В клетке со зверем. Книга третья. Осколки.

Я часто мечтал влиться в самую точку эпицентра всех этих снующих людей, которые круглые сутки бегают, пытаясь чего-то добиться в этой жизни, давно забыв об истинных ценностях этого мира, в который они попали не просто так…

Возникла пауза.

– О чем Вы мечтали? – не найдя лучшего вопроса, спросил психолог, удивленно глядя на Уильяма.

– Упасть на колени, и, взревев к небесам, разорвать на себе одежду… Припасть лицом к земле… а затем взглянуть на всех удивленных людей, которые остановятся, чтобы посмотреть на меня… И спросить их… Когда так стало, что человеку больше нет ни до кого дела, кроме него самого? Люди! Я хочу вам кричать! Что с вами стало? Я знаю, что я самый низкий человек в этом мире, не заслуживающий вашего внимания, но ОГЛЯНИТЕСЬ! Оглянитесь назад. Кого вы оставили на своей дороге? Разве вы не вспомните таких людей? Не вспомните тех, кто нуждался в вас, а вы просто ушли?

– Кто Вы, мистер Уильям? – приспустив на кончик носа очки, произнесла психолог, где-то даже укоризненно взирая на наркомана.

– Я бездушный человек, говорящий вам всем в лицо, задающий вопрос, ТОТ, что вы все, ВЕРУЮЩИЕ, ПРАВИЛЬНЫЕ И САМЫЕ ЛУЧШИЕ, не можете задать сами себе. Когда случилось с вами то, что сейчас вы принимаете за обыденность?

– Я имела ввиду то, кто Вы в жизни… Не считая Вашего пристрастия. Чем Вы занимаетесь… Ну, или занимались когда-то.

– Я простой музыкант. Еще в школе я создал группу. Мы успешно выступали в нашем городе. Вскоре мы стали самыми популярными в нашем штате, а затем, нас услышала и вся страна. Группа «Осколки».

– «Осколки»?

Все начали переглядываться, бурно заговорив между собой.

– Вы Уильям «Октар»? – удивленно произнесла одна из сидящих в кругу. – Боже, что с Вами стало? Я бы никогда не подумала…

– Никто не знает, что с ним случится завтра. Никто не должен смотреть на человека с высоко поднятым взглядом, ибо ты сам не знаешь, на чьем месте ты окажешься, не успев даже моргнуть.

– Как так произошло, что Вы до такого докатились? – тихо выговорила психолог.

– Мои руки… Посмотрите на них: красные, словно отварные клешни рака, будто вот-вот лопнут… Никто больше не узнает мое лицо. Я и сам порой не узнаю себя в зеркале…

– КАК? – не выдержав, проговорила задавшая только что вопрос женщина в кругу анонимов.

– Я просто показал слабость. Позволил слабость самому себе. Почувствовал, что все идет на одной волне, которая несет меня к раю. Я даже не удосужился задать себе вопрос: «Что ты делаешь, Уильям?». Сначала марихуана, потом кокс, амфетамины, различные наркотики, какие только могут прийти в голову. Затем… Героин. Всего пару лет, И Я ДАЛ СЕБЕ СЛАБИНУ. Дал возможность уничтожить себя самому главному врагу… – СЕБЕ.

– Вы не смогли выбраться из Вашего положения?

– Как видите. Мы подписали много контрактов с известными студиями. И должны были отправиться в гастрольный тур по Америке. К концу года мы должны были начать свое турне по всему миру… Но я крепко подсел. Очень быстро, и крепко. Были дни, когда я даже не мог встать с кровати. Вскоре группа распалась. Но мне все равно нужна была доза. Как и многих талантов, нас быстро забыли. Я не знаю, да и не интересовался даже в первые дни, куда отправились, подевались мои друзья – остальные участники группы. Никому из них больше не было до меня дела. Они злились на то, что именно я все разрушил. Я все еще танцевал, пел, в клубах. Затем в дешевых заведениях. Барах. Вскоре докатился до метро. Танцевал и пел за мелочь, за то, что дадут. В тот период я впервые вкусил настоящие плоды кайфа – ломку... Ломка, когда не хватает дозы…

– На что Вы пошли, Уильям?

– Я был в той ситуации, когда мог выпасть жребий, подобный лезвию бритвы. Он мог быть таким, когда бы не спрашивали твоего согласия.

– Ты, значит, Уильям «Октар»?

