В клетке со зверем. Книга третья. Осколки.

Высоко в небе проклекотал сокол, громко предупредив своим кличем о наступающем урагане. До рассвета было еще пару часов. Холодные пески пустыни начали вздыматься к небу, все быстрее сливаясь с мощью ветра, который изрядно торопился закрутить колючий песок в спираль. Ночная пустынная буря никогда не щадила заблудившихся путников. На своем пути она старалась засыпать даже небольшие города: била старые крепости и башни, желая похоронить человеческий след под жадно пожирающими песками...

Буря заслоняла силуэт города.

– Песок пробивается и засыпает окна и открытые проемы. Что будем делать? Я дальше своего носа ничего не вижу.

– Я что-то чувствую.

– Это просто паника… Все хорошо, – скорее успокаивая самого себя, проговорил один из постовых, потирая руки в военных перчатках. – Сейчас присядем на свое место и дождемся поручений от командира… Эй! Ты куда?

Второй постовой аккуратно вошел в открывшуюся расщелину между громадными воротами, окончательно скрывшись из виду напарника.

– Зачем ты открыл их? Стой!

– Кто здесь? Кто во тьме?! – стоя перед городскими воротами, военный испуганно навел автомат на бурю, что густым, обволакивающим непроглядным ковром, носила по пустынному пространству колючий песок. Буря, словно живая, бесилась и металась, заваливая город холодными песками ночной пустыни. Яркий луч фонаря военного не мог прорезать неостанавливающуюся песчаную канитель, еле просвечивая всего пару метров. Песок – прах древней земли, больше напоминающий рябь испорченной старой пленки живым заунывным голосом сливался с гулом басистой бури. Он шевелился, поддаваясь ее напору, и дрожал, не надеясь устоять под бьющим натиском разбушевавшейся стихии. Эти древние пески были закалены зноем дня и холодом ночи. И вот теперь им пришлось испытать жар, который не доводилось испытывать раньше. Люди принесли его. Жар войны. От огня, созданного людьми, от орудийного шквала, несущего страшную смерть и истребление, песок расплавился, покрывшись стеклянной коркой. От тяжести ступающего по нему человека, опаленный наст затрещал. И среди этой живой ряби солдат увидел в свете фонаря искрящиеся осколки. Это были затвердевшие слезы песка от прошедшей здесь войны. Она прошлась всепожирающим огнем по песчинкам, что составляли бескрайнюю могущественную пустыню, и спаяла их на век, превратив в колючие осколки. И песок заплакал, вздымая к небесам свои опаленные слезы. Солдат, протянул вперед руку, словно хотел защититься от наступающего зверя из густой движущейся тьмы, куда не мог пробиться свет фонаря. Древняя земля, что высушенным прахом своим так изрядно старалась засыпать все живое, посягнувшее на ее тайны, словно специально била в лицо и глаза самыми острыми, иссушенными осколками своего тела, как будто очень сильно желала скрыть и упрятать в своей мертвой утробе кого-то…

– Кто здесь?

Что-то промелькнуло во мгле.

– Я буду стрелять!

Военный, оглядываясь вокруг сощуренными глазами, с трудом вытащил ноги из уже успевшего засыпать их тяжелого песка.

– Крот, что там у тебя? – зашипело в рации. – Быстро вернись обратно, мать твою! Богом клянусь, я…

– Выйди ко мне!

– Даже и не думай. Я не выйду туда. Вернись на пост! Если Роберт узнает об этом…

Крот выключил рацию и сделал два шага вперед, не отводя глаз от прицела.

– Что за…

Совершенно в противоположной стороне, где он заметил какое-то движение и медленно пробирался туда, промелькнул чей-то силуэт. Точно песчаные призраки играли с ним, и, на секунду показав себя, снова укрылись колючей непроглядной метелью.

– Какого хрена? – он рассеяно водил автоматом в густой движущейся ряби, пытаясь расслышать в вое бури хоть какой-либо иной шум.

– Мама?.. Лора? – глаза настолько устали от движущейся ряби, что непроизвольно закрывались, невероятная паника окутала его сознание. Он улавливал лица своей матери и сестры.

«Ты умрешь, – еле доносящийся шепот доходил до него. – Умрешь…»

– Этого не может быть… Нет…

«Они уже с нами. Приняли нас. Приняли через согласие на твои деяния. Благодаря лишь этому, Донни, у них не было даже шанса. Город опустел. Твой дом, Крот. Твой двор. Ветер гоняет твои пустые детские качели, и больше никто не сядет на них…»

В глазах кадрами всплывали его детские качели, на которых он катался со своей сестрой, на фоне ярко светившего солнца. Пустые качели эти тихо раскачиваются на ветру и вдруг…

– Нет…

В духовном видении его они быстро покрываются ржавчиной, а вокруг, у подножия качелей, стремительно разрастается трава. Солнце опускается к горизонту…

«Он идет за тобой…»

– Бывает, мы, однажды, совершаем опрометчивый поступок, а затем боимся смотреть в глаза обществу… Своим родным, друзьям, близким людям. Боимся, что все они не простят и больше не примут нас. А главное, мы забываем, что первый кто не может простить себе этот поступок, так это мы сами. Поступки бывают разные. И большинство из них можно просто переступить. Забыть о них, словно их не было в вашей жизни. Мы не замечаем, как, не прощая себе свой маленьких промах (а для нас он кажется таким важным), все глубже увязаем в болоте. Не стоит корить себя тем, что возможно отпустить. Не стоит все усугублять. Сегодня ты споткнулся, а завтра может все настолько измениться, что ты и сам не сможешь поверить в происходящее, которое нагрянет для каждого или громом… или радугой. В мире нет ничего идеального. Не надо стараться быть идеальными. Нужно лишь быть правильными. И если ты стремишься быть правильным, неважно, споткнулся ли ты на своем пути или грохнулся лицом в грязь, но главное, что снова должен подняться… Рано или поздно, ты все равно покажешь свое истинное лицо, куда бы тебя не занесло.

– Что если самый дорогой тебе человек отвернулся от тебя, и больше не дает тебе шанса?

– Значит это не тот человек, кем ты должен дорожить. Если он дорог тебе, дай ему еще шанс обрести веру в тебя, и будь уверен в себе. Не вини себя в том, что от тебя отвернулись. Человек, который дорожит вами, поймет, когда вы пытаетесь выкарабкаться из ямы, в которую попали, а когда просто играете на его чувствах. Верный спутник будет до конца вашей опорой в этой жизни. Никогда не надо стремиться быть с кем-то, а особенно с теми, кто даже и не смотрит в вашу сторону. Будьте независимыми. Нельзя никогда на кого-то надеяться в этом мире. Особенно на тех, кто больше всех старается внушить тебе доверие. Этих людей вы должны опасаться больше всех. Значит, обязательно где-то будет подвох. Это уже просто изучено, пройдено мной. Один раз я спросила своего давнего знакомого… – она опустила лицо.

– О чем спросили? – заинтересованно вымолвила рыжеволосая девушка, сидевшая прямо напротив нее. Остальные девять пациентов, в том числе и Уильям, в молчании наблюдали за психологом.

– Я спросила его: «Почему ты такой? Зачем, когда есть возможность сделать хорошее, ты наоборот, делаешь плохое?»…

– А он сделал что-то плохое вам лично? – обливаясь потом, спросил почти двухметровый лысый худощавый мужчина с язвами на лице. Глаза его были неадекватны: зрачки расширены, все время бегали по лицам сидящих в кругу.

– Он знал причину моего вопроса… И он ответил: «Мне не дали возможности быть хорошим. И таких, как я, большинство… Отвернувшихся. Ушедших от справедливости и Бога. Держи со всеми дистанцию. «Не подпускай близко к сердцу ни жену, ни детей» – зовет моей матери», сказал он мне, а затем добавил: «Человек в нашем мире стал таким, что никогда не знаешь, когда твой самый близкий друг, брат, твоя вторая половинка, человек, что стал твоей душой, на которую ты молишься и для которой живешь, превознося выше богов, воткнет тебе нож в спину, и это всегда будет в самый неожиданный момент. Сейчас все ваши друзья с вами лишь потому, что им так удобно. Ваши жены, знакомые, друзья и родственники с вами лишь потому, что с вас можно что-то взять, а взять можно многое, даже духовные силы…». В некотором смысле я его поддерживаю. Моя мать всю жизнь искала своего отца. Ее имя как будто специально было дано ей… Надежда.

