё не умели писать. И одна строчка — внизу — сажей, пальцем, неровно, уже словами.

Модест прочитал. Он читал всё, что угодно, — по-русски, по-французски, немного по-немецки, газеты, рецепты, инструкции к стиральной машине, этикетки на сметане. Резы он не читал. Но строчку внизу — прочитал.

«Сына Евсей Большак зовёт. Принимать. До Троицы. Насовсем».

Модест прочитал её два раза. Потом поднял глаза.

— Принимать, — повторил он. — Что принимать?

— Всё, — сказал Фрол Евсеич. — Всю Волгу. От Казани до Саратова. Все печи. Всех наших. — Он скатал бересту обратно. — Он кончается, Модест. Отец. Тает. Говорят — уже насквозь видно. Как дым. До Троицы не дотянет, а может, дотянет, если упрётся, — он упёртый. А кто-то должен уголь принять. Из рук в руки. Иначе — всё.

— Что — всё?

— Всё, — повторил Фрол Евсеич. — Разбредутся наши. Без Большака. Каждый сам по себе. А домовой сам по себе — недолго. Чуть хозяева съехали, чуть дом сгорел, чуть горе в доме — и пошёл он, бедный, по свету. Без старшего. Без закона. Без того, кто скажет: вон туда иди, там печь сиротская, там тебя ждут. — Через пятьдесят лет на всей Волге — ни одного не останется. Одна мелочь будет по пустым домам шастать.

Модест смотрел на него.

— А почему ты? — спросил кот.

— Потому что сын.

— У него других нет?

— Один я. — Фрол Евсеич криво усмехнулся. — Мать-то давно ушла. Ещё до… до всего. Других не нажили.

— Ты о нём один раз говорил, — сказал Модест медленно. — В сорок первом. И больше ни разу. Я думал — он давно сгинул. Я думал — у тебя никого нет. Как у меня.

— А у меня и нет, — сказал Фрол Евсеич. — Двести шестьдесят лет — нет. А теперь, вот, пишет. — Он похлопал по пазухе, где лежала береста. — Когда помирать собрался. Удобно.

Кот долго молчал.

— А если не пойдёшь? — спросил он.

Фрол Евсеич посмотрел на него.

Модест знал этот взгляд. Сто семьдесят лет — знал. Так Фрол Евсеич смотрел в сорок первом, когда Агафьина мать собирала сына на фронт и Фрол Евсеич всю ночь не спал, а под утро зашил ему в подкладку шинели щепку от печки. Так смотрел в девяносто девятом над Агафьиной кроватью. Так смотрел, когда Василиса впервые переступила порог и сказала «ну и рухлядь».

Это был взгляд домового, который знает, что надо. И что он сделает. И что спорить бесполезно.

— Пойду, — сказал Фрол Евсеич.

— Насовсем.

— Насовсем. Большак дома не держит. Закон.

— Чей закон?

— Отцовский.

Модест помолчал.

— Им скажешь? — Он кивнул наверх, в сторону комнаты.

— Нет.

— Почему?

— Потому что девка за мной попрётся, — сказал Фрол Евсеич. — Она такая. Ты её знаешь. Она за тобой в Москву ездила, за Касьяном на мороз полезла, Кощея за бороду таскала. Скажу — попрётся. А там ей нельзя. Там людей не пускают. Там она — никто, хоть трижды ведьма. — Он покачал головой. — И потом. Если скажу — она начнёт уговаривать. А я… — Он запнулся. — Я не устою, Модест. Я старый. Она скажет «Фрол Евсеич, ну как же мы без вас», а я — не устою. Останусь. А отец… — Он не договорил.

Кот смотрел на него.

— Так что слово дай, — сказал Фрол Евсеич. — Что не скажешь. Ни ей, ни детям, ни кикиморе. Никому.

— Не дам.

— Дашь.

— Почему это?

— Потому что я тебя прошу, — сказал Фрол Евсеич. — Первый раз за сто семьдесят лет прошу. Ни разу не просил. Ни сметаны, ни места на печке, ни чтоб ты Шмелёвы ботинки не метил. Ни разу. — Он смотрел на кота в упор. — А сейчас — прошу.

Модест молчал очень долго.

Ходики над столом тикали. За окном, далеко, на станции, прогудел товарный — длинно, тоскливо, как гудят товарные только в три часа ночи.

— Даю, — сказал Модест.