Ульям, чуть отступив, пытаясь сдерживать дрожь, не смел поднять глаз.

– Парни, гляньте, то самое молодое дарование! – подзадоривал остальных мужчин в комнате огромный темнокожий качок. На шее у него красовалась цепь. На столе перед всеми разбросано валялись помятые доллары. Некоторые из присутствующих курили кальян. Доходивший до Ульяма запах «особой» смеси кальяна еще больше заставлял дрожать его руки… еще больше заставлял его кровь вскипать в венах, пульсирующее ударяя в виски.

– Но тебе ведь не это нужно? Верно, Уильям? Тебе нужно то, чего у нас нет. Оглянись назад, Ульям. Что ты слышишь?

– Шум.

Шмыгая носом, темнокожий парень встал из-за стола и направился к Уильяму. Любезно приобняв Уильяма за плечо, подвел к выходу. Оба они стояли на втором этаже огромного помещения. Над их головами, в полумраке, в такт современной музыки играли разноцветные лучи света. На сцене, под Уильямом и темнокожим качком, выступал почти такой же накаченный темнокожий парень, только чуть выше хозяина клуба: на шее его блестели золотые цепи, на руках красовались иссинне-черные татуировки. Певец отложил микрофон и взял в руки бутылку шампанского. Подошел ближе к краю сцены. В полумраке к нему сразу потянулись руки танцующих. Он взболтал бутылку и приставил к паху. Имитируя мастурбацию, открыл шампанское, разбрызгивая пенистый напиток на молодежь: музыка играла очень громко, но визжащие крики веселящейся и танцующей молодежи все равно перебивали ритмичные звуки песни.

– Это современный мир, Уильям.

– Что ты хочешь услышать от меня?

– Хочу спросить тебя, почему почти все думают, что они хозяева своей жизни? Отречение. Отречение правды. Что ты слышишь, Уильям?

– Я не могу сказать.

– Шум молодежи... Они радуются, веселятся. Их ничего не гложет. Сюда они пришли отдохнуть и забыться. Их радость – всего лишь иллюзия. Ловушка. Хоть один из них знает, что такое жизнь? Некоторые из них живут за счет своих родителей, большинство уже за свой счет. Но всех их связывает одна единая система, которая уже никогда их выпустит. Не их, не их детей. Система навязала им отдавать свою жизнь за то, что им внушат. Начиная с самого утра, они загружены проблемами, работай, болезнями и суетой. Им говорят – они пашут, и иначе уже невозможно жить, так как система поглотила всех. Мы подобно крысам в лаборатории, бегаем по кругу пластмассового колеса. Всем нам навязывают иные истины. Каждый из нас должен бегать в колесе, пока не сдохнет. Сменяются кумиры, Уильям. Рушатся империи. Но система остается. Показали новый телефон – все они вылезут из кожи, но купят его. Сказали, что нужно расслабляться именно так, как они делают сейчас – и никто из них даже не удосужится подумать как-то иначе. Ведь большинству даже не дали выбор.

– Ты просто под кайфом, Макс, – отвернул от него лицо Уильям.

– Я? – ухмыльнулся тот. – Я стал трезвей, чем когда-либо был в своей жизни. Я много думаю, Уильям. Да, я Макс! Мое имя есть суть моей натуры. Потому, что я живу по максимуму! И меня сильно огорчает тот факт, что людей отводят многочисленными проблемами от истины. Никто, из здесь присутствующих, больше не размышляет о духовном. Никто не может позволить себе то, что он на самом деле хочет, но и тут нас успокаивают, говоря, что это правильно, предоставляя нам глупые альтернативы, вроде этой же ночной вечеринки. В свое время я мечтал стать великим писателем. И поставил себе цель. Каждый день писал по одной страницы в день. У меня неплохо получалось... До того момента, пока один за другим не умерли мои родители, оставив меня одного в небольшой квартирке, что находилась на окраине черного квартала. До своей смерти, отец всеми силами делал так, чтобы семья не нуждалась и не затягивала туго животы. Он уходил рано утром, когда я еще крепко сопел на подушке, и приходил поздно вечером, когда я уже ложился спать. В детстве я обижался на него, делая вид, что не замечаю его персоны, когда мы иногда пересекались в выходные дни. Он ничего не отвечал и лишь опускал лицо. Однажды, после того, как он пожелал мне доброго утра, я не ответив, закрылся в ванной, а потом, выйдя, увидел, как он, опустив лицо, плакал прямо над тарелкой супа… И я задумался. Может, это и не от него зависит вовсе, что он практически не видит свою семью. Что круглыми сутками пашет где-то для того, чтобы я даже не знал, как зарабатываются эти деньги. А, может, он хотел совсем другой участи для себя?

