Попаданка на службе Российской империи-1: Перевёртыш

Заходя, воспитанницы коротко приседали перед хозяйкой пансиона и устремлялись к своему месту. Одна рефлекторно ускорила шаг, и госпожа Хладова коротко кашлянула. От испуга девушка споткнулась на ровном полу и едва не упала. Под сочувственными взглядами остальных она сумела выправиться, выпрямить спину и нарочито спокойно добраться до стола.

Следом за ней шла Ольга, я была последней. Отвлёкшись на разглядывание помещения и воспитанниц пансиона, я прошла мимо источавшей холод Хладовой. Что нужно поприветствовать её коротким реверансом (или как он там называется?), я сообразила, уже подходя к столу.

Мне досталось место с краю. Покосившись на своих товарок, я встала вдоль невидимой глазу линии.

Едва все девушки заняли места, мама Холод начала обход. К счастью, или наоборот, на мою беду, двинулась она с другого края, и я снова оказалась последней.

Я заметила, как дружно, единым движением, словно роботы, все вытянули руки ладонями вверх. С секундной задержкой я сделала то же самое.

В столовой воцарилась напряжённая тишина. Казалось, я слышу, как взволнованно стучат сердца. Все ждали неприятностей. Запах надвигающейся беды разливался в воздухе.

Не выдержав напряжения и желая понять, что там происходит, я обернулась. Хладова будто только и ждала, когда я допущу эту оплошность. На одно бесконечно долгое мгновение мы с ней встретились взглядами. На лице хозяйки пансиона отразилось торжество.

Я поняла, что Ольга была права. Как бы я ни старалась вести себя идеально, мама Холод нашла бы причину для наказания. А не нашла, так выдумала б её.

Ну что ж, порка так порка, вряд ли она страшнее химиотерапии.

Когда Хладова перешла на мой ряд, я скосила глаза. Она проверяла руки девушек на чистоту. Сначала внутреннюю сторону ладоней, затем тыльную. Одну заставила наклонить голову и дёрнула за волосы.

– Убрать беспорядок! – прошипела мама Холод.

– Да, госпожа Хладова, – едва слышно пробормотала девушка.

– Три удара и один балл, – продолжала хозяйка пансиона.

– Да, госпожа Хладова, – на этот раз я с трудом разобрала ответ воспитанницы.

Девушка вытянула руки вперёд и получила три хлёстких удара стеком по раскрытым ладоням. Чтобы не застонать, она закусила губу. Интересно, меня ждёт такое же наказание или мама Холод придумает что похуже?

Когда она отходила от девушки, та непроизвольно выдыхала. Я заметила, что и сама напряглась, задержав дыхание, когда очередь дошла до меня.

Госпожа Хладова брезгливо глянула на мои ладони. С переворачиванием рук я замешкалась, всего на долю секунды, но успела получить хлёсткий удар. Не в полную силу, так напоминание, что нужно следовать установленному ритму. И всё равно кожу в месте соприкосновения со стеком опалило жаром. Опустив взгляд, я наблюдала, как проявляется красная полоса.

Мама Холод дёрнула меня за косу, гораздо сильнее, чем было необходимо, чтобы обратить внимание на неправильную причёску. Используя её как рычаг, хозяйка пансиона заставляла меня поворачивать голову, осмотрела одно ухо, затем второе, шею спереди и сзади.

Потом зацепила платье длинным, похожим на крючок, пальцем и рванула к себе с такой силой, что я по инерции сделала шаг к ней. Затрещали нити, удерживающие пуговки на спине.

– Беспорядок на голове, неуставное платье, неумение держать строй, – перечисляла она мои грехи. – Восемь ударов и десять штрафных баллов.

Последние слова заставили некоторых из воспитанниц ахнуть.

– А ну тихо! – взвилась мама Холод. – Или хотите разделить с ней наказание розгами?!

В столовой воцарилась тишина, такая гулкая, что я услышала, как в кухне капает вода, ритмично ударяясь о каменный пол.

– Руки! – прорычала госпожа Хладова и, не дождавшись мгновенного исполнения, ударила меня стеком по щеке.

Лицо словно разрезало пополам, я непроизвольно коснулась кожи и проверила пальцы. К моему удивлению, крови не было.

– Вытяни руки перед собой, – медленно, едва не по слогам произнесла хозяйка пансиона, с угрозой добавляя: – Разумеется, если не хочешь получить двадцать баллов в первый же день пребывания здесь.

Во мне шла внутренняя борьба. Первой реакцией было выхватить стек и избить им маму Холод, чтобы старая душегубка на своей шкуре ощутила, каково это. Но затем мне в голову пришло, что меня испытывают. Тот род деятельности, к которому Винокуров меня готовит, предполагает любые неожиданности. Кто знает, что может ждать меня впереди.

Методы Хладовой болезненны, унизительны, но не смертельны. Я смогу выдержать это испытание. А если мама Холод намерена сломать мой дух, то она сильно просчиталась с выбором жертвы. Со мной подобное ей не удастся.

Я начала жизнь заново вовсе не для того, чтобы позволить старой карге, завидующей и потому ненавидящей юных девушек, заставить меня умолять её о пощаде.

Пусть делает, что пожелает, я выдержу. Заодно узнаю свой болевой порог.

Я вытянула руки перед собой, с улыбкой посмотрела на Хладову и милостиво разрешила:

– Можете приступать.

Глава 7

Её лицо побелело от гнева, затем на щеках проступили алые пятна. Прежде ни одна из девушек не смела так с ней разговаривать. Однако опешила она лишь на мгновение, в следующее – мои ладони обжёг удар. Я стиснула зубы, чтобы не застонать. Это уже не было предупреждением, директриса желала причинить мне боль.

Увидев выражение моего лица, Хладова растянула в улыбке тонкие губы. Я угадала, делая больно девушкам, она испытывала наслаждение.

Второй удар пришёлся выше – по запястьям, где кожа нежнее и чувствительнее. И повтор по этому же месту. Я задержала дыхание, напряглась изо всех сил, чтобы слёзы не брызнули из глаз. Эта гадина только и желает их увидеть.

Она хочет сломить меня, но у неё не выйдет. Я решила это, считая про себя удары. Вот уже половина, осталось вытерпеть ровно столько же.

Последние вышли особенно хлёсткими. Я слышала, как свистит стек, рассекая воздух. Но упрямо не произнесла ни звука. И почувствовала себя победительницей, когда мама Холод отошла от меня с разочарованным выражением на лице.

– Завтрак, – объявила она, отходя к стене, чтобы наблюдать сразу за всеми.

Девушки начали рассаживаться за столом, стараясь приподнимать стулья, чтобы они двигались бесшумно. Мои ладони жгло огнём, и я даже не пыталась следовать их примеру. В тишине ножки оглушающе громко проехали по доскам пола. Я знала, что мама Холод смотрит на меня, все смотрели, но сделала вид, что ничего особенного не происходит.

– Два балла Александре за неумение блюсти тишину, – ровным голосом произнесла директриса.

Тварь! Будто не знала, что после её наказания я ложку с трудом удержу, не то что стул.

Я подняла голову и встретилась со взглядом мамы Холод. Она смотрела испытующе, ждала моей реакции.

– Да, госпожа Хладова, – ответила я, как прежде другая воспитанница, получившая штрафные баллы, а затем сквозь силу улыбнулась.

Пусть не думает, что так просто сумела сломить меня.

В столовую вошли две служанки – среднего возраста, обе в теле, с въевшейся в морщины усталостью. Одна катила стол-разноску с большой кастрюлей и стопкой мисок, вторая несла поварёшку. Они поочерёдно обходили воспитанниц. Каша с неприятным звуком шлёпалась на тарелку, иногда брызгая на стол и платья девушек.

Наконец очередь дошла до меня. Служанка наполнила миску, бросила сверху маленький кусочек сливочного масла и поставила передо мной.

Я с трудом взяла ложку, отыскав не покрасневшее место на правой ладони и уперев в него черенок. Каша оказалась овсяной, похожей на густой серый кисель и совершенно пресной на вкус. Я спокойно, без тени отвращения на лице, съела всё, что лежало в моей миске. И запила остывшим травяным чаем, который принесли через несколько минут после каши.

Сытости я не почувствовала, уверена, как и остальные девушки. Хоть бы на кусок хлеба расщедрились. Другие воспитанницы, завершив завтрак, поднимались из-за стола и уносили с собой миски. Я поняла, что больше ничего не светит, и последовала их примеру.

– Идём, – коснулась моего плеча Ольга, – у нас полчаса до начала занятий. Тебе нужно переодеться и привести в порядок руки.

– Спасибо, что помогаешь мне.

Мои ладони действительно выглядели жалко, на них вспухли красные полосы, которые сильно жгло.

Соседка отвела меня в умывальню. Мы проходили через холл с портретами, и я спросила:

– Как зовут жену Николая I?

– Кого? – не поняла Ольга.

Я кивнула на императорскую чету.

– Царя нашего сразу узнала, а имя супруги запамятовала.

– Государя императора Российского зовут Александр Павлович Романов, императрицу – Елизавета Алексеевна, – соседка изумлённо смотрела на меня. – Неужели можно этого не знать?

