Отец моего жениха

Ольга вздрогнула.

Ева не сразу поняла, что именно вызвало эту реакцию, но заметила, как пальцы женщины резко сжались на подлокотнике коляски. На долю секунды её глаза расширились – так смотрят люди, которых накрывает внезапное, унизительное воспоминание. Что-то уже было. Что-то, чем Владислав сейчас сознательно угрожал.

Ева молча наблюдала, как воздух в комнате густеет. Слуги двигались слаженно, отточено – и при этом настороженно. Никто не поднимал глаз. Никто не задерживал взгляд ни на ком из присутствующих. Все опускали головы, делали вид, что заняты только своей работой.

Она вдруг ясно поняла: для них это не исключение. Это порядок. Так здесь живут.

Владислав сел рядом с Евой. Спокойно, без спешки, будто его место было именно здесь. Его рука легко потянулась к подносу. Он взял шпажку с виноградом и кусочком сыра и повернулся к ней с тем же ленивым, хищным спокойствием.

– Открой рот, дорогая, – произнёс он мягко. – Ты такая худенькая. Нужно есть.

Ева замерла. Пальцы судорожно сжали салфетку.

– Я могу сама… – тихо попыталась возразить она.

– Не сомневаюсь, – перебил он всё тем же ласковым тоном, в котором, однако, прозвучала сталь. – Но сейчас мне хочется сделать это самому.

Он поднёс шпажку ближе. Ева опустила взгляд. Руки дрожали. Несколько секунд тянулись мучительно долго – и всё же она открыла рот.

Сыр коснулся языка солёной нотой, виноград лопнул, растекаясь сладким соком. В этот момент ей показалось, что она глотает не еду – а собственное унижение.

– Видишь, Ольга? – с довольством сказал Владислав, поворачиваясь к жене. – Какая у нас послушная невестка. Тебе бы поучиться у неё манерам.

В его голосе сквозила откровенная насмешка. В глазах искрилось торжество. Каждый жест говорил за себя. Это была демонстрация власти, собственности, абсолютного контроля. Он смаковал мгновение, как окончательно выигранную партию.

Потом он откинулся на спинку стула и, не отрывая взгляда от Евы, добавил:

– А теперь… твоя очередь.

Накорми меня.

Он кивком указал на тарелку.

– Вон тот, треугольный, – сказал спокойно. – Но сначала обмакни в мёд.

Ева с трудом сглотнула – так, словно горло сжалось. Она потянулась к вилке, но Владислав тут же щёлкнул языком.

– Нет, – произнёс с притворным разочарованием. – Руками.

Она замерла. Медленно подняла на него взгляд – в нём смешались стыд, тревога и немой вопрос. Но возражений не последовало. Пальцы дрожали, когда она взяла кусочек сыра, осторожно коснулась вязкой, янтарной капли мёда и поднесла его к его губам.

Владислав не сводил с нее глаз. Он открыл рот и, вместо того, чтобы осторожно взять сыр, поймал его вместе с кончиками ее пальцев. Его язык коснулся кожи – обвел каждый сустав, каждый изгиб, медленно, как будто пробуя не еду, а ее. Тепло, влажно, унизительно. Ева вздрогнула всем телом и затаила дыхание. Он еще немного задержался, слегка пососал ее пальцы, прежде чем отпустить их, и только тогда начал жевать сыр. В уголках его губ появилась самодовольная улыбка.

– Очень сладко, – сказал он. – Как я люблю. И я знаю, Ева, что в тебе есть другая сладость. Та, что принадлежит мне. Я отведаю ее. Очень скоро.

Он произнёс это без спешки, почти лениво – как человек, уверенный, что время на его стороне.

Ольга резко выдохнула, будто получила пощёчину. Её пальцы впились в подлокотники коляски. Глаза горели яростью, но она молчала – слишком хорошо зная, что любое слово может быть использовано против неё.

Владислав перевёл на неё взгляд. В нём вспыхнул холодный блеск.

– Что, завидуешь, жена? – сказал он, растягивая слова, – Давно никто не заботился о твоей сладости? Может, поэтому ты такая сухая и никому не нужна? Может, поэтому ты стала такой… сухой. И никому не нужной.

Ева вздрогнула. В голосе Владислава было не просто презрение. Это была настоящая ненависть. Чистая, не прикрытая. Ольга задрожала, а потом сорвалась:

– Ты ублюдок. Моральный извращенец. Даже дьявол бы от тебя отвернулся.

Владислав рассмеялся – негромко, с удовольствием.

– Осторожнее, – сказал он лениво. – А то забудешь, что в нашей семье «урод» – это не я. Это твой сын. Потому что он не Новицкий.

Он сделал паузу, смакуя слова.

– Отродье охранника всегда остаётся отродьем. Что бы ты ни пыталась из него слепить.

Ева сидела, словно окаменев. Пальцы снова судорожно сжали салфетку, будто это был единственный якорь в реальности. Всё происходящее напоминало абсурдный театр: каждая реплика – как удар ниже пояса, каждый жест – демонстрация власти и подчинения. Она никогда не сталкивалась с такой семьёй. За фасадом безупречной репутации и роскоши скрывалась грязь, от которой внутри холодело.

К столу подошла служанка – невысокая, аккуратная, с идеально сложенным фартуком и опущенным взглядом. В руках она держала чёрный телефон с золотой окантовкой.

– Господин Владислав, звонок от помощника. Срочно, – произнесла она ровно, без эмоций.

Владислав неторопливо взял трубку. Несколько секунд слушал, не меняясь в лице. Затем его взгляд стал жёстче, на лбу пролегла едва заметная складка. Он поднялся из-за стола, по-прежнему молча, и уже у выхода бросил через плечо, обращаясь к Еве:

– Дела бизнеса, – сказал почти мягко, но в голосе всё равно звучал приказ. – Никто не покидает комнату, пока я не вернусь.

И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив женщин одних.

Как только за Владиславом закрылась дверь, Ева резко наклонилась вперед, будто стягивала с себя последние остатки покорности. Голос сорвался – почти шёпот, но в нём было столько отчаяния, что слова резали слух.

– Госпожа Ольга… пожалуйста… – она сглотнула, заставляя себя продолжить. – Сделайте хоть что-нибудь. Я… я не хочу этого. Не хочу быть с ним. И… – дыхание сбилось, – мне страшно даже думать о том, чтобы родить от него ребёнка.

Ольга медленно подняла голову. В её глазах стояла мутная ярость – сдерживаемая, застарелая, выученная годами. Но взгляд оставался холодным, цепким, слишком внимательным, чтобы быть просто сочувственным.

– Тогда почему ты согласилась? – спросила она тихо, почти осторожно.

Ева не сразу заметила, что Ольга ждёт её ответа. Мысли путались, бились в голове, как птицы в клетке, в поисках хоть какого-то выхода из угла, куда её загнал Владислав. В этой партии он уже выиграл – хладнокровно, без усилий. Но битва… битва ещё не была окончена.

Она сжала руки на коленях так сильно, что побелели костяшки, и уставилась в пол, словно там можно было найти спасение.

– Потому что он угрожает Олегу… – наконец выдавила Ева. Голос дрожал, но она заставила себя говорить дальше. – Сказал, что… – тяжёлый глоток застрял в горле, – что ему осталось жить считанные дни. Он подробно описал, как это будет. Как его убьют. Я… я видела по его глазам, что он способен на это.

Ольга не ответила сразу. И в этой паузе Ева почувствовала себя под микроскопом – разобранной, изучаемой, лишённой защиты. Наконец женщина медленно произнесла:

– Ты согласилась ради моего сына. Потому что любишь его?

– Да, – прошептала Ева, не поднимая глаз. – Больше жизни. Я не могу допустить, чтобы с ним что-то случилось. Он не знает… – голос сорвался, – не знает, кем на самом деле является его отец.

Ольга медленно вздохнула и закрыла глаза. Но это был не жест сожаления, а скорее пауза человека, который просчитывает ходы. Судьба этой девушки волновала её меньше, чем будущее сына. Жаль, что любовь ее сына будет растоптана, но лучше это чем жизнь. А вот с будущим ребенком надо что-то делать. Мысль о нем кольнула неприятно, но Ольга тут же оттолкнула её. Она ещё не знала, как этому помешать, но знала главное: время нужно выиграть. Пусть эта девчонка отвлечёт Владислава, даст ему иллюзию победы. Хотя бы ненадолго.

– И не должен знать, – с отчаянием сказала она, открывая глаза. – Не сейчас. Он всю жизнь пытался заслужить его уважение. Его признание. Для Олега Владислав был богом. Если правда выйдет наружу – это его сломает. Уничтожит.

Она посмотрела на Еву внимательно, уже иначе – мягче по тону, но холоднее по сути. Слова звучали почти утешающе, но в них чувствовался расчёт.

– Не сопротивляйся, Ева. Делай то, что он говорит. Терпи. Мы обе… мы обязаны это сделать. Ради Олега. Ты уже сделала выбор. Единственно возможный.

Затем она чуть понизила голос:

– А теперь держись. Владислав опасен. И жесток. Я знаю это лучше всех.

Ольга опустила взгляд и медленно выдохнула, словно собираясь с силами.

– Я когда-то предала его, – сказала она тихо. – Не из страсти. Из пустоты. Из холода, в котором жила годами. Мне не хватало нежности, внимания… Я и представить не могла, что он превратит это в месть. Что посадит меня в эту коляску.

Она горько усмехнулась и слегка сжала подлокотники.

– Теперь я беспомощна перед этим монстром. Но…

Ева слушала, не перебивая. Слова застревали в горле, будто лёд. Она боялась даже вдохнуть глубже – вдруг не выдержит.

Ольга наклонилась к ней чуть ближе. В её голосе впервые прозвучало что-то живое – не только решимость, но и слабая, болезненная нежность.