Фарман из Арава

Орфей Мендесс

Фарман из Арава

Пролог. Лоно Пустоты

Можете ли вы представить себе абсолютное ничего? Что это? Этим вопросом задавