Отец моего жениха

Прошли часы. Может, два, может, пять – она перестала ориентироваться во времени. Снова тихий стук. Дверь приоткрылась, и та же служанка вошла, держа в руках пакет и платье на вешалке. Нежный шёлк, дорогой крой – очередной костюм для её новой роли.

Служанка бережно повесила наряд, затем передала Еве белый конверт.

– Указания от хозяина, – произнесла она, всё так же не поднимая глаз.

Когда дверь закрылась, Ева разорвала конверт. Пальцы дрожали так сильно, что бумага едва не выскользнула из рук.

Внутри записка с несколько строчек.

«Сегодня вечером будет ужин в кругу семьи. Надень платье, которое я выбрал. Я познакомлю тебя с матерью твоего жениха. Будь очаровательной».

Подписи не было. Она и не требовалась.

Ева перечитала записку один раз… второй… третий. Смысл оставался прежним, но надежда с каждым прочтением будто становилась ощутимее, плотнее, реальнее.

Это же мама Олега… Ее будущая свекровь. Женщина, прожившая с Владиславом столько лет. Мысль казалась для Евы спасательным кругом. Если кто-то в этом доме и мог понимать, что он собой представляет… если кто-то в состоянии его остановить – хотя бы попытаться – это именно она.

Это был шанс.

Маленький. Хрупкий. Но шанс.

Ева понимала: она не имеет права рассказать правду Олегу. Это поставило бы его под прямую угрозу. Владислав не бросал слов на ветер. Каждая угроза, которую он озвучил, могла стать реальностью. И если Ева откроет правду, то не спасёт себя, убьёт его.

Но его мама…

Ольга могла вмешаться. Помочь. Когда увидит в ней жертву, которую нужно немедленно вывести из этого дома. Может быть, она все еще имела власть. Может быть, её слова могли пробить броню Владислава там, где сопротивление Евы только разжигало его жестокость.

Но едва в голове возникла эта надежда, образ Владислава снова всплыл – его лицо, тень от улыбки, хищный взгляд.

Монстр.

Но не просто монстр.

Монстр, который презирает собственного сына.

«Он не мой сын. Ублюдок. Плод измены».

Сердце Евы сжалось. Если это правда… если Олег узнает… Это сломает его. Он жил ради отцовского признания. Всю жизнь пытался быть достойным. Равнялся на него. Стремился доказать, что заслуживает. И не понимал, почему тот всегда был холодным, далеким, молчаливым. А теперь – узнает, что весь этот путь был построен на лжи. Что для Владислава он – никто. Эта правда сокрушит его мир, стерев с лица земли последнюю веру в себя.

А Владислав… неужели он действительно способен на убийство?

Ева закрыла глаза. Перед ней предстало его лицо. Эти ледяно-спокойные глаза. Тон голоса, в котором не было ни тени колебания. Его осанка – спокойная, уверенная, словно он имел право решать чужие судьбы.

Да. Он может.

Он уже придумал безумный, отвратительный план. Он хотел заставить ее родить ребенка. Его ребенка. А всему миру показать красивую картинку: беременность невесты его сына.

И самое страшное…

Она согласилась.

Ева снова зажмурилась. Внутри всё скрутилось в мучительный узел. Отвращение к себе пульсировало в горле, не давая дышать.

Как? Как она могла? Но ответ пришел мгновенно.

Ради Олега.

Ради единственного человека, которого она любит.

Её взгляд упал на платье, висящее рядом. Молочный цвет. Идеальный крой. Красивое – до жестокости. Пальцы скользнули по мягкой ткани, и в этот момент она впервые за весь день смогла выдохнуть.

Она еще не сдалась. У нее еще есть шанс. Она должна выдержать, чтобы вырваться из этого ада.

Вечером черный автомобиль вывез ее за территорию имения Ларисы и повез в неизвестном направлении. Она сидела, прижавшись к окну, держа дрожащие руки сложенными на коленях. Салон был мягкий, новый, с приглушенным запахом кожи и духов, который уже начал ассоциироваться с Владиславом – холодный, пряный, немного раздражающий.

Когда машина медленно въехала через огромные кованые ворота и остановилась у входа в величественный особняк, Ева непроизвольно вздрогнула.

Дверцу открыл не водитель.

Прежде чем она успела опомниться, рядом уже стоял он.

Владислав.

