Отец моего жениха

Ева смотрела на него, не в силах поверить. Слова не укладывались в голове – разум будто пытался вытолкнуть реальность прочь, как нечто ядовитое.

– А твой будущий муж, – продолжил он ровно, – всего лишь удобная фикция. Пустое место с чужой фамилией. Я держу его рядом лишь потому, что он мне сейчас нужен.

– Зачем… зачем вы мне это говорите? – прошептала она.

Он улыбнулся.

– Потому что я хотел, чтобы она знала, что именно я сделаю с её любимым сыном. Убить её было бы слишком милосердно.

Он медленно окинул Еву взглядом – спокойно, уверенно, без суеты.

– И вот… – добавил он негромко, – он влюбился. По-настоящему. Безрассудно.

Его голос на мгновение изменился – стал почти насмешливо-мягким.

– Ты бы слышала, как он говорил о тебе. С каким восторгом, с какими чувствами… У него горели глаза, когда он произносил твоё имя. Голос дрожал, как у мальчишки, впервые прикоснувшегося к чуду. Он верил, что наконец что-то обрёл. Что нашёл свою судьбу. Его мать счастлива. Он – счастлив. Только я – нет.

Ева с трудом сдерживала слёзы. Внутри всё скручивалось от бессилия, от ужаса, который начинал приобретать чёткие, страшные формы.

– При чём здесь я? – прошептала она. Губы дрогнули, голос едва не сорвался. – Я… я не могу это исправить. Я не могу сделать вас счастливыми…

– О нет, – спокойно ответил он. – Как раз ты можешь, Ева. Ты – мой шанс. Ты родишь мне наследника. Моего. Он будет думать, что это его ребёнок. Весь мир будет так думать. Но мы с тобой будем знать правду.

Он наклонился ближе, словно собираясь поделиться тайной.

– Достаточно одного раза. Всего одного. И если ты согласишься… твой Олег будет жить. Он увидит твою беременность. Поверит, что стал отцом. И никогда не узнает.

– Нет… – слово сорвалось с её губ едва слышно, хрупко, как стекло. Это был не просто отказ – это была судорога души, последняя попытка удержать себя от распада.

Ева сидела, оглушённая. В голове всё пульсировало – не от понимания, а от его невозможности. Сказанное не помещалось ни в какие рамки. Сознание отказывалось принимать реальность. Она не могла поверить, что эти чудовищные слова произносит человек, называющий себя отцом. Отцом её любимого. Тем, кто должен был быть примером. Защитой.

Глаза Евы расширились, лицо побледнело. Пальцы судорожно вцепились в ткань платья, будто оно могло её защитить. Каждая клетка сопротивлялась. Внутренний мир рушился.

– Вы… вы сумасшедший! – выкрикнула она, и голос прорвался резко, надрывно. – Это… это ужасно! Вы не имеете права!

Он лишь слегка наклонил голову, словно наслаждаясь её отчаянием. В его осанке была та самая непринуждённая сила, безусловная уверенность победителя – будто он не просто держал карты на руках, а уже давно выиграл партию. Его спокойствие не было маской. Это была тишина человека, который не сомневается в собственной власти. Он смотрел на неё так, как хищник смотрит на добычу, зная, что ей больше некуда бежать.

– Скажи мне, Ева, – его голос снова стал низким, почти интимным, и резанул тишину, как лезвие, – ты любишь его? По-настоящему любишь?

Она не смогла ответить. Только едва заметно кивнула. Глаза блестели от слёз, зрачки были расширены, дыхание – сбивчивым.

– Насколько сильно? – продолжил он неторопливо. – Сильнее своей девственности? Сильнее своей чистоты? Стоит ли его жизнь твоего тела?

– Я… не понимаю… – выдохнула она, почти не в силах дышать.

Он улыбнулся шире. В полумраке комнаты блеснули его зубы.