В тот день, когда она, наконец, нашла его, то разрыдалась в голос, подобно маленькой девочки. Громко всхлипывая… и отрицая, что это произошло. Она так ждала этой встречи! Но не здесь… Хотела прижаться к его плечу, надрывно заплакать, а затем посмотреть в отцовские глаза своим все тем же, как когда-то давно, наивным взглядом маленького ребенка, и он бы тихо произнес, что все прошедшие годы расставания были лишь страшным сном, и теперь – все позади. Она хотела улыбнуться, ведь от ее улыбки он всегда так радовался и смеялся! Подхватывал ее и кружил с ней до тех пор, пока уже не падал вместе с ней на яркую зелень, высоко держа своего дитя в крепких руках… Глядя в ее глаза, отец говорил, что никогда не даст ее в обиду, всегда будет рядом. Она винила себя, просила прощения, и не понимала в чем же ее вина, зачем ее мать, на протяжении стольких лет, закрывала лицо руками и начинала подвывать в голос, в пустой квартире, вновь вспоминая своего мужа… И вновь, и вновь проклиная весь мир, разрывая семейные фотографии, винила также и свою дочь… В чем же была ее вина? Или это просто так выражалось отчаяние? Разве это единичный случай, когда в своей неудавшейся жизни, взрослые часто находят виновных в лице своих детей? Ведь тогда их дочка была совсем малюткой. Что же, что она натворила?!..

Надежда, рыдая, кричала в тишине пустого кладбища, чтобы он услышал ее и дал ответ. Упала на колени, стуча по давно заросшему бурьяном, неприметному холмику, произнося лишь одно слово: «Зачем?! Зачем…»

Пошел дождь, и взрослая женщина, с годами приобретшая на своем лице глубокие морщины и давно потерявшая цвет своих когда-то пышных волос, бережно убирала ладонью холодные капли с бурых листьев, обвивших заброшенный могильный холм, словно утирая слезы с жалостливо глядевших бы на нее глаз…

– Папа… Все хорошо, не плачь... Твоя маленькая дочка нашла тебя…

Она вытащила из седых своих прядей красную розу, сотканную из цветного шелка. Отец подарил ей эту розу, заплетя в ее когда-то черные, как смоль волосы, а затем так задумчиво посмотрел на свою малышку… перед тем, как навсегда уйти.

Надежда положила пронесенную через года розу на старую могилу, с потрескавшейся землей, по трещинкам которой оживленно сновали муравьи, и молча ступила к заросшей тропинке…

Он бросил свою семью, просто сбежал. Каждый раз, когда Надежда оставалась одна, в то время, когда моя бабушка Гала впахивала на заводе, в горячем цеху, маленькая Надя выходила и искала своего отца по стройкам, где он обычно подрабатывал. Тот завод не прошел бесследно для Гали. К пятидесяти годам ей ампутировали ногу, а чуть позже она получила инсульт…

Как-то, в один из вечеров, когда Гала попала в больницу, Надежда, снова так и не дождавшись с работы отца, который сказал ей, что сегодня обязательно вернется к вечеру, вышла из дому и поплелась на одну из строек. Вся заплаканная, в легком платьице в морозный вечер, ей тогда было пять лет, бродила среди полупостроенных зданий и спрашивала у работяг, работающих в смену: «Вы не видели моего папу? Он такой высокий, кучерявый». Многие, с удивлением глядя на девочку, отвечали, что не видели, отводя в сторону посуровевший взгляд. А, одни, какие-то пьяные местные бродяги, усмехаясь над ребенком, кричали: «Эй, маленькая женщина, иди, мы посадим тебя на палку!». Тыкали в ее сторону арматурой, смеясь и предлагая помочь сесть на металл. Странно, что они ее не тронули в тот вечер. Малышка побрела дальше, спрашивая у редких прохожих о своем отце. Замерзшая и заплаканная, она наткнулась на одну женщину. Плача, она пару раз дернула ее за подол и та обернулась…

– Вы не видели моего папу? – с глаз ее градом катились слезы.