Я пожала плечами. Ну подумаешь, перепутала. Этих Романовых столько было, всех не упомнишь. Значит, сейчас на троне – Александр. Я постаралась запомнить его лицо и супруги тоже, вдруг пригодится.

В умывальной Ольга полила мне на руки холодной водой из бочки. Рубцы стало печь чуть меньше.

– Зря ты разозлила маму Холод, – посетовала соседка. – Она не любит, когда ей противостоят. Хотя это было очень смело. Сегодня ты завоевала уважение многих девочек, только вот от наказания это тебя не спасёт.

– То есть это ещё не наказание? – поразилась я.

Хладова – настоящая садистка.

– Она всегда так с новенькими?

– Только если пытаются дать отпор, – вздохнула Ольга. – Таким тяжко приходится. Но долго никто не продержался, Хладова ломает всех без исключения.

– Посмотрим, как у неё выйдет со мной, – зло прошипела я, потому что израненные ладони окатила очередная порция холодной воды.

– Лучше отступись.

– Ни за что, этой злобной гадине не выйдет меня сломать! – пообещала я, наполненная решимостью сдержать слово.

Ольга не стала спорить, только вздохнула. Может, думала, что я бравирую, может, сомневалась, что сумею.

Мокрое полотенце уже убрали, пришлось сушить руки на весу. Вытирать о жёсткую ткань платья было бы слишком болезненно.

Соседка привела меня к двери, как обычно, без таблички.

– Постучи, подожди разрешения и тогда заходи, – наставляла она. – Швею зовут госпожа Тюнина. Будь с ней предельно вежлива, если не хочешь, чтобы платье жало или булавка в шве «случайно» осталась.

– Какие же милые люди здесь работают, – съязвила я, прежде чем постучать в дверь.

Тюнина оказалась женщиной лет сорока с длинным носом и собранными в пучок волосами. Она окинула меня цепким взглядом, не упуская из виду ни мои ладони, неестественно отставленные в стороны, ни напряжённое выражение лица.

– Зайди и закрой за собой дверь, – велела она.

Я послушалась. Помещение, которое занимала швея пансиона, было небольшим, но очень светлым. Несколько шкафов, деревянный прадедушка манекена, стол с рулонами тканей.

За те десять минут, что я находилась внутри, Тюнина бросала мне короткие, рубленые фразы, словно экономила слова или старалась до минимума сократить общение с новенькой.

– Подними руки. Вытяни в стороны. Опусти.

Она сняла с меня мерки и, хмыкнув, направилась к одному из шкафов. Едва взглянув, вытащила из недр платье и сунула мне.

– Примерь.

– Вы не могли бы помочь мне расстегнуть пуговицы? – спросила я.

– Нет, – бросила она без объяснений.

Я не стала спорить. С трудом преодолевая сопротивление жёсткой, нетянущейся ткани, завела руки за спину. Это было проблематично и со здоровыми ладонями, а сейчас практически неосуществимо.

Я взяла форменное платье и двинулась к двери. Ольга ждёт меня в коридоре, попрошу её помочь и переоденусь в умывалке.

– Куда? – поинтересовалась Тюнина.

– Пойду переодеться.

– Переодевайся здесь, мне же надо подогнать размер, – выдала она удивительно длинное предложение, которое никак не объясняло, каким образом мне избавиться от старого платья.

И тут на столе я заметила скальпель. Устав от этой ситуации и порядков в пансионе, раздражённая равнодушием или агрессивностью работников, я подошла к столу, схватила скальпель и разрезала своё платье от ворота до подола. Хорошую вещь, тёплую и качественно сшитую, было жаль, но другого выхода я не нашла.

Госпожа Тюнина бросила на меня спокойный взгляд и ровным голосом произнесла:

– Три штрафных балла.

– Да за что?! – изумилась я.

– Я не давала позволения брать мои вещи, – ответила она, глядя мне в лицо.

Ну и место выбрал товарищ Винокуров!

Стянув разрезанное платье, я надела форменное. Оно оказалось впору. Несмотря на гадкий характер, Тюнина являлась мастером своего дела. Но говорить ей это я, разумеется, не собиралась. Слишком много чести. Просто стояла, ожидая, когда она оценит и скажет, что дальше.

В её взгляде вспыхнуло удовлетворение. Она поднялась и достала из другого шкафа три фартука – два тёмно-серых и один белый.

– За вторым платьем придёшь через неделю, – бросила швея и вернулась к своему занятию, больше не обращая на меня внимания.

Я подобрала разрезанное платье и вышла в коридор, где меня поджидала взволнованная Ольга.

– Долго ты, я уже начала переживать. Как прошло? – она говорила и одновременно окидывала меня взглядом. – Повезло, у неё нашлось платье по твоим меркам.