– Внизу три человека. Без жалости и без вопросов. Они работают за большие деньги. Они могут устроить так, что твой будущий муж попадёт в аварию. Всё будет выглядеть как несчастный случай. Потом – сломленная мать, депрессия, инсульт. Медленная, аккуратная развязка.

Он произносил это спокойно, почти с удовольствием, словно описывал чужой, далёкий сценарий.

– Ты понимаешь, как работает система? – тихо добавил он. – Я уже всё просчитал.

Ева дрожала. Руки, ноги, даже голос казались чужими. Будто она сидела в другом теле и смотрела фильм, где главная героиня – она сама. Но с каждой секундой страх всё плотнее возвращал её к реальности.

– Но… – Владислав сделал паузу, – это может быть история не о чей-то смерти. А историей о рождении. Мой сын… от тебя… Олег будет думать, что это его победа. А на самом деле – моя.

Слова ударили в неё, как тяжёлый металл.

– Вы… вы монстр, – выдохнула она, скованная отчаянием.

– Нет, Ева, – спокойно ответил Владислав, делая шаг ближе. Она инстинктивно вжалась в спинку дивана, сердце забилось где-то в горле. – Я тот, кто даёт тебе выбор.

Он смотрел прямо в её глаза. Не отводя взгляда. Не мигая.

– И ты сама решишь, кем тебе стать: вдовой моего сына…

Он намеренно замедлил голос, растягивая паузу.

– …или матерью моего наследника.

Ева сидела неподвижно. Плечи больше не дрожали, взгляд не бегал. Но внутри что-то переломилось. Страх больше не метался – он застыл, оброс льдом, стал тяжёлым и звенящим, как сталь под пальцами.

Она больше не пыталась найти слова, которые ее бы успокоили. Она просто поняла одну вещь.

Он не блефовал.

И это было самое страшное – Владислав действительно мог сделать всё, о чём говорил. Без сомнений. Без сожаления. Без тени человечности. Он не стоял перед выбором между добром и злом – для себя он его сделал давно. И остановить его было невозможно.

– Ты можешь уйти прямо сейчас, – сказал он тихо, почти спокойно, как человек, который объясняет очевидное. – Вернуться к своему праведному отцу. К его пастве. К его молитвам и запретам.

Он сделал короткую паузу, позволяя ей представить это.

– А завтра ты прочтёшь в новостях о ДТП. Молодой парень не справился с управлением. Несчастный случай. Трагедия. Его мать это не переживёт. Инсульт. И всё.

Ева сжала кулаки. Пальцы судорожно впились в ткань платья, ладони онемели, будто в них перестала поступать кровь.

– А можешь остаться, – продолжил он ровно, – и сделать правильный выбор. Отдать мне своё тело.

Голос стал мягче, вязким, опасным:

– Я буду заботиться о нём, Ева. По-настоящему. Не так, как мальчик, которому ты позволяла поцелуи. А как мужчина, который знает цену женщине. Ты почувствуешь разницу.

Он говорил это без спешки, с ленивым удовольствием. Для него это уже было не угрозой – а началом. Долгие годы ожидания сжимались в один решающий момент.

Ева.

Именно её имя теперь было частью его замысла.

Молодая. Невинная. Чистая.

Идеальная, как он считал, для единственной цели – родить ему наследника.

– Пожалуйста… не трогайте Олега… – голос сорвался. Она опустилась на колени, почти не осознавая, как это произошло. Слёзы хлынули сразу, обжигая щёки. – Пожалуйста…

Он посмотрел на неё сверху вниз.

– Любишь его? – в голосе не осталось ничего, кроме холодного, усталого сарказма.

– Больше жизни… – прошептала она. И это была правда. Слова резали изнутри, будто она произносила их не голосом, а болью.

– Тогда покажи, – сказал Владислав ровно. Без эмоций. Не как мужчина – как человек, который выносит приговор.