— Вот и ладно. — Фрол Евсеич наклонился, поднял лапоть. — Дом береги. Яйцо в валенке — береги особо. Кощей Кощеем, а игла его — тут. Мало ли.

— Знаю.

— Кикимору не обижай. Она хоть и болотная, а своя.

— Знаю.

— Шмелёву ботинки не порть.

Модест промолчал.

— И девку… — Фрол Евсеич запнулся. — Девку тоже. Того. Береги.

— Ты мне это зачем говоришь? — спросил Модест. Тихо. — Я сто семьдесят лет их тут всех берегу. Ведьму за ведьмой. Эта — восьмая, если с Евпраксией считать. И дети. Ты думаешь, без тебя не догадаюсь?

Фрол Евсеич посмотрел на него.

— Затем говорю, — сказал он, — что больше некому сказать.

Он ушёл в три часа двенадцать минут.

Модест проводил его до двери. Дальше не пошёл — Фрол Евсеич не велел. Остановился на пороге сеней и смотрел, как старый домовой, маленький, босой, сутулый, с лаптем под мышкой, спускается с крыльца. Как пересекает двор, по росистой траве, мимо бани, мимо яблони. Как останавливается у калитки.

Калитка дрогнула. Модест видел. Дрогнула и набрала воздуха — чтобы запеть. Четыре ноты, вверх-вниз, как пела каждому, кто выходил со двора.

— Не надо, — сказал Фрол Евсеич калитке. — Молчи.

Калитка помедлила. Потом тихо, беззвучно, как никогда в жизни, открылась.

Он вышел.

Не оглянулся.

На Верхне-Кирпичной было темно и пусто. Фонарь у колонки не горел — второй месяц, Егор писал заявку, заявку теряли. Фрол Евсеич шёл посередине улицы, по асфальту, потому что на обочинах ещё стояли лужи. Лапоть нёс под мышкой. Бороду — заправил за пояс, чтобы не мешалась.

Он не выходил со двора восемьдесят три года.

Последний раз — в пятьдесят первом, когда Агафья, молодая ещё, тридцатилетняя, отвела его ночью, в корзине с бельём, к соседке Прасковье — у той умер муж, а домовой с горя запил и не выходил из подпола, и надо было с ним поговорить по-мужски. Фрол Евсеич поговорил. Тот бросил пить. Прасковья потом всю жизнь думала, что это от молитвы.

Улица с тех пор изменилась. Асфальт. Столбы. Провода. Вместо Прасковьиного дома — кирпичный коттедж с железными воротами, за которыми бегала и рычала собака, большая, глупая, и рычала она на Фрола Евсеича до тех пор, пока он не остановился и не посмотрел на неё через щель в воротах. Тогда собака заскулила и ушла в будку.

На углу Верхне-Кирпичной и Ульяновской он остановился. Дальше начиналась большая дорога — к трассе, к мосту, к Волге. Дальше он не знал. Дальше было — всё.

Он сел на бордюр. Поставил рядом лапоть. Подумал.

Домовому одному ходить нельзя. Не то что запрещено — просто нельзя, как рыбе нельзя по земле. Домовой ходит с хозяином. В лапте, в валенке, в горшке с углями, в корзине, в кармане, за пазухой. Его несут — «дедушка-домовой, пойдём с нами в новый дом». Сам он может по дому, по двору, по соседским дворам, если недалеко. А дальше — кто-то должен нести.

Фрол Евсеич знал это всегда. Но почему-то, собираясь, не подумал. Думал про записку, про ходики, про стельки для девки, про пуговицу. А про то, как ему, домовому, добраться за сто с лишним вёрст до Жигулей — не подумал.

— Старый дурак, — сказал он вслух. — Пень.

С трассы, со стороны Ульяновской, донёсся рёв. Низкий, рокочущий, тяжёлый. По улице, медленно, переваливаясь на ямах, светя жёлтыми фарами, ехал грузовик. Огромный — КамАЗ с длинным тентованным прицепом, на тенте — синие буквы, облупившиеся, наполовину нечитаемые: «…ГРОТРАНС. САМАРА — ТОЛЬЯТТИ — СЫЗРАНЬ».

Грузовик остановился на светофоре у перекрёстка. Мигающем, жёлтом — ночью светофор на Ульяновской не работал как надо, только мигал.

Фрол Евсеич посмотрел на грузовик. На номер. На буквы на тенте.

«Самара — Тольятти».

Тольятти — это напротив Жигулей. Через воду.