На лице – улыбка. Та самая, от которой у нее стыла кровь. Бдительная, хищная, уверенная. Он подал руку, и Ева, поколебавшись, вложила в неё свою. Но едва их пальцы соприкоснулись, Владислав резко потянул её ближе. Она не успела ни вдохнуть, ни отшатнуться. Его ладонь легла ей на затылок, и он поцеловал её – прямо в губы.

Не мимолётно.

Не «по-семейному».

Этот поцелуй был собственническим и намеренным. Горячие губы плотно прижались к её, чуть шершавые от щетины, с привкусом дорогого коньяка и сигарет. Его язык без церемоний скользнул внутрь, пробуя, исследуя, подчиняя. Одна его рука легла ей на талию, пальцы впились в ткань платья так, что она почувствовала каждый сустав; вторая – на затылок, фиксируя голову, не давая отстраниться ни на миллиметр. Он целовал её медленно, уверенно, будто имел на это полное право, будто она уже давно принадлежала ему.

Ее тело сжалось. От ужаса, стыда и унижения. Она замерла, не двигаясь, хотя больше всего желала вырваться из его рук. Мозг отказывался принять этот момент как реальный. Когда он отпустил ее, она сделала шаг назад, едва не споткнувшись о собственные ноги. Сердце билось дико, в висках – шум. Ее глаза метнулись по двору, потом к окнам. А вдруг кто-то увидел? Слуги или… Олег?

Владислав всё это заметил – и улыбнулся шире, словно наслаждался её реакцией.

– Расслабься, – не попросил, а приказал он. – К проявлениям моего желания придётся привыкнуть. Я не собираюсь прятаться в собственном доме.

Он чуть наклонился, понизив голос:

– Но сейчас нас никто не видел. Всё под контролем.

Ева всё же вырвала руку и поспешила отойти на несколько шагов, делая вид, что внимательно рассматривает дом. Поместье было другим – большим, строгим, старинным. Каменная кладка, медные крыши, колонны у парадного входа. Дом словно дышал своей историей, тяжёлой и величественной.

– Нравится? – спросил Владислав, подойдя ближе. Его голос стал мягким, почти домашним.

Как будто она была его любимой женщиной… и он ждал её восторга.

– Да… очень, – тихо ответила она, не отводя взгляда от фасада.

– Это наш родовой дом. Скоро ты будешь жить здесь. И растить нашего ребёнка, – добавил он буднично, словно говорил о выборе занавесок.

У Евы внутри всё перевернулось. Тошнота поднялась к горлу, но она успела выдавить слабую улыбку – хоть что-то, лишь бы он не прочёл правду по её лицу.

– Красивый… очень уютный, – соврала она.

– И надёжный, – уточнил он. – Здесь никто не помешает тебе быть той, кем я хочу тебя видеть.

Он коснулся её спины – лёгкое, но властное направление вперёд. Ева подчинилась. Они прошли через огромный холл, где каждая деталь, каждый светильник говорил о богатстве и безупречном вкусе. Затем – в столовую.

И тут Ева увидела её.

В центре комнаты, возле накрытого стола, стояла инвалидная коляска. В ней – женщина. Стройная, элегантная, с гордо приподнятой головой. Ее кожа была бледной, но ровной, ухоженной; волосы окрашены в каштановый цвет, выведены в безупречную прическу. Одетая темное, изысканное платье, тонкий шелк окутывал ее фигуру с той самой педантичностью, с которой женщина, очевидно, привыкла держать себя в руках всю жизнь.

Лицо – заострённое, волевое. Красота сохранялась, хоть и стала более жёсткой, аристократичной. Это была женщина, к которой мужчины привыкли оглядываться. И даже теперь, лишённая возможности ходить, она всё равно излучала силу и особую харизму – ту, что заставляет окружающих держать спину ровнее.

Тонкие руки Ольги лежали на коленях, пальцы были переплетены в замкнутый, почти упрямый жест. Но главным были её глаза. Живые. Острые, словно тонкие лезвия, спрятанные под спокойной маской. Когда она взглянула на Еву, в этом взгляде мелькнуло напряжение – короткая, точная оценка. Взгляд, по которому она изучала ее и делала выводы.

Но ненависть была направлена не на Еву.

Взгляд Ольги, едва задержавшись на девушке, тут же впился во Владислава. Ледяной. Презрительный. Такой взгляд бывает только у человека, который много лет живёт рядом с врагом, которого ненавидит до дрожи, но не может уничтожить. Который каждое утро просыпается и представляет его конец – и только это даёт силы жить дальше.