Он схватил ее за запястья, потянул вверх, чтобы толкнуть ее на диван, став перед ней и ожидая. Спокойный. Неподвижный. Ева резко села на край матраса. Ее плечи затряслись. Руки похолодели, а сердце билось, как сирена тревоги. Она смотрела на него снизу-вверх, не понимая, как мир за один день превратился из свадебной сказки в ночной кошмар.

– Не вижу действий, – сказал Владислав после паузы, – Значит, ты выбрала второй вариант. Меня это устраивает. Я уже давно мечтал стереть этого урода с лица земли.

Он обернулся. Медленно двинулся к двери. И именно в этот момент у Евы прорвалось что-то… глубже, чем страх за себя.

– Остановитесь! – вырвалось у неё. Она вскочила на ноги.

Владислав остановился, а потом медленно обернулся. Его полуулыбка была победной.

– Ты забыла одно слово, – сказал он тихо, почти ласково. – «Господин».

Ева почувствовала, как ее тело обмякло. Как воля отступила.

– Господин… остановитесь. Я… я согласна, – еле выдавила она из себя.

Слезы катились по щекам, руки дрожали, когда она медленно потянулась к платью.

– Не так, – перебил он. Его голос стал острым, как лезвие. – Сначала повтори клятву полностью:

«Мой Господин, я согласна отдать вам свою невинность и свое тело».

Она задрожала еще сильнее. Глаза затуманились. Он как будто издевался, потому что знал, что значат в ее воспитании клятвы и такие слова. Но она стояла. Удивленная тем, как еще может держаться на ногах.

– Владислав… Мой Господин, я согласна… отдать вам свою… невинность… и свое тело…

– Хорошо. Прекрасно, – он подступил ближе. – Теперь продолжай: «Я буду послушная, подчинюсь любому приказу».

Ева стояла, как каменная. Глаза ее были затуманены, как после удара. Потом едва слышно, будто она говорила сквозь воду, произнесла:

– Я… буду послушная… и подчинюсь…

Глава 4

Еве казалось, что она жива только внешне. Внутри уже что-то сломалось. Всё, во что она верила, на чём держалась, осыпалось, как старая штукатурка, оставляя голые, уязвимые стены. Она дышала прерывисто, коротко, будто боялась вдохнуть глубже и сорваться в рыдания. Слёзы стояли в глазах, но она упрямо не позволяла им пролиться.

Владислав подошёл ближе. Спокойно. Неотвратимо. Теперь между ними не осталось пространства, где можно было бы укрыться. Она чувствовала его присутствие кожей.

Его рука поднялась медленно, без суеты, с той неприятной точностью, с какой трогают вещь, уже принадлежащую себе. Пальцы скользнули по тонкой ткани ее платья, остановились на груди, мягко сжали ее вершины, чувствуя, как те трепетно отреагировали.

– Значит, досье не ошиблось… – тихо произнёс он. – Действительно не тронута. Неужели этот болван Олег так ни разу и не решился?

Ева сглотнула. В горле стоял комок. Казалось, воздух стал густым, тяжёлым.

– Отвечай, – голос стал жёстче.

– Он… уважал мой выбор, – выдохнула она.

– Мне нужен точный ответ, – он наклонился ближе. – Совсем не прикасался?

Молчание повисло между ними, плотное, как удавка. Лицо Евы горело стыдом, зрение мутнело от слёз. Она не могла заставить себя произнести это вслух. Это было слишком личное. А он тем временем опустил руку. Медленно, не отрывая от нее взгляда. Его пальцы просунулись вырез на боку, передвинулись к краю трусиков, отчего она резко втянула в себя воздух.

– Здесь? – шепот обжег ее ухо. – Он касался тебя здесь?

Ева молчала, скованная и униженная от его откровенно касания.

– Напомни мне, – прошептал он, – что ты только что пообещала?