Женщина, обернувшись, в удивлении села на корточки перед моей маленькой мамой. Утирая ей слезы, она растерянно спросила.

– Маленькая моя… Солнышко… А ручки какие холодные, о, Господи… Кто твой папа? Как ты здесь оказалась?

Психолог Ольга так проникновенно поведывала им эту историю, что у некоторых пациентов, расположившихся по кругу, на глаза накатились слезы. Среди растрогавшихся был и Уильям. У одного из посетителей был отупело-непроницаемый взгляд. Хотелось верить, что этот человек прислушивался к тому, что в этот момент происходило у него в душе.

Словно в бреду, дрожа от холода, маленькая Надя произнесла, сквозь хныканья:

– Мой папа такой высокий… кудрявый. Вы не видели его? Он должен был давно прийти, а его все нет…

– Ты не должна здесь его искать. Ты знаешь, где ты живешь? Наверное, он тебя уже ждет дома…

А в это время мой дедушка охмурял свою очередную пассию…

Его жена уже ничего не говорила ему, когда каждый вечер он наряжался, забирая с собой магнитофон, и уходил из дому. Много раз она заставала его с другими женщинами прямо в супружеской постели. Когда она выходила на работу, за спиной ее многие женщины смеялись, тыкая пальцем в ее сторону, и обсуждая очередные похождения ее мужа. В последние дни, после длительных отлучек в другие города, мой дед мог сесть за стол, поставить бутылку водки и запросто ее осушить (это было так дико для маленькой Нади: она смотрела на него широко раскрытыми глазами), а потом он снова надолго исчезал со своим неизменным чемоданчиком. Как-то раз, моя красавица бабушка пришла домой, и первым делом посмотрела в угол, где обычно стоял чемодан (дед даже не удосуживался проносить его в комнату, настолько кратки были его визиты), и не найдя его, спросила у своей маленькой Нади: – А где отец?

– Он снова ушел.

Послышался грохот.

Это бабушка у порога упала навзничь, не произнеся ни звука.

Мой дед даже и не думал меняться, несмотря на то, что его верная жена так ждала этого. А потом он просто исчез… И уже навсегда. Но вместо ее мужа пришли совсем иные проблемы. Люди, которые запросили с нее долг. Мой дедушка оказался картежником. Но это и не было новостью. В свое время он проиграл даже подушку, которая лежала под головой его новорожденного ребенка. Помимо вечных донжуанских похождений по женщинам, он регулярно играл в карты на деньги. Он проиграл немалую сумму, а затем просто исчез, повесив все долги на свою семью. Долго еще Гала выплачивала все эти деньги, живя впроголодь со своим ребенком… Помню, как они рассказывали, что бывали дни, когда у них не было в доме даже кусочка свежего хлеба. И приблудная кошка отказалась есть черствый кусок сухаря, которым они хотели с ней поделиться. Невольно осознавая собственное положение, бабушка в сердцах на нее крикнула: «Жри, сука, нищенка, то, что мы едим!». Они долго потом над этим смеялись, когда вспоминали. Моя мать рассказывала, что буквально чувствовала, как ее кишки прилипали к желудку, перекручиваясь внутри нее. Однажды, стоя во дворе, ее схватили такие спазмы, что она согнулась пополам, и при этом голодном спазме присутствовала ее соседка. Та тактично предложила ей поесть супчика, который она приготовила для своей большой семьи, проживающей в одной маленькой комнатушке. Там все ели из маленьких порционных тарелок, также и глава семьи, который один смотрел всю эту ораву: пятерых дочек, жену, и, вдобавок, приемного племянника. Несмотря на малюсенькую жилплощадь и скромный заработок, отец семейства все надеялся на рождение наследника. Только вот его заветная мечта никак не осуществлялась. А жена лишь нежным голосом приговаривала: «Большая семья – чем не счастье? Дети с самых ранних лет стоят горой друг за друга. Слушаются и помогают маме. И просто обожают своего папу!». Их папа уже напоминал длинную тонконогую цаплю. Ему приходилось постоянно работать, чтобы прокормить эту вечно хотящую жрать семеруху. А племянник рьяно следил, чтобы не пропустить после супчика второе. Он обычно, после того, как быстро проглатывал жидкое варево, громко вскрикивал: «А втолое?!» – он плохо выговаривал слова. И тут же при этом получал смачную оплеуху от старшей девочки, отчего у него мгновенно проступал багровый отпечаток крупной пятерни. Он высоко задирал голову и начинал орать диким ревом. «Вот тебе второе» – довольно проговаривала старшая девочка. Девочка была на насколько лет старше остальных детей, и ее все дико боялись. Она напоминала крупного регбиста. И вот и моей маме тоже предложили отведать их семейного полупустого супа, разлившегося в ее желудке благодатным теплом. А в месяц по два раза приходили эти амбалы, которым задолжал ее отец, и забирали под расписку все, до последней копейки…