Моя мать также работала. Отводили меня в школу, а потом меня забирала тетушка. Все шло очень хорошо, детство у меня было отличное. На восемнадцатилетие папа подарил мне машину, которую я почти сразу умудрился разбить. Мне никто ничего не сказал, и я особо не парился за то, как достались те деньги, которые выделил мне отец на машину. Мы не думаем о цене, пока сами не придем к ней. Я посмотрел на своих родителей… Они были такие покорные, понимаешь, да? Они сказали мне: «самое главное, что ты цел». И вдруг во мне что-то щелкнуло. После этого я сказал себе, что больше никогда не сяду за руль автомобиля. Я попросил жизнь, чтобы у меня был личный шофер. И жизнь, видимо, по-своему услышала меня.

Спустя полгода умерла мама, а затем и отец. Отец при мне особо не распространялся о своей работе. Но именно после его смерти я узнал, что он работал шофером – возил молоденького хмыря из семьи новоявленных выскочек, ублюдков, не знающих сострадания, ни к кому, и ему там многого пришлось навидаться. И мне сразу перехотелось иметь личного шофера, ведь в глазах сразу появлялось измотанное лицо отца. Лицо, в котором давно не было искорки жизни, лишь желание сберечь свою семью.

Когда закончились деньги, я забыл и о своей писательской мечте. За книгу, которую я почти дописал, сплетенную из юношеского энтузиазма и верой в светлое будущее, я садился все реже и реже. Не знаю, что было бы со мной, если бы не мой дядя… Дядя, брат моего отца, муж тетушки, что каждый день забирала меня со школы, пока мама и отец батрачили. Тетушка к этому времени тоже почила, уже два года как…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – посмотрел на него Уильям. Но Макс словно и не слышал его.

– Он принял меня в свой дом. И постепенно показал как работает он сам… Когда хочешь выжить, ты пойдешь на все. Ты забываешь все принципы и мечты, – злобно посмотрел на Уильяма Макс. – Ты забываешь своих родных. Ты попадаешь в безумное колесо, по которому крутишься и не можешь остановиться, чтобы вздохнуть, понимая, что твоя безмятежная жизнь зависела лишь от тех близких, кто крутился и за тебя в этом проклятом колесе. Я, в отличии от тех, кто сейчас веселится в моем клубе, знаю цену деньгам. И как бы я не понимал, что все мы находимся в западне, я не могу вырваться из нее. Система держит и меня. Как и всех! У всех одна лишь проблема – деньги – главный идол нашего мира! Они так въелись в наши мозги, что мы больше не думаем ни о чем, кроме них. Нет, нет, услышишь это еще раз. НАМ НЕ ПОЗВОЛЕНО ДУМАТЬ, О ЧЕМ-ЛИБО, КРОМЕ ДЕНЕГ! Все ведет к ним. И хоть вылези со своей шкуры, ты не изменишь систему. Будут деньги, будет жизнь. Будут деньги – будет отдых, будет семья и здоровье. А что еще надо? Но никто не сказал нам, что деньги дадутся так просто. Зарабатывая их, многие из нас теряют ту же жизнь, отдых, семью и здоровье. И когда, подобно загнанной лошади, мы останавливаемся, и больше не можем волочить свои лапы, откармливая распухших дяденек с их бездонными карманами, которые и придумали всю эту систему, жирея от нашего труда и кидая нам копейки, чтобы мы не останавливались, когда мы поминаем, что это были наши последние усилия. И вот приходит момент – мы оглядываемся назад, а затем смотрим на себя… И понимаем, что жизнь вся и ушла в погоне за этими деньгами. И многое, что мы так желали, и вовсе не нужно нам… ты думаешь, я молодой парень? Я просто знаю, как жить, не усугубляя свою жизнь, не гробя здоровья, не гонясь за всякими игрушками и цацками, типа тех же телефонов, за которые многие из этих сосок внизу, – гневливо указал он вниз, на танцующих, – возьмут у меня в рот!.. Но, даже такие, как я, которые поняли весь прикол этой блХХХкой жизни, не могут вырваться из непробиваемой системы. Мне остается лишь волочить свой век, держась на плаву столько, сколько я смогу. Радуя себя маленькими мелочами. В жизни этой я понял, что не нужно ставить себе запреты, если ты хочешь чего-то добиться. Надо лишь делать так, что запреты бы, которые ты переступил, не превратились для тебя отходной молитвой. А когда ты переступаешь их… Переступаешь столько, что и не знаешь, как можно было переступить столько запретов, пойти на такое, на что пошла твоя душа?.. И уже начинаешь плевать на то, что день изо дня твоя проклятое естество продолжает нарушать все каноны и правила, которые не смогли вывести к лучшему твою жизнь… Сколько мне, Уильям?

– Тридцать?

– Мне сорок два года. Когда я только вступил на плохую неровную дорожку, я постепенно начал придерживаться лишь одного девиза… Нужно ебХХХть систему, но так, чтобы она тебе ничего не сделала. А значит – встать в ряды с теми, кто ею рулит. Сейчас же изменилось лишь построение предложения. Все стало очень порядочно, как и в моей жизни, но суть не изменилась. Моя юность была такой же провокационной, как и мой старый лозунг, тогда еще не до конца осмысленный мной. За что я и поплатился несколькими годами в тюрьме за разбой. Благо, моя распущенность и отмороженный циничный характер, говоривший, что я пойду на все, нужен был в тот период одному человеку, который и помог мне вскоре выйти досрочно. В тюрьме я понял, что вел себя совершенно неправильно. Авторитеты, с которыми мне довелось свидеться, никогда не позволяли себе ругаться матом, крикнуть и вести себя ненадлежащим образом – вызывающе. Чтобы тебя услышали – не надо кричать. Говори тихо, редко и весомо, и к тебе будут прислушиваться, чтобы уловить твое слово. Сильная личность неотличима от самого уравновешенного и культурного человека. Ты сразу возведешь его в ранг интеллигентов, о которых в жизни не подумаешь, что они могут держать в своих руках нити управления. Но вот их взгляд... Это парочка людей, которых я повстречал на своем пути, управляли окружающими лишь взглядом. Не крича. Не матерясь. Лишь глянет – и свита тут же приструнивалась. Мне конечно далеко до таких людей, – Макс тяжело вздохнул, – но, после них, я всегда стараюсь быть культурным. Стараюсь, заметь. И я горжусь, что имел честь общаться с теми людьми. Но я знаю, как бы я ни старался, – мне с такими людьми и рядом не стоять. Видимо, все заложено в самом индивидууме. И какой бы путь он не выбрал, рано или поздно, вылезет наружу – зверь он или человек. Зайдем-ка обратно, Уильям.

Макс дал Уильяму войти в помещении первому.

– Парни, я хочу расслабиться.

Один из парней быстро полез в ящик стола. На столе уже лежала горка белого порошка.

Макс направился к своему месту, на ходу достав из кармана платиновую карточку. Уильям отошел в тень, следя за Максом.

– Люблю я Мексику. У них всегда отличный товар, – произнес Макс, сев за стол.

Он разделил горку на две дорожки. Скрутил в трубочку стодолларовую купюру и нагнулся к кокаину.

Остальные, словно волки, выжидающе следили за вожаком.

– Да-а-а, сука!.. СУКА! – захрипел Макс, опрокинув голову.

– Как Вы, Босс?

– АхуХХХно.

Утирая нос, Макс искоса посмотрел на Уильяма.

– Хочешь? – спросил он Уильяма. – За кокаин даже не думай. Мы бы дали на понюшку восходящей звезде то, чего у нас вдоволь. Но тебя это лишь еще больше заставит страдать по тому, чего ищут твои глаза. Нет, Уильям, не бегай ими по нашим карманам. У нас этого нет… Но… У нас есть кое-что повкусней.

Уильям затравленно проследил за движениями темнокожего качка.

– Макс, ну ты даешь! Хорош!.. Не опускай его… – вступился один из сидящих парней, непримечательной внешности.

– Да нет, – растерянно встрепенулся Макс, забегав глазками по окружающим. – Ты как всегда в своем репертуаре, Кларк. Наша бодрствующая совесть. Мне просто интересно, до какой грани можно дойти. Это относиться и ко мне, и ко всем нам. И где будет твоя последняя черта, которую позволят переступить лично тебе, друг, – хищнически посмотрел он на Кларка. – Уильям, ты пришел сюда за тем, чего здесь и в помине нет. У нас престижный закрытый клуб. Тебя пустили лишь из-за того, что ты здесь выступал со своей группой. Мы можем лишь дать денег, на которые ты сможешь взять то, что требует твоя плоть… Возьми его, Уильям.