Он подхватил лапоть и побежал. Быстро, как не бегал лет сто, — босыми пятками по холодному асфальту, придерживая бороду. Добежал до кабины. Подпрыгнул. Не достал — ступенька была высоко. Подпрыгнул снова. Уцепился за что-то — за брызговик, за трубу какую-то, горячую, — подтянулся, перевалился, оказался на подножке.

Дверь кабины была закрыта. Стекло — поднято. Внутри горел тусклый зелёный свет приборов, играло радио, пахло табаком, кофе и солярой. За рулём сидел мужик — грузный, лысый, в тельняшке, с обвисшими усами — и жевал что-то, глядя на мигающий светофор.

Фрол Евсеич постучал в стекло.

Мужик не услышал. Люди почти никогда не слышат.

Зато услышал кто-то другой.

Из-под водительского сиденья — из щели между сиденьем и полом, где валялись пустые бутылки из-под воды, обёртки, старые квитанции, — высунулась голова. Небольшая, круглая, лохматая, в засаленной кепке козырьком назад. Нос — картошкой. Глаза — маленькие, хитрые, с прищуром. Голова посмотрела на стекло. На Фрола Евсеича за стеклом. Удивилась.

Потом что-то нажала изнутри — и стекло со стороны пассажира поползло вниз. Медленно, с жужжанием, на ладонь.

— Здорово, отец, — сказала голова. Хрипловато, весело, с волжским «о». — Ты чей будешь?

— Ничей, — сказал Фрол Евсеич. — Уже ничей.

Голова присвистнула.

— Это как же ничей? Домовой — и ничей?

— Съехал.

— А-а-а. — Голова понимающе кивнула. — На сход, что ли?

Фрол Евсеич вздрогнул.

— А ты откуда знаешь?

— Так все ж едут, — сказала голова. — Вторую неделю. Я сам троих возил. Из Пензы одного, из Кузнецка двоих. Бабка одна была — домовиха, из Октябрьска, — так та всю дорогу пела. — Она сощурилась на него. — Только ты, отец, какой-то не такой. Все едут проститься. А ты едешь — как на похороны. Свои.

Светофор мигнул. Мужик в тельняшке зевнул, переключил передачу.

— Залезай, — сказала голова. — Быстро. Он сейчас тронется, Палыч мой, а у него, как тронется, — всё, до Самары без остановок, у него мочевой пузырь железный.

Фрол Евсеич перевалился через стекло. Внутрь. В тепло, в запах кофе и соляры, в зелёный свет приборов. Упал на сиденье, прижимая к себе лапоть. Стекло за ним поползло вверх.

КамАЗ тронулся.

— Жорик, — сказала голова, вылезая из-под сиденья целиком. Оказалось — маленький, коренастый, в замасленном комбинезоне, сшитом явно из старой спецовки, в кепке, с отвёрткой за ухом вместо карандаша. — Кабинный я. Тридцать два года на колёсах. С Палычем — девятнадцать. До него — с Михалычем, тот на пенсию ушёл, а меня — с кабиной — Палычу передал. Как положено.

— Фрол, — сказал Фрол Евсеич. — Евсеич.

Жорик открыл рот.

Медленно закрыл.

Посмотрел на лапоть у Фрола Евсеича на коленях. Детский, липовый, с выжженным пятном на носке. Потом — на самого Фрола Евсеича. На бороду. На руки.

— Евсеич, — повторил он. Совсем другим голосом. — Это ты, что ли? Тот самый? Лапотный?

Фрол Евсеич отвернулся к окну.

За окном проплывала Сызрань. Тёмная, спящая, майская. Железнодорожный мост. Огни станции. Нефтезавод — далеко, на краю, огромный, светящийся, как город на другой планете. Волга — чёрная, широкая, с белой лунной дорожкой.

Где-то там, позади, на Верхне-Кирпичной, тринадцать, остывала печь.

— Тот самый, — сказал он.

Жорик долго молчал. Потом стянул кепку. Пригладил вихры. Надел обратно — козырьком вперёд.

— Ну, отец, — сказал он. — Довезу. До самой воды довезу. Палыча уговорю, он у меня понятливый, хоть и не слышит ни черта. — Он покосился на Фрола Евсеича. — Только ты это… Не молчи всю дорогу, а? А то у меня от молчаливых пассажиров колесо спускает. Примета такая.

Фрол Евсеич посмотрел на него.