Ее губы едва шевельнулись:

– Быть… послушной…

– Тогда отвечай, – его пальцы не остановились. Они двигались медленно, словно изучали ее телом каждый дрожащий сантиметр. Через тонкую ткань трусиков он уверенно водил своим пальцами, надавливая в нужных местах. Будто заставлял не только тело, но и разум сломаться.

– Несколько раз… – выдохнула она, голос дрожал, – Олег тоже… так делал. И однажды… пытался поцеловать… там. Но я была против.

Его рука замерла. Взгляд стал холоднее, тяжелее. Он резко перехватил её за подбородок, сжал пальцами так, что ей пришлось поднять глаза.

– С этого момента, – сказал он негромко, но каждое слово резало, – прикасаться к тебе имею право только я. Даже ты больше не имеешь право это делать. Никакого удовлетворения собственноручно. Мы заключили сделку, Ева. Жизнь Олега – в обмен на твоё тело. Теперь ты – моя собственность, как и твое удовольствие.

Ева задрожала и медленно кивнула. Слишком медленно, будто тело сопротивлялось даже этому жесту.

И тогда Владислав наклонился и грубо, с откровенной жаждой поцеловал ее. Его губы сомкнулись с ее губами так, что у нее перехватило дыхание. Она не отвечала. Просто застыла, позволяя ему властвовать над ней.

Он отстранился так же резко.

– Я сказал – отвечать, – голос упал ей в ухо глухо, угрожающе. – Если ты не начнёшь слушаться добровольно, мне придётся объяснять иначе. А ты уже поняла, что я не шучу.

Ева снова кивнула. Движение получилось пустым, механическим, как отклик чужого приказа. В груди всё сжалось до тупой боли. Но тело подчинялось. Потому что выбора больше не было.

Она подалась вперед, навстречу его губам. Коснулась их своими – несмело, со страхом, не как женщина, которая целует любимого, а как та, которая учится вязать петлю вокруг собственной шеи. Его губы оказались твердыми, неподвижными, как гранит. Он не отвечал – просто принимал ее прикосновение, наблюдая, как она пытается быть послушной. Как пытается правильно играть отведенную ей роль.

Ком подкатил к горлу, но она заставила себя не отстраняться. Наоборот – двигалась осторожнее, глубже. Ее губы стали мягче, слегка раскрылись. Она робко коснулась его языка, поиграла с ним. И только когда её робкое движение было принято, Владислав наконец сдвинулся. Его пальцы сомкнулись у неё на шее – не перекрывая дыхание, но достаточно жёстко, чтобы напомнить: он контролирует даже её пульс. А потом его язык устремился на встречу ее, заставляя раскрыть уста шире, отчего поцелуй стал более глубоким.

Он поглощал ее, проникал в нее, требовал полной отдачи. Она чувствовала, насколько он более опытен в этом, потому что ее никогда так не целовали. Это был дерзкий, чересчур интимный поцелуй, наполненный открытой жаждой. Это было завладение ею, как собственностью. Он втиснулся в нее всем телом, заставляя чувствовать каждый дюйм своей силы. Его язык вторгся в ее рот, словно хищник, не спрашивавший разрешения – брал то, что считал своим.

Совсем не как поцелуи Олега…

Олег был мягким. Несмелым. Останавливался, когда она отворачивала взгляд. Владислав наоборот требовал, чтобы она смотрела прямо в глаза. Отдавалась полностью.

Его руки скользнули по ее телу и остановились на груди. Ощутимо, уверенно, без тени колебания. Он сжал их сквозь тонкую ткань – не ласково, с неприкрытой властью. Как хозяин, который держит в руках свою собственность. Ее тело вздрогнуло. Не от боли, а от осознания, что он не сомневается в своем праве. Он начал ласкать вершины пальцами, заставляя их затвердеть.

Это было слишком греховно для Евы.

Каждое его прикосновение, каждое движение было резким контрастом с тем, что она знала раньше. Ее единственный опыт – с Олегом – был робким, нежным, всегда останавливался, когда она колебалась. Он проявлял большое уважение. Владислава не спрашивал. Он забирал. И при этом заставлял ее тело что-то чувствовать от этого.

Её сознание словно раскололось надвое. Одна часть отчаянно била тревогу: это неправильно, это насилие, это ломает её. Другая – судорожно цеплялась за единственную опору: ради Олега. Только ради него. И эта мысль, как заклинание, удерживала её на месте.

Владислав оторвался от её губ, но не отступил. Его дыхание обожгло кожу на шее. Он скользнул ниже, оставляя на ней влажные, горячие следы – то поцелуем, то резким, почти болезненным прикусом. Не ласково. Отмечая. Как будто стремился оставить свой знак.

– Вот так… – тихо произнёс он. Голос был мягким, почти заботливым, и от этого становился ещё страшнее. – Такой ты и должна быть. Послушной.

Ева тяжело дышала. Грудь содрогалась, щеки горели. Кожа казалась слишком чувствительной, слишком остро реагировала на каждое прикосновение. Она чувствовала его хищную одержимость. И это пугало ее. Унижало. Но и заставляло подчиняться.

– Ты даже лучше, чем я представлял, – добавил он ей шепотом на ухо. Его голос был хриплым, дрожал от возбуждения… – Такая нежная, такая мягкая… Идеальная для роли моей любовницы. Твоя чистота – твое главное преимущество. А то, что этот жалкий ублюдок ничего тебе не показал… – он хрипло рассмеялся, облизал ее шею языком, как какой-то зверь – …делает тебя еще более желанной. Я научу тебя всему. И в первую очередь как повиноваться и угождать мне.

Его пальцы скользнули по ее животу – медленно, холодно, словно раскаленное лезвие. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Она не имела права. И ему это нравилось.

– Посмотри на меня, – сказал он тихо. Не просьба – приказ.

Ева медленно подняла глаза. Это движение далось ей почти через боль. Взгляд был мутным от слёз, стыда и отвращения, но он всё равно поймал его – жадно, цепко, будто впитывал её целиком.

– Знаешь, почему я не спешу, Ева? – прошептал он, обводя пальцем линию ее ключицы, – Потому что самая большая власть – это контроль. Я могу взять тебя прямо сейчас. Но пока не стану. Настоящая победа – когда твое тело познает все, что я смогу ему предложить и захочет еще. Когда отчаяние заставит тебя упасть к моим ногам.

Он сделал шаг назад и опёрся на край кресла, не садясь. Его поза была расслабленной, почти ленивой – как у хищника, которому не нужно торопиться за добычей. Она уже никуда не денется.

– Ты стоишь передо мной сломленная, – продолжил он почти мягко, – а в глазах всё ещё тлеет упрямство. Это даже… трогательно. Но бесполезно.

Его голос звучал спокойно, без нажима. И именно это спокойствие пугало сильнее любой угрозы. Это была чистая, холодная демонстрация власти.

– Хочешь, чтобы я остановился? – он наклонил голову, изучая её, будто примерял решение. – Правда хочешь? Скажи это. Громко. Уверенно. И я уйду.

Он сделал паузу, давая этим словам осесть.

– Но через минуту я позвоню вниз. И твой Олег проживёт ещё несколько дней. Может – неделю. У тебя есть выбор, Ева. Как у каждой женщины. Вот только все твои варианты одинаково правильны… для меня.

Ева молчала. Губы дрожали, она опустила голову и сжала кулаки так, что пальцы побелели. Тишина между ними была плотной, натянутой, как жила перед разрывом. Она давила сильнее любого крика.

– Вот теперь ты начинаешь понимать, – почти мягко сказал он, поднимаясь и снова подходя ближе. – В этом доме больше нет «тебя» и «твоего». Есть только я. И то, что я позволю тебе иметь.