– Только бери нежно, – хихикая смешком гиены, бросил слова рядом сидящий с Максом, блестящими глазками поглядывающий на стол хозяина с белой дорожкой, – Вот черт! Никогда бы не подумал, что каким-либо способом свяжу себя с творчеством… И буду давать ему в рот!

– Да, Уильям. Ты весь дрожишь. Тебе нужна доза, – продолжал спокойно говорить Макс. – Но ты нигде не сможешь на нее заработать за ближайшие несколько часов… Кроме, как у нас,.. Приступай.

– Да! Пустим по кругу СУКУ! Порвем на британский флаг!

– Закрой пасть, когда я говорю, – еле сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, процедил Макс, окинув холодным взглядом рядом сидящего услужливого подстрекателя. – Уилья-я-ям? Ты нас не слышишь?

– Ну и мразь же ты, Макс, – встал между Уильямом и Максом непримечательный Кларк.

– Уильям, – позвала его психолог. – Прошу Вас.

– Вы излечите мою душу?

В недалеком будущем…

– Борьба… До последней капли крови.

– С кем?

– С самим с собой. А потом и с остальными.

– Кто здесь герой, друг мой?

– Уже не я. Я бросаю вызов этому гнилому миру! Миру, где мать запросто может бросить своего новорожденного ребенка в общественное отхожее место. Миру, где могут пролить чужую кровь, только лишь ради своего самоутверждения... Да уже и своих не щадят. Чужие могут дать отпор, а среди своих, слабых, да малых, почему бы не показать силу? Вот уж где можно оторваться! Как какой-нибудь допотопный князек измывался над бесправной челядью. А теперь князьки масштабные, реальные, воочию всеми видимые! Стада бессловесного не счесть. Потери не заметят. Эка невидаль! Скотине не привыкать. А эти, от безысходности, срываются на своих семьях. От бесправия своего звереют. Теряют человеческий облик, и выставляют это на показ. На обозрение через нововведенные игрушки, которые кинули, как первобытным побрякушки, чтобы совсем умы отвести от реальности. Мы потеряли живое общение друг с другом в приятной беседе. Все теперь происходит на расстоянии, по переписке. Потеряли связь с природой, – и все это подконтрольно: мысли, души, через эти сатанинские цацки, которые не даны во благо. Загнали человека в клетку. Он теперь и глаз поднять не может от своих гаджетов. Вот на что молится! В руках держит электронные игрушки, и глаза устремлены лишь туда: на ходу, сидя, лежа. Уже и взоры забыли наверх поднимать, на те же звезды. Глаза устремлены на идола электронного, пьющего вашу энергию.

Разве можно назвать эту планету колыбелью человечества. Это, скорее всего, исправительная колония космического мусора. Где продавали и продают чужие жизни, подобно обычному коробку спичек. Где могут молиться Богу, а потом тут же рвут на части смиренно упавшего рядом изгоя. Попробуй додумать сам, что творится в этом мире. Сколько мучеников и жертв. Сколько пыток и боли, которые мы даже не можем представить. Мир, где не осталось никаких духовных ценностей, где, как вы утверждаете, настала полная свобода. Но та ли эта свобода, о которой мы все кричим?

– Кто же ты?

– Тот, кто решился донести о такой видимой реальности, и которую не все замечают.

– А кто на самом деле?

– Тот, кто бросит вызов всем. Тот, кто может назвать таких зверей, так кричавших о свободе, при этом сидевших в клетках и жаждущих лишь свою очередную жертву, чтобы разорвать ее… Назвать этих зверей я могу лишь червями. Ползучими червями – с ними нельзя играть или наблюдать со стороны. Ибо они подползут, и ты не заметишь, как они уже будут жрать твои ноги. Придется уничтожить и тех, кто засмотрелся на них, загораживая, таким образом, тебе дорогу. Дорогу твоим стопам, которые должны раздавить этих червей. Всех, кто хотя бы начинает сомневаться – стоит ли топтать этих тварей – все они достойны…

– Ты не Картер. Ты под момент мастерски воспользовался ситуацией и занял его место. Но призываешь делать совершенно иное, чем то, к чему призывал Апостол. Ты сам озлоблен из-за того, что произошло с твоей семьей. В тебе нет силы прощения, как у Картера. Ведь и он потерял своих близких. Почти каждого из находящихся здесь, затронула такая судьба. Правительства, состоящие из слуг высшей расы, оставили на поверхности ненужную им биомассу – тех, кто не представляет для них ценности. Все же те люди, что под землей, которых отобрало «всевидящее око»: инженеры, врачи, генетики, полезные для правительства умы, каждый выдающийся в своей области – всех их загнали с их семьями в бункера.