Эта женщина в коляске была далека от слабости. Её тело было приковано, но дух оставался прямым, как сталь.

– Жена, я рад, что ты присоединилась к нам, – произнёс Владислав, не скрывая издевательской усмешки.

Ольга медленно повернула голову в его сторону. Ни страха. Ни попытки угодить. Только глубокая, усталая, выстраданная ненависть – та, что не выгорает, а наоборот, становится холоднее, тяжелее, острее с каждым годом.

– Ты не оставил мне выбора, – сказала она ровно. – Мои слова давно ничего не значат. Слуги больше не обращают внимания на мои просьбы. Они слушают только тебя.

Ева застыла. Слушала, словно боялась пропустить хоть одно слово. Она до сих пор не могла свыкнуться с тем, что в этой роскошной, почти театрально красивой комнате царило напряжение, от которого хотелось отступить к стене. Казалось, что одно неверное слово могло вспыхнуть, как искра, и разнести всё в прах.

Но больше всего её тревожило другое.

Она оглянулась – искала взглядом Олега. Странно, что его до сих пор не было. Разве он не должен быть здесь? Её глаза осторожно скользили по комнате, цепляясь за каждую деталь, надеясь увидеть знакомую фигуру. Но никого. Только Владислав и Ольга.

И тогда её взгляд упал на стол.

Три прибора.

Один прибор – для Владислава.

Другой – для Ольги.

И последний – для неё.

Три. Не четыре.

Сердце Евы болезненно сжалось. Это было как мгновение, когда правда уже стоит перед тобой, но ты еще пытаешься от неё отвернуться. В горле подступил тугой ком.

Олег не придёт.

Она отступила на шаг – непроизвольно, будто тело само пыталось уйти из этой комнаты. Но остановилась. В груди что-то сжалось, словно тугая пружина. И память услужливо подсунула ей вчерашние слова Владислава: «Я отправил его в командировку».

Теперь, после угроз, она боялась подумать дальше.

Вдруг эта «командировка» станет последней?

Владислав подошёл ближе и легко коснулся её спины – будто поддерживая. Но её тело замерло от этого прикосновения, словно от разряда тока.

– Прошу, проходи, дорогая моя, – произнёс он с той липкой любезностью, от которой по коже пробегали мурашки.

Ольга не сводила с Евы глаз. В её взгляде смешались удивление, тревога и напряжённое неверие. Она медленно нахмурилась, пыталась вспомнить… и вдруг в её взгляде мелькнуло узнавание.

– Ева?.. – её голос был тихим, хрипловатым, но живым. – Ты? Что ты здесь делаешь?

В этой короткой фразе было всё: узнавание, искреннее смятение… и тревожное понимание.

Она знала эту девушку. Помнила её лицо – то самое, которое Олег показывал ей на телефоне, едва скрывая гордость. Помнила, как он говорил о ней, как теплеет его голос при имени «Ева».

И теперь эта девушка стояла здесь. В этом доме.

Рядом с Владиславом.

А Владислав лишь тихо рассмеялся. Густо, низко. В этом смехе было холодное наслаждение хищника, который собирается показать свою добычу.

– Я привёл будущую невестку, – сказал он.

Не скрываясь, он провёл рукой по талии Евы. Медленно. Уверенно. Так не прикасаются к будущей невестке сына – так прикасаются к женщине, которую считают собственностью.

Глаза Ольги широко раскрылись.

Она резко перевела взгляд с побледневшей Евы на его руку. Её тонкие пальцы сжались, словно она пыталась удержать в себе поднимающийся шторм.

– Владислав… – её голос прозвучал как тихое, но твёрдое предупреждение. – Что ты задумал?

Он лишь улыбнулся. Почти ласково – но в глазах вспыхнуло темное, опасное удовольствие.

– Я? Всего лишь знакомлю вас, – произнёс он с непринужденной легкостью. – Будущая мать нашего внука должна стать частью нашей дружной семьи. Разве не так?

Ольга побледнела.

– Ты… с ума сошёл? – прошипела она, и голос дал трещину. – Она невеста твоего сына!

– Сына? – Владислав коротко рассмеялся, не убирая руки с талии Евы. – Я уже говорил, что он мне никто. А вот эта девушка – подарок судьбы. Возможно, единственное стоящее, что он когда-либо сделал.