Он наклонился, его дыхание вновь обожгло ей шею. Она вздрогнула, не в силах скрыть реакцию.

– Скажи, что ты принадлежишь мне.

Она молчала.

– Скажи это, Ева. И я позволю тебе спрятаться под одеяло ещё на одну ночь. В безопасности. Временно.

Она стояла, сжавшаяся, маленькая, загнанная в угол. Напряжённая до боли. Но ещё не сломанная.

Тогда он выпрямился и резко взял её за подбородок, заставляя поднять взгляд.

– Повтори. Ты принадлежишь мне.

По тому, как он это произнёс, она ясно поняла: либо подчинится – либо всё случится прямо сейчас. Голос сорвался, стал почти неслышным, как шёпот среди шума:

– Я… принадлежу вам…

Он медленно разжал пальцы, отпуская её.

– Видишь, – почти ласково сказал он, и на его губах мелькнула холодная улыбка. – А ты боялась, что не сможешь.

Он сделал паузу, нарочно затягивая её страх.

– Теперь подними платье и покажи, чем я владею.

Её глаза снова наполнились ужасом. Она не двинулась с места.

– Вы… обещали дать мне ночь, – прошептала она. – Временно…

– О, какая ты умница, – усмехнулся он тихо. – Всё запоминаешь с первого раза. Именно так. Временно.

А потом добавил, уже совсем другим тоном:

– Но сначала я просто покажу тебе, что тебя ждёт.

Его пальцы коснулись края тоненького лоскутка ткани – нижнего белья, которое трудно было так назвать. Он скользнул пальцами ниже, изучая ее нежные лепестки, гладкую сердцевину, словно драгоценное произведение, принадлежащее только ему. Она вздрогнула, но не отшатнулась.

– Ты такая мягкая… такая чистая. Еще немного – и ты начнешь понимать свое новое место.

Он наклонился ближе и прошептал:

– И тебе оно понравится.

Инстинктивно она покачала головой. Едва-едва, но этого хватило, чтобы он увидел. Владислав прищурился, словно хищник, заметивший последнюю попытку добычи сбежать.

– Тебе говорили, что в первый раз бывает больно? – его голос стал почти ласковым. И именно это пугало сильнее всего.

– Да… – выдохнула она.

– Ну что ж. В твоем случае – будет больно вдвойне. Во-первых, потому что ты девушка, которая никогда не знала мужчины. А во-вторых, я не из тех, кто ласкает. Я не был создан для нежности. И мои размеры совсем немаленькие.

Его пальцы стали жестче. Они скользили по ее плоти, не проникая глубоко, но унижая самим фактом вторжения. Ева задрожала – не от возбуждения, а от дискомфорта, от горького осознания, как чужие прикосновения вторгались туда, где ее должен был касаться только один мужчина. Олег.

Внезапно Владислав немного ввел в нее палец.

Она вскрикнула. Не громко – тихо, словно задушенный плач.

Его движение остановилось, упершись в тонкую преграду. Тень улыбки коснулась его губ. Он знал, что так будет – но подтверждение собственной рукой возбуждало его еще больше.

Он медленно вышел – а потом вошел снова. Еще раз. Еще раз. Добавил второй палец.

– Прошу… не надо… – задохнулась Ева, хватаясь за его руку, пытаясь хоть как-то остановить это движение.

Но Владислав даже не остановился. Лишь слегка поднял другую руку и сильно сжал ее щеки, заставляя посмотреть в его глаза.

– Какая нежная… – прошептал он. – А ты представь, что будет, когда вместо пальцев в тебе окажется что-то большее. И оно будет тверже.

Ева сжала веки.

– Молю вас… не надо…

Он наклонился к ее уху.

– Нет, Ева. Скоро ты сама будешь меня молить. И я даже позволю. Если будешь вести себя правильно.