И после всего пережитого, Надежда все равно искала его, вглядываясь в далекий блеск звезды, на которую он когда-то указал ей, произнеся при этом: «Если ты когда-то будешь думать обо мне – посмотри на эту звезду. Я тоже буду смотреть на нее, и думать о тебе, доченька. Только никогда не делай глупостей в своей жизни. Смотри, чтобы у тебя не было никаких сигарет и никаких выпиваний», – нравоучительно произнес он. И она ждала его всю свою жизнь, борясь с ничем не заглушаемой тоской, по своему отцу…

Каждый человек будет хотеть больше, чем должен иметь. Так уж сложилось на этой земле, хотя это не ко всем можно отнести. Даст ли положительные результаты то, когда ты всецело отдаешь себя другому, забывая о своих потребностях? Забывая о своей гордости и достоинстве. А ведь, возможно, только и нужно, что жить для себя. Тогда не будет больших заморочек. А что это такое – жить для себя? Если ты выбрал путь служения во благо другого, значит, ты находишь в этом и свое удовлетворение. Тогда, к чему все эти жалобы? Чтобы доказать всем, какой ты альтруист? Не нравится – поменяй все. Примеров найдется много. Или показать, какие вы самоотверженные родители или верные друзья? При каждом удобном моменте озвучивающие свои благие дела. Объясните мне, я не могу найти ответ. Это я сейчас так говорю, когда много раз падала, но ответственность и любовь всем сердцем к тем, кто у вас обязательно должен быть, заставляла подниматься. Ни смотря на то, что вы израните всю свою душу, когда вам кажется, что ничего хорошего и не намечается… Все равно ничего не получается – ни так, ни сяк. В этом вы будете познавать себя: кто же вы? Вот в этом и есть суть. Вот в этом и явится твоя истинная сущность. Тебя может кидать во все крайности. И в огонь, и в воду. Но это не сможет уничтожить твою сущность. Если ты человек, ты выйдешь оттуда им. Еще более понимающим и умудренным. Еще более способным сопереживать чужой трагедии, боли и утрате, а не оставаться безучастным холодным зрителем, обывательски потирающим ручки: «Ага, значит не у меня одного все плохо!». В конечно итоге, ты придешь к тому, что и должен был сделать, – хотя бы посочувствовать. Если не можешь предоставить большего. Ведь одно наше слово иногда может окрылить и дать надежду. Только не оставайтесь безучастными. Не вздергивайте плечами, не говорите «не знаю»! Ненавижу, когда люди поступают так. Все всё знают. Вы можете хотя бы поговорить. Обсудить проблему. Как я ненавижу холод равнодушия, который вы напускаете на себя! А общество все больше напоминает стаю, где ждут, когда кто-то упадет, чтобы накинуться на поверженного. А найдется ли среди вас тот, кто встанет с ним рядом, чтобы он почувствовал вашу силу и немного окреп, пока вы сдерживаете своим презренным взглядом подступающую свору?