Ева молчала, словно окаменев. Перед ней разворачивалась сцена, которая выглядела почти нереальной: женщина в инвалидном кресле – сильная, гордая, со стальным взглядом. Муж – хищник, который не скрывает своей власти. И она – маленькая тень между двумя силами, без права выбора и пути к спасению.

Глаза Ольги снова нашли её лицо. Теперь в них не было подозрения – только глубокая боль и быстро растущее понимание.

– Ева, дорогая… – тихо сказала она, едва слышно. – Что он тебе сделал?

– Я? – подхватил Владислав, растягивая слова с издевательским сладким тоном. – Вчера твой сын привёл её ко мне и сообщил, что они подали заявление. Ева покинула родительский дом ради него. Я дал своё благословение. И назначил дату свадьбы. Через две недели. Всё серьёзно.

Он чуть крепче притянул Еву к себе и, словно демонстрируя власть, тыльной стороной ладони медленно провёл по её щеке. Касание было не лаской – пробой почвы, словно он примерял её к себе.

– Это счастье, – продолжил он мягко, почти расслабленно. – Иметь такую красивую, молодую, плодовитую невестку. Она подарит нам отличного внука.

Ева сжалась под его рукой. Её щеки вспыхнули горячим стыдом. То, что он говорил это вслух, перед матерью мужчины, которого она любит, казалось кощунством. Она опустила взгляд в пол, стараясь скрыть дрожь.

Но где-то глубоко внутри, среди страха и унижения, теплилась слабая надежда:

Ольга поймёт. Ольга вмешается. Ольга защитит.

Однако женщина смотрела не на Владислава. Она смотрела только на Еву. Пристально. Долго. Её взгляд сузился, стал острым, словно разрезал тишину. В нем повис не озвученный вопрос.

Вопрос, на которой у Евы не было сил ответить.

– Владислав, прошу тебя… – начала Ольга медленно, удерживая голос от дрожи. – Что бы ты ни задумал – подумай о репутации. О нашем статусе. Если между ними что-то произошло, её отец уже в курсе. Скоро все узнают о поданном заявлении. Ты не можешь…

– Не могу что? – он прищурился, будто смакуя каждое слово. На лице появилась играющая тень – так кот смотрит на мышь, которая решила возразить.

Он наслаждался моментом. Ева – будущая жена сына, которого он давно перестал считать сыном – будет идеальным инструментом его мести. А Ольга… Ольга станет свидетелем его триумфа. Он хотел смотреть, как она ломается. Как рушится всё, ради чего она ещё держится за свою жизнь.

– Забавно, – сказал он, не отводя взгляда от Евы. – Вдруг ты воспылала рвением хранительницы морали. Ты опять вошла роль «госпожи Новицкой». Теперь тебя волнуют приличия… достоинство… статус. Но тебе не кажется, что ты немного опоздала?

Ольга вцепилась тонкими пальцами в подлокотники кресла. Суставы побелели. В её глазах горело не раскаяние – ярость, почти животная.

– Смотри внимательнее, – произнёс он тихо, кивая в сторону Евы. – Это лицо твоего поражения.

И он подвёл Еву к столу. Медленно. Властно. Как будто представлял трофей.

– Садись, – сказал коротко.

Ева опустилась на стул, будто её тело действовало само по себе. Владислав встал позади неё, так близко, что она слышала его дыхание у собственного уха. Чувствовала тепло его тела. Давление его взгляда.

– Думаешь, я не осмелюсь? Потому что она здесь? – прошептал он ей в ухо, и холод пробежал по её позвоночнику.

Она не двигалась. Она пыталась удержать хоть каплю контроля. Не показать страха. Не показать, что готова рухнуть.

Но он наклонился ближе… и резко прикусил её мочку уха.

Ева вздрогнула. Слёзы мгновенно выступили в глазах. Стыд, унижение, страх – всё вспыхнуло разом, словно кожу обожгло изнутри. Она не решалась посмотреть на Ольгу. Не могла.

Руки Владислава опустились на её плечи – сначала мягко, потом сильнее. Он сжал их, будто хотел подмять её под себя, заставить согнуться, почувствовать маленькой.

Именно в этот момент Ольга сорвалась:

– Что ты делаешь?!

Её голос потрескался от всей смеси эмоций – отчаяния, гнева, отвращения.

Владислав с триумфом улыбнулся.

– Демонстрирую тебе, жена, – произнёс он с отвратительной, почти бархатной нежностью, – мою новую любовницу.

Его руки грубо скользнули вниз, сжимая грудь Евы сквозь тончайшую ткань платья, будто он демонстративно показывал: смотрите, что принадлежит мне.

