Фарман из Арава

— ...я тебе говорю, не довезут! — гремел он, заглушая стук ложек в зале. — У них на «Орионе» три привода в ремонте стоят, кто пойдет в Стяжку? Дядя твой пойдет?!

Молодой флоранец лениво откинулся назад, не глядя на раскрасневшегося собеседника, и лишь махнул длинной оливковой кистью:

— Не каркай под руку, Гор. Завтра смена придет, разберутся.

Орфей скользнул мимо них, даже не замедляя шага. Ладонь легла на холодную ручку входной двери — титановый брусок с рифленой насечкой. Дверь подалась с тугим металлическим скрипом пружины, пропуская его наружу, и захлопнулась за спиной, отсекая гул трактира и запах пережаренной рыбы.

Улица Хеллинга встретила сырым сквозняком.

Здесь не было ветра открытых пустошей, воздух тек ровно, принудительно вытягиваемый циклопическими вытяжками где-то на верхних ярусах анфилады. Под ногами поблескивали мокрые базальтовые плиты, уложенные в незапамятные времена без цемента, встык. Слева вдоль цоколя тянулся толстый пучок бронированных силовых кабелей в потрескавшейся изоляции — сквозь защитную оплетку Орфей своим правым глазом отчетливо видел легкое, едва заметное лазурное марево бегущего тока, пульсирующее в ритме тридцати герц. Старый республиканский стандарт. Вещи менялись, государства исчезали, а сечение медных жил оставалось прежним. Да и зачем ему, собственно, меняться.

Он не стал останавливаться, чтобы сориентироваться. На перекрестке, где улица упиралась в глухую опорную стену третьей галереи, висела штампованная стрелка указателя:

ГУАН-4 // НИЖНИЙ СЕКТОР // ТЕХ-ДОКИ 1-6

Орфей повернул направо, в узкий наклонный тоннель.

Пандус уходил вниз под углом градусов в пятнадцать. Спускаться при повышенной гравитации было едва ли не тяжелее, чем подниматься: каждый шаг приходилось гасить коленями, чтобы не сорваться на неловкую марсианскую рысцу, от которой здесь можно было вывихнуть голеностоп. Стены тоннеля быстро потеряли декоративную полировку. Чистый тесаный камень сменился грубой бутовой кладкой, а затем и вовсе обнаженным скальным монолитом со следами проходческих плазменных фрез — неровными концентрическими бороздами, заросшими бледным, почти бесцветным подвальным лишайником.

Температура плавно падала. Если на улице Хеллинга держались комфортные двадцать два градуса вечных сумерек, то здесь воздух остывал с каждым пролетом, напитываясь запахами инженерных мастерских: сварка, флюс, подавленная резина.

Из глубины доносился мерный, вибрирующий ритм. Не гул реактора — этот звук Орфей ни с чем бы не спутал. Внизу работал тяжелый пневматический клепальник или гидравлический молот: короткий сиплый выдох, глухой удар по металлу, двухсекундная тишина, снова удар.

Пандус кончился массивным двойным шлюзом с разомкнутыми створками. Бронированные двери толщиной в полметра были намертво заклинены в открытом положении стальными подпорками — видимо, системой аварийной герметизации здесь не пользовались уже несколько десятилетий. На позеленевшей табличке у косяка тускло фосфоресцировал трафаретный номер:

СЕКТОР Б-3. УТИЛЬ-АНГАР.

Орфей перешагнул через направляющий рельс в полу и остановился на пороге. По пути он прошел сектора Б-1 и Б-6, синтез дейтерия и ТЭЦ реактор, соответственно.

Перед ним открылось колоссальное пространство один из самых крупных залов комплекса. Помещение высотой метров в двадцать и длиной в добрых полкилометра терялся во влажной дымке. С потолка на толстых цепях свисали тусклые натриевые лампы в защитных решетках, выхватывая из темноты циклопические скелеты машин. Это действительно было кладбище: потрошеные корпуса малых орбитальных барж, смятые титановые секции грузовых лифтов, ряды демонтированных дюз с налипшей копотью и горы срезанной бронеплиты. Металл остывал, щелкая на стыках.

Очередной удар молота раздался совсем близко — метрах в пятидесяти левее, за нагромождением ржавых ферм. Следом за ударом послышался сухой треск, шипение стравливаемого газа и хриплый кашель курильщика.

Орфей двинулся на звук, ступая по мелкой гранитной крошке.