– Ну и штучки у вас тут работают, – я пропустила её слова мимо ушей, ещё не отойдя от общения с Тюниной. – Кажется, что все ненавидят воспитанниц. Швея насчитала мне три балла только за то, что я взяла её скальпель, чтобы разрезать ткань.

– О-о, – сочувственно протянула Ольга. – Госпожа Тюнина не любит, когда у неё что-то трогают.

Я закатила глаза.

– Почему бы не найти другую работу, если так ненавидишь воспитанниц?

– Женщинам очень нелегко найти работу, – Ольга пожала плечами. – А здесь есть крыша над головой, питание и какая-то оплата труда. Если бы мне позволили, после завершения обучения остаться здесь, я была бы очень рада.

– Так себе вариант, – я скорчила рожицу.

– Увы, других у меня нет, – соседка вздохнула. – Отец смог дать приданое только двум моим старшим сёстрам, на меня не хватило. Зато он оплатил обучение здесь, чтобы я нашла себе работу хотя бы гувернанткой, раз уж не суждено выйти замуж. Здесь большинство таких, многие хотели бы остаться, несмотря на маму Холод и прочих.

Я приобняла её за плечи, поддерживая. Раньше я не особо задумывалась, что жизнь женщин в прошлом настолько печальна. Хотя классическая литература и разбирала примеры несчастных со сломленными судьбами, это воспринималось как фантазия писателя. Сейчас, стоя рядом с живой девушкой, которая не питала никаких надежд на светлое будущее, я видела, сколько возможностей предоставлялось мне в прошлой жизни.

Если бы не проклятый рак…

– Ладно, идём, госпожа Хладова не пускает опоздавших в класс и назначает штрафные баллы, не разбираясь.

– У нас сейчас занятие у Хладовой? – изумилась я, почему-то решившая, что с ней покончено, хотя бы на сегодня.

– Она ведёт чистописание и французский, – подтвердила Ольга, делясь наставлениями: – Смотри, она не переносит, когда дрожит рука с пером, или когда ставишь кляксы, может отхлестать стеком, если разозлится.

– Отличная методика обучения, – скривилась я.

Соседка невесело хмыкнула, повторив:

– Держи перо крепко, как можно крепче, даже если будет больно. Думаю, она намеренно бьёт по ладоням, чтобы потом придраться ещё и к почерку.

Я вздохнула. Что ж, маму Холод ждёт большой сюрприз. Я не только не умею правильно держать перо и пользоваться им, но и не знаю русской грамматики начала девятнадцатого века. Помню только, что там некоторые буквы писались иначе, а в конце слова ставился твёрдый знак.

В общем, весело будет всем.

Глава 8

Мы зашли в нашу комнату, где я надела один из чёрных фартуков, убрав остальные два в шкаф. А затем отправились к госпоже Хладовой на урок чистописания, что бы там ни ждало.

Я предполагала, что аудитория будет похожа на наши современные классы. Хотя бы в общих чертах – парты на одного или двух человек, учительское место, большая доска, горшки с цветущей геранью на подоконниках.

Однако классная комната оказалась близнецом столовой, только без запаха казённой еды. По центру стоял длинный стол с двумя рядами стульев и ожидающие у них воспитанницы, в этот раз лицом внутрь.

Мама Холод караулила у входа с карманными часами на цепочке. Как только мы с Ольгой вошли, директриса с недовольным лицом убрала часы. Похоже, она надеялась, что я опоздаю и получу новую порцию унижений.

Два стула за столом оставались свободны, мы встали рядом.

– Садитесь, – прозвучал голос госпожи Хладовой.

И опять девушки занимали свои места практически бесшумно. Только я сначала села, а затем начала подтягивать стул без помощи рук.

– Два балла Александре за неумение блюсти тишину, – недовольное выражение медленно сходило с лица директрисы.

– Да, госпожа Хладова, – ответила я. Какая уже разница – двумя больше, двумя меньше.

На столешнице перед каждой девушкой находилась чернильница, перо и стопка бумаги.

– Приступаем, – скомандовала директриса.

По комнате пронёсся шелест. Воспитанницы одновременно, будто долго репетировали, положили перед собой по листу, открыли чернильницы и взяли перья.

Постоянно скашивая взгляд, чтобы не ошибиться, я повторяла их действия.

– Проводим мысленно косую черту, как я вас учила, и начинаем писать перед ней букву «Ять». Одну строку.

Я понятия не имела, как пишется эта буква, но исполнилась решимости подсмотреть у соседки и сделать всё правильно. Маму Холод можно дразнить до бесконечности, и даже наказания можно использовать как способ злить её дальше, однако я здесь, чтобы учиться.