– А также мать моего будущего ребёнка.

У Евы перехватило дыхание. Она сидела, словно парализованная – будто чужое тело удерживало её в кресле. Её мир сузился до двух точек: его рук и голоса.

Ольга молчала секунду. Только секунду. А затем её лицо исказилось – болью, яростью, чем-то таким глубоко человеческим, что у Евы защемило сердце.

Она открыла рот – сначала вышел только воздух. Ни звука. Потом, дрожащим шёпотом, сорвалось:

– Ты… зверь…

Владислав улыбнулся, не скрывая наслаждения. Теперь он играл в полную силу. Теперь он разрывал их обоих – мать и сына – через неё.

– Ты… не посмел… – Ольга дрожала вся; кожа на костяшках побелела от напряжения, руки вцепились в подлокотники коляски.

– Посмел, – тихо, торжествующе ответил он. – И посмею ещё. Не раз.

Он обнял Еву за шею – жест, похожий на объятие, но по сути – захват. Как будто он держал тонкую трепещущую птицу, которую мог раздавить одним движением. Его губы опустились на её шею – медленно, хищно, с тем намеренным давлением, которое не оставляет сомнений: это клеймо.

Ева вздрогнула и сжалась, будто холод прошёл по позвоночнику.

– Что скажешь ему? – прошептал Владислав, чуть слышно, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание. – Что его возлюбленная отдала свою девственность его… отцу?

Он усмехнулся, и Ева почувствовала движение его дыхания у основания шеи.

– Что пока он мечтает о первой брачной ночи, я забираю всё, что захочу?

Его рука скользнула ниже, медленно, нагло, будто ставя свою метку на её теле, и Ева едва удержалась от того, чтобы не отшатнуться.

А потом его голос изменился. Смягчился, стал ледяным, почти ласковым:

– Или, может, ты наконец скажешь ему правду, Ольга? – он наклонился чуть вперёд. – Скажешь, что я вообще не его отец?

Ольга резко повернула голову. Её глаза распахнулись шире, чем позволяла привычная маска хладнокровия. В них вспыхнули паника и гнев одновременно – как будто удар пришёлся прямо в грудь. На секунду она даже забыла, как дышать.

Всего несколько слов – и мир, который она годами удерживала на тонкой грани, начал рушиться.

Эта тайна была не просто позором. Она была щитом. Единственным. Хрупким, но жизненно важным. Пока все считали, что Олег – настоящий Новицкого, законный наследник, у её сына был шанс. Владислав мог его презирать, игнорировать, унижать – но не мог публично отказаться. Не мог признать измену жены. Это бы разрушило его собственный образ, его власть, его тщательно выстроенную репутацию.

Поэтому Олег оставался под его фамилией. Под его крышей. Под хоть какой-то защитой. Даже под ненавистью – но живой, в безопасности, частью империи, которую однажды мог унаследовать.

Расстаться с Ольгой Владислав тоже не мог. Не из любви – это чувство между ними умерло давно, если вообще существовало. А из-за обстоятельств. Она слишком много знала. Она – его единственный якорь для общества, «первая леди» семейной империи. Ослабленная болезнью, прикованная к креслу, но всё ещё значимая. Всё ещё важная фигура на шахматной доске.

А главное – она больше не могла подарить ему наследника. Дом не мог принять другую женщину. Ребёнка извне. Это был бы конец – разрушение образа идеального брака, конец легенды о семье Новицких. Это убило бы то, к чему он так яростно стремился.

И поэтому её слабость – беспомощное тело – была одновременно и его цепью. И её оружием.

Все эти годы она жила по принципу тишины. Ложь не ради себя – ради сына. Ради его будущего. Ради его права остаться Новицким. Каждая улыбка на публике, каждое слово в интервью, каждое молчание – тщательно продуманная стратегия. Она ходила по канату, натянутому над пропастью, и держалась только за эту тайну.

И вот сейчас – всего одна фраза Владислава, брошенная почти лениво, при свидетеле, при девушке, которую Олег любит… и весь её мир треснул.

Ольга понимала: сейчас рушится не просто её надежда. Сейчас рушится судьба её сына. Если правда выйдет наружу – это будет не удар, а казнь.

Имя Новицкий означало власть, статус, неприкосновенность. А без него…

Олег станет никем. Лишним. Удобной жертвой. Следующей целью.