За кучей демонтированных теплообменников горел свет. На верстаке, сваренном из железнодорожных рельсов, стояла переносная кварцевая лампа. В ее резком белом луче стоял человек — вернее, существо, которое Орфей сразу признал даже со спины.

Низкий, плотно сбитый, с плечами шире ящика для инструментов и чудовищно массивной спиной, обтянутой засаленной брезентовой курткой без рукавов. Серые от металлической пыли руки дворфа — толстые, бугристые, с узловатыми предплечьями, способными скручивать стальные прутья, — методично оббивали заусенцы с массивной бронзовой втулки. В углу рта у него дымила короткая толстая трубка из темного сплава. Сизый, едкий дым пах не местными сушеными листьями, а настоящим, ядреным табаком со старых плантаций пояса.

Орфей подошел на расстояние трех шагов и замер у верстака, не делая резких движений.

Удар молотка снова опустился на втулку. Звякнуло. Дворф даже не повернул головы, но сквозь зубы, не выпуская трубки, глухо пророкотал:

— Если ты от интенданта за накладными — положи на ящик и проваливай. Я сегодня больше железо не принимаю, смена кончилась.

— Я не от интенданта, — спокойно произнес Орфей. Его голос прозвучал гулко под высокими сводами ангара. — Мне сказали, старшего механика зовут Гродин. И что он знает, почему звенит металл перед разрывом.

Молоток в руке дворфа замер в воздухе. Дым из трубки на мгновение перестал клубиться. Механик медленно, со скрипом потертых шарниров в рабочем поясе, повернулся всем корпусом и уставился на пришельца снизу вверх. Маленькие, глубоко посаженные глаза под нависшими костистыми надбровьями сузились в две колючие щели.

Гродин медленно опустил тяжелый молоток на рельсовую наковальню. Звук получился глухим, недовольным. Дворф шумно потянул воздух сквозь зубы, сжимая мундштук трубки, и выпустил плотную струю сизого дыма прямо в кварцевый луч лампы. Дым на мгновение закружился спиралью, дробя свет на мелкие пыльные полосы.

— Звенит, говоришь? — голос механика был похож на скрежет двух гранитных жерновов. Он обтер ладонь о бедро брезентовых штанов, оставив на ткани широкий черный след графита. — Значит, в трактире у Гордона ошивался. Этот старый дурак Гор только и умеет, что пугать сопливых флоранцев звоном в магистралях. А сам даже люфт в цапфе от кавитации отличить не может.

Дворф подошел ближе, переваливаясь на коротких, кривых, но чудовищно толстых ногах. Макушкой он едва доставал Орфею до середины груди, но объема в его плечах хватило бы на троих рослых терранцев. Маленькие темные глазки под нависшими костяными надбровьями впились в лицо Орфея, а затем скользнули вниз — по рукам.

— Руки чистые, — констатировал Гродин, с легким прищуром сплюнув под ноги темную табачную слюну. — Кожи на костяшках нет, мозоли старые, давно сошли. Одежка городская, шелковая. Но стоишь твердо. В один и два джи не приседаешь, как эти сумеречные жерди. Кто такой?

— Орфей. Временно на попечении городского Траста.

— Слыхал я про тебя полчаса назад по внутреннему селектору, — дворф вынул трубку изо рта и постучал нагаром о ребро наковальни. — В регистратуре трепались, сплетни, сам понимаешь, городок то не большой, префектура. Говорят, пришлый из папоротников, фамилия с гербом, в голове сквозняк на двести с гаком лет. И чего тебя в мой утиль занесло, «герцожок»? Железа захотелось понюхать?

— Корабль мне нужен, Гродин.

Дворф замер с поднятой трубкой. Секунды две он просто смотрел на Орфея, словно прикидывая, не треснуть ли гостя гаечным ключом для профилактики, а затем запрокинул голову и коротко, хрипло залаял смехом:

— Корабль?! Ему корабль подавай! Слыхали, а? Парень только из сугроба вылез, штаны еще не просохли, а уже во флот метит! Ты вокруг посмотри, знаток метрики! — он обвел черенком трубки циклопический мрак ангара. — Здесь тебе что, стапели Поймы? Или верфи Аурелии? Тут кладбище, парень. Сюда свозят то, что уже даже на гвозди не годится.

— Хлам везде одинаковый, — не повышая голоса, ответил Орфей. — Вопрос в том, кто его разбирает, и что интересно находит.

Гродин прищурился. В его колючем взгляде сквозь усталость блеснуло любопытство старого ремесленника. Он сунул потухшую трубку в нагрудный карман, вытер руки ветошью и мотнул подбородком в сторону темных нагромождений в глубине зала:

— Пошли. Покажу тебе «корабль». Полюбуешься, как выглядит мечта, когда ее через дробилку пропустили.

Они двинулись вглубь ангара.

Шли не спеша. Гродин топал тяжело, подбитые железом носки его ботинок выбивали искры из гранитной крошки. По пути он то и дело пинал ногой обрезки швеллеров, словно проверяя их на прочность, и бормотал себе под нос проклятия в адрес портовых снабженцев. Тоннель между штабелями срезанной брони сужался. Натриевые лампы остались позади; свет здесь давали лишь редкие аварийные полосы на полу, горевшие тусклым аварийным янтарем.

В самом дальнем тупике, у сырой базальтовой стены, с которой мерно капал мутный конденсат, громоздилось нечто огромное, затянутое выцветшим промасленным брезентом.

Гродин ухватился за край полотна узловатой рукой и с натужным кряхтением дернул его вниз. Тяжелая ткань сползла, подняв густое облако рыжей пыли и сухого озона.

Орфей невольно подался вперед.

Перед ним лежал малый разведывательный корвет — шестьдесят пять метров от острия носовых рогов до среза дюз, восемьдесят метров в размахе серповидных крыльев и добрых четырнадцать метров от днища до горба верхней палубы. По стандартным земным меркам сухая масса такого судна тянула на семь с половиной тысяч тонн, а здесь, под тяжестью Флоранады, его остов давил на базальтовые плиты всеми девятью тысячами.

Линии его не имели ничего общего с топорной тяжеловесной архитектурой Республики Арей или угловатыми коробками ОЗФ. Это был изящный клин, походивший на полумесяц, идущий рогами вперед. Хищный, граненый корпус из темной металлокерамики напоминал чешуйчатое тело глубоководного ската, выкинувшего плавники вперед. Даже сквозь копоть и вмятины угадывалось благородство формы.

Досталось машине страшно. Правый борт, ближе к основанию рога и грузовому трюму, был вспорот сплошной бороздой от крупнокалиберного рельсотрона — металл вывернуло частично наружу вывалившимся на скорости грузом, а частично вогнало внутрь от самого кинетического удара. Обугленные рваные лепестки брони торчали в стороны.

Носовые рога, где в бронированных желобах покоились спаренные излучатели туннельной пушки — вроде той, которую когда-то сам Орфей устанавливал на «Дедал», — были сплюснуты и сбиты с оси, а их внешние волноводы покрылись сетью трещин.

Кормовой отсек субсветового хода зиял черной дырой: термоядерный прямоточный импульсник типа «Кузнечик» выгорел дотла, оставив лишь спекшиеся медные шины и расплавленные сопла магнитных ловушек. Антигравитационные стабилизаторы градиента — кольца гравкинео под днищем — были раздроблены в мелкий щебень.

Живого места на обшивке не осталось.

— Ну как тебе пташка? — хмыкнул Гродин, почесывая щетину на подбородке. — Красавица, а? Прямо хоть сейчас на парад в Сидонию, если бы от Сидонии хоть один кирпич остался.

Орфей медленно обошел изувеченную носовую часть, осматривая рога. Пальцы сами собой коснулись холодного скола брони. Под слоем нагара на борту проступала тонкая золотая инкрустация — переплетенные стилизованные иероглифы и геометрическая печать гексаграммы.

Знаки были явно восточного, азиатского корня, но в его родном двадцать девятом веке так не писали: древняя каллиграфия странно, почти противоестественно срасталась с жесткими контурами логических матриц и квантовых операторов.

Гродин подошел ближе, переваливаясь на коротких ногах, и с наслаждением выпустил в проем струю сизого дыма:

— А, разглядываешь закорючки? Тонкая работа, ничего не скажешь. Чистое золото по хагане пустили. Кибер-конфуцианцы с Фомальгаута ладили. У них там без ритуала и гайки не завернут.

— Кибер... кто? — Орфей обернулся к дворфу, нахмурившись. Словосочетание резало слух, как попытка скрестить паровую турбину с храмовым колоколом. — Кто такие эти конфуцианцы?