Он вырвал пальцы из ее тела – внезапно. Она согнулась, обхватив живот больше от страха, чем от боли. Но он уже стоял, смотрел сверху, как на сломанную игрушку.

– Запомни, что это только начало. С завтрашнего дня ты начнешь привыкать. Ко мне. И к своей новой роли.

Он направился к двери. А перед выходом добавил:

– К роли женщины, которая принадлежит не моему сыну, а мне.

И только тогда ее ноги подкосились. Она упала на пол, обхватила себя руками и наконец дала волю слезам. Они текли горячими потоками, смешиваясь с дрожью, страхом и полным непониманием: как она вообще попала в этот кошмар.

Глава 5

Солнечный свет пробивался сквозь плотные гардины, словно робкая надежда, которой у Евы вообще не было. Утро не принесло ей покоя. Она лежала неподвижно, глядя в потолок так, будто пыталась провалиться в пустоту – туда, где не существовало вчерашнего вечера, боли, унижения… и той новой себя, которую она согласилась сыграть.

Тело казалось чужим – тяжелым, налитым свинцом. Любая попытка пошевелиться отзывалась глухой, тянущей болью, не столько физической, сколько внутренней. Мысли срывались одна за другой:

Это был сон. Просто кошмар.

Я не могла…

Я бы не позволила…

Я же…

Но она позволила. И память – ясная, обжигающая – не давала спрятаться ни в иллюзии.

Внезапно Ева резко села, словно ее дернули за невидимую нить. Сердце забилось быстро, дыхание перехватило. Одно решение вспыхнуло в голове:

Она должна поговорить с Олегом. Предупредить. Умолять забрать ее, увезти куда угодно. Им ведь не нужны роскошь и деньги, чтобы быть счастливыми…

Она протянула руку к тумбочке – и замерла. Поверхность была пуста.

Бросилась к чемодану, но не нашла его. Ни одной из ее вещей, которые она привезла с собой.

Зато гардероб был заполнен: шелк, кружево, дорогие духи, откровенное белье, платья, которые она никогда бы не выбрала сама. Все идеально подобранное. И всё – не ее.

Это был костюмный шкаф роли, которую ей назначили.

Для него. Владислава.

Отец был прав, когда назвал его Дьяволом. Внутри поднялся крик, такой сильный, что на мгновение ей показалось – он прорвется наружу. Но нет. Он остался внутри, горячим комком в горле, который мешал дышать.

Когда в дверь постучали, Ева даже не успела ответить. Молодая служанка вошла сама, держа поднос.

– Завтрак, госпожа, – произнесла она спокойно, не поднимая взгляда.

Ева оцепенела. Госпожа. Это слово прозвучало как издевка. Никто в этом доме не видел в ней хозяйку. Все прекрасно знали, для чего она здесь. Знали – и молчали.

– Где мои вещи? Мой телефон? – голос её дрогнул, но в нем еще оставалась попытка сопротивления.

– Хозяин приказал убрать всё, – ответила служанка ровно, будто говорила о чем-то обыденном. – Вам не понадобится ничего, кроме того, что здесь.

– Мне нужно позвонить. Я должна…

– Это тоже приказ, – перебила та всё с той же спокойной покорностью. – Никаких звонков.

Ева молча наблюдала, как девушка ставит поднос и так же бесшумно покидает комнату, не удостоив её даже мимолётным взглядом. Когда дверь захлопнулась, тишина снова накрыла пространство плотным, удушающим куполом. Еве вдруг отчетливо стало ясно: она не гостья… и даже не невеста. Она заключена здесь, как в клетке.

Завтрак остался нетронутым. Еда пахла дорого и аппетитно, но сама мысль о пище вызывала тошноту. Ева ходила по комнате кругами, как загнанное животное, которое ищет выход там, где его нет. Сердце билось тяжело, громко, словно в груди живёт чужая, больная птица, отчаянно хлопающая крыльями.