– Ты… сказал это… при ней?! – её голос сорвался, дрогнул. – Ты… ты болен! Она… она не должна была знать!

– Но теперь знает, – спокойно, почти удовлетворённо произнёс Владислав, выпрямляясь. – И, как видишь, еще здесь. Не побежала рассказывать любимому эту новость. Ой, хотя у нее еще не было возможности. Твой сынок в командировке, а у нее нет телефона.

Ольга уставилась на Еву. Ее взгляд пылал от невысказанных вопросов, боли и – чего Ева не ожидала – сожаления. Но не к ней. К Олегу. К своему единственному сыну, которому она хранила эту ложь всю жизнь.

– Ты… не скажешь ему, – прошептала она, вцепившись пальцами в подлокотники. – Об этом… обо всем.

– Это зависит не от меня, – лениво перебил Владислав. – Она теперь – центр всей этой истории. Только она решает, что останется тайной, а что станет… трагедией.

Он прошелся по комнате медленно, остановившись у стола. Взял бокал и налил вина. Красное, как кровь.

Он прошёлся вдоль стола – медленно, неторопливо, как будто наслаждаясь каждым шагом. Взял бокал, налил вина. Красного. Тягучего. Почти как кровь.

– Но знаешь, я не переживаю, – сказал он, поднося бокал к губам. – Ева умная девушка. Она прекрасно понимает, что может потерять.

Он посмотрел на неё. Долго. Прямо. Тяжёлым, ледяным взглядом, от которого невозможно было отвести глаза.

Словно гвоздь вбивался ей под кожу.

– Не так ли, Ева?

Ева молчала. Она чувствовала, как челюсти сводит от напряжения. Ее ладони дрожали, скрытые в складках платья. В голове шумело. Эта ложь, которая сплела всю их жизнь в тугой узел, очень дорого ей стоила. Хотя она совсем не была к ней причастна.

Но Владислав ждал. И Ольга – тоже. Они хотели ее ответа.

– Да… – выдохнула Ева, едва различимо. – Я… знаю.

И после этих слов в комнате воцарилась тишина.

Тяжёлая. Тягучая.

Тишина перед обвалом, который неизбежно грянет.

Глава 6

Слуги появились так, будто все это время стояли за дверью, выжидая точный момент. Один за другим они вкатили сервировочный столик на колесах, накрытый безупречно выглаженной белой скатертью, расставили серебряные подносы с запечённым мясом, овощами, хрустальными соусниками. Воздух мгновенно наполнился запахами сливочного масла, чеснока и дорогих специй – густыми, тягучими, неуместными на фоне происходящего.

Ольга даже не моргнула. Лишь холодно кивнула ближайшей служанке:

– Отвезите меня в мою комнату. Немедленно.

Служанка уже взялась за ручки коляски, но Владислав произнёс спокойно – почти мягко, с ленивой уверенностью человека, чьё слово здесь закон:

– Оставь её. Мы ведь даже не начали ужин.

Руки служанки замерли. Она посмотрела на Ольгу, затем – на хозяина. Несколько секунд в комнате висела гнетущая пауза. Потом девушка медленно выпрямилась, отпустила ручки и, не сказав ни слова, отступила назад, словно сцена, только что разыгравшаяся, вовсе не существовала.

– Это семейный ужин, – добавил Владислав, неторопливо оглядывая стол, – и все должны присутствовать. До самого конца.

Ольга сжала челюсти. Мышцы на лице дрогнули, и через мгновение выдержка дала трещину. Она резко дернула плечом и заговорила дрожащим, надломленным голосом:

– Я сказала… отвезите меня в мою комнату! Мне плохо!

Крик прозвучал резко, почти выстрелом – высоким, наполненным отчаянием. Она начала судорожно втягивать воздух, будто он внезапно перестал доходить до лёгких, пальцы с силой впились в подлокотники коляски, так что побелели костяшки. Грудь тяжело вздымалась, глаза блестели – от слёз и ярости, которые она больше не могла сдерживать.

Но Владислав… рассмеялся.

Не громко. Не резко. С тем особым, спокойным удовольствием человека, который ясно видит: контроль не ускользает – наоборот, становится абсолютным.

– Правда? – он слегка приподнял бровь, и в уголках губ мелькнула почти незаметная улыбка.

Он наклонился вперёд, опираясь на спинку стула, и добавил тихо, но так, что смысл слов резанул сильнее крика:

– Хочешь, я вызову врача?

Может, тебе снова нужен успокоительный укол… как в прошлый раз?