Гродин вынул трубку изо рта, удивленно уставился на Орфея снизу вверх и коротко фыркнул в бороду:

— Ты точно из самого глухого ледника вывалился, парень. Кибер-конфуцианцы. Синдикат Цейлона. Слыхал про Фомальгаут? Ну, белая звезда, «Око Саурона» пылевое вокруг... Лет сто пятьдесят назад, когда наши владыки с Юпитера полезли подминать внешние миры, они загнали тамошние китайские и японские кланы в шахты да на чайные плантации. Шесть лет держали в кандалах. А в три тысячи сто двадцать шестом те подняли бунт, перерезали имперский гарнизон под корень и выстроили свое государство.

Дворф постучал нагаром трубки о смятый борт и прищурился:

— Чудной народец. Скрестили древний кодекс чести, сыновнюю почтительность и жесткий квантовый Госплан. У них там суперкомпьютер «Ли» распределяет, кому сколько риса съесть, сколько смен у станка отстоять и какую поэму на ночь прочесть, чтобы классовой розни не вышло. Правят ученые старцы в шелках да командиры с вибро-мечами. Чай выращивают бессмертный — «Эн но иночи», за который наши бароны готовы целые заводы отдавать, ансибли свои хитрые по всей галактике продают... Гордые черти. Ни под КСК, ни под Ордена не легли.

— А этот корабль... как он здесь оказался? — спросил Орфей, глядя на золоченые знаки. — До Фомальгаута отсюда сотни световых лет, видимо.

Гродин снова пыхнул трубкой, и в его голосе прорезалось хриплое удовольствие старого докового рассказчика:

— А вот так и оказался. Лет сорок назад дело было, еще при пятом Герцоге. Занесло сюда этих... разведчиков. То ли навигатор у них в Стяжке обмишурился, то ли гравитационный вихрь от внешних карликов с курса сбил. Только вывалилась эта шнекка аккурат над Лиловым хребтом — без предупреждения, на глухих позывных. А у Дома Шевченко тогда учения шли, маневры крутили, нервные все были, как девки перед первой вахтой. Наше планетарное ополчение долго думать не стало: подняли два патрульных корвета и влупили по пришельцу из рельсотронов главного калибра. В крошево разнесли! Корпус винтом пошел, двигатель хлопнул, на скалы шмякнулся — вон, нос до сих пор гармошкой смят.

Дворф вздохнул и прокашлялся:

— Экипаж... ну, экипаж в цинковых ящиках через нейтральные Врата на Цейлон сплавили, чтоб дипломатического скандала не вышло, а эту тушу сюда, в Б-3, уволокли. С глаз долой, чтоб начальство не нервировать. Так и гниет сорок лет.

Орфей молча слушал, вглядываясь в рваные пробоины. Люди меняли флаги, придумывали новые государства и возводили в культ квантовые машины, но повадки оставались прежними: сначала ударить из всех стволов, а разбираться потом.

Орфей сделал шаг вперед, переступая через смятую дюралевую обшивку фальшборта, и заглянул в зияющий пролом складского отсека. И двинулся дальше к открытой переборке в небольшой коридор, подсвечивая путь газовым фонарем Гродина и дальше вниз под основную, жилую палубу, в главный машинный отсек, следуя указателям из фосфоресцирующей краски.

Первое, что бросилось ему в глаза, заставило его на мгновение замереть от чистого профессионального ступора.

Там, в кормовой нише, на закопченной монтажной раме покоился импульсно-термоядерный блок. Характерная ребристая «рубашка» магнитной ловушки, ряды щелевых форсунок впрыска, знакомые контуры инжекторов — это был классический, родной «Кузнечик». Но какой!

В двадцать девятом веке судовой термоядерный реактор серии «К» для эсминца или тяжелого курьера представлял собой циклопическую двадцатиметровую бочку из бронированного сплава, опутанную гигантскими шинами охлаждения и занимавшую добрую треть корабля. Здесь же...

Орфей моргнул, приглядываясь. Длина агрегата едва доходила до двух с половиной метров. Компактный, сжатый до предела тор, в котором инженеры умудрились спрессовать дейтерий-гелиевую камеру и импульсные катушки в габариты обычного складского контейнера. Правда, сейчас от чуда техники веяло безнадежным холодом: титановые контуры магнитов оплавились, превратившись в бесформенные серые наплывы, а из лопнувшей керамической изоляции торчали обугленные пучки расщепленных шин. Было удивительно, как при таких повреждениях корабль вообще не взорвался полностью.

— Быть не может... — вырвалось у Орфея. Он протянул руку, коснувшись пальцами остывшей форсунки. — «Кузнечик»? Камера сжатия меньше трех метров? Да как вы здесь удерживаете плазму при таком радиальном зазоре?! Где теплоотводящие радиаторы?

Гродин подошел сзади, тяжело шаркая подошвами по гранитной крошке на лестнице, и выпустил струю сизого табачного дыма прямо в недра растерзанного отсека:

— Удерживали, скажешь тоже. Видишь же — спекся твой «Кузнечик», только усы торчат. Это цейлонская переделка, модификация «К-Семь-Мини». Их лет сто назад начали лепить для малых перехватчиков и разведчиков. Запихнули высокотемпературные магниты прямо в корпус, на субмолекулярных кристаллах. Вещь хитрая, компактная, спору нет, но нежная — страсть. Ополченцы нашему летуну один раз болванкой в хребет приложили — поле и поплыло. Плазма прожгла изоляцию, реактор сам себя сожрал и встал намертво, но видно защита какая-то сработала и он не рванул. Восстановлению не подлежит, только на переплавку.

— Но если маршевый термояд сгорел... — Орфей перевел взгляд глубже, за перегородку аварийного отсека, где мимо двух разбитых, почерневших от старого короткого замыкания криокамер для экипажа вел узкий лаз к носовым накопителям, — то что питало туннельную пушку? Этот крошечный блок физически не мог дать разряд нужной плотности для разрыва метрики!

— А он ее и не питал, — равнодушно буркнул дворф, пыхнув трубкой. — Я думаю, это экспериментальный борт, штучная работа. О подобных я больше никогда ничего не слышал. Наверное, Цейлонцы его склепали на основе тех малых кораблей прорыва, что выменяли у Магистров Тайны за свой бессмертный чай. Термояд тут только для субсветового хода стоял — маневры крутить да от планет отталкиваться. А на пушку и подпространство у этих головастиков совсем другое железо завязано. Вон туда глянь, — он указал за лестницу, где в задней части отсека, разделенной бронированным пиллерсом, темнели два изолированных узла.

Орфей обошел трап, посветил рассеянным лучом фонаря вглубь помещения и замер. Первый агрегат слева он узнал мгновенно — так узнают собственную руку на старом снимке. Компактный магнитно-вакуумный тороид с каскадом позитронных ловушек Пеннинга и кольцом лазерного охлаждения. Автономный генератор антиматерии замкнутого цикла.

Схема, которую он и Гамлет в две тысячи девятьсот девяносто девятом году собирали на коленке в промерзшей лаборатории Фобоса, чтобы «Дедал» мог вскрывать пространство своими туннельными пушками, не завися от заправочных станций. Прошло два с половиной века, а его детище — почти без изменений, только в изящном цейлонском исполнении — стояло в чреве разведчика, чтобы корабль мог сам нарабатывать детонационный заряд антивещества в любой дикой системе, где нет ни верфей, ни цивилизации. И судя по ровному пощелкиванию дежурных реле, генератор был абсолютно цел.

Рядом с его собственным изобретением, на четырех массивных магнитных демпферах, парил второй агрегат — монолитный, абсолютно гладкий цилиндр из темного, поглощающего свет композита размером с винный бочонок. На его глухой матовой броне не виднелось ни единого болта, ни технологического люка. Только тонкая вязь иероглифов и заводская маркировка, вытравленная по окружности серебром:

АНКОКУ БУССИЦУ РИАКУТА // СЕРИЯ-Ц-ЭКСП // ЗАВ. № 0418

Орфей моргнул. В глубине его правого глаза, хранившего холодную искру Гиннунгагап, шевельнулась острая, ледяная игла, ударившая неприятной резью. Он увидел то, чего не могли зафиксировать оптические сенсоры: воздух вокруг черного цилиндра не был горячим, но само трехмерное пространство вокруг него странно натягивалось, провисая к центру монолита, будто на тончайшую ткань положили бесконечно плотный груз. А рядом, в гнездах бронированной кассеты на переборке, ровно и невозмутимо тлели зелеными диодами три цилиндрических пенала размером с термос.

— Что это за второй контур?.. — тихо, почти благоговейно спросил Орфей. — Генератор антиматерии для накачки пушек я вижу, это старая фобосовская схема. Но что сжимает метрику внутри этого черного цилиндра?