– Хорошо, если так. Там нет места лишним. И никто, у размещенных там, не спрашивал согласия, хотят они туда или нет…

– Все они достойны жизни! Они взяли именно таких, которые дальше могут восстановить жизнь на поверхности.

– Помимо выдающихся умов, отобранных почти из каждой мирской профессии, которых ты призываешь не уничтожать, ты забыл про элиту, что присела на свои тепленькие места, и в дальнейшем будет также пользоваться всеми благами – и такая элита нужна высшей расе, как надзиратели на зоне. Радует во всей этой ситуации лишь то, что на силу эту темную, что правит нашим миром, есть сила пострашнее. Они давно знакомы между собой. Не раз мерялись силенками. Но нам от этого не легче. Ведь наша планета занимает место форпоста в системе «Млечный путь». У них здесь типа пиратского пункта, где они окопались и, укрывая его под озоновым щитом, прячутся от Высших. Последний их рубеж отступления. Ползучие черви попрятались в норы. Грядет буря.

-Ты не можешь просто взять и уничтожить всех. Все они имеют право на суд…

– Право на ликвидацию! На какой суд? На тот, что прошли мы все? И который еще предстоит пройти? Не может быть никакого снисхождения. Там все заражены. Даже те, которых загнали силой. И даже если они выйдут на поверхность, они не посеют доброго зерна. Все будет монстрообразное. Забудьте о том, что было встарь. Человеку телесному уже не будет места на земле. Все синтетическое, электронное. Зараженные гибридные злаки, с человеческим геномом. На протяжении многих лет, мы пожирали себе подобных, думая, что употребляем в пищу простой хлеб. И это было только началом. Я просто поражаюсь вашей напускной наивности. И я не буду молчать, делая вид, что даю вам снисхождение, как своим соратникам, если вы чего-либо недопонимаете, или же вы так тупы. Действительно, вы глухи и слепы! Здесь есть только два полюса – да, или нет. Не может быть заискивающих друг другу улыбок, что «ну да ладно, как-нибудь разберемся». Нет места сантиментам! Пришли уже к разбитому зеркалу жизни. Мы – осколки этого зеркала. И эти осколки тоже будут уничтожать, чтобы не было улик. Чтобы ничто не напоминало о том прежнем, что было. Неужели вы не понимаете этого?

– А разве те, кто внизу, не относятся к осколкам нашего оставшегося общества? Разве мы все не одна суть? Разве мы все не люди?

– Кто сказал, что мы все люди? Ты это проверял? Кто ты, чтобы это утверждать? Ведь тебя даже не удосужились, такого умника, припрятать до лучших времен.

– Ты хочешь притворить в жизнь то, о чем нас предостерегаешь. А что они могут сделать? Они всего лишь жертвы, брошенные в клетку к зверю. Никто не дал им даже шанса бороться с этим Зверем. Осколки… Они лишь осколки этого большого мира. Как ты и сказал, мы все осколки одного большого стекла, которое разбили… и повергли в прах. Ты не можешь знать боль каждого. Ты не можешь судить всех.

– Я буду собирать оставшихся на поверхности, затерявшихся. Буду собирать эти осколки, как и Апостол. А те, которые порежут мои руки – я раскрошу над огнем нашей борьбы за жизнь собственными же руками!

– Он боролся не за это. Ты встал на его место, поднял с земли его жезл – его труд, и все молча, согласились с твоим лидерством. У тебя не хватит сил. Ты не прав, решив создать мир, уничтожая при этом тех, кому ты даже не даешь шанса. Наш приход сюда был ошибкой. Сегодня мы покинем это место.

– Я даю вам шанс, показав тем самым, что я не душегуб, как ты сейчас кричишь обо мне. Это ваш выбор. Дороги назад не будет. Война давно началась. Лишь подающие чистый отблеск света осколки придется собрать… Или раскрошить их до первичного состояния – песка.

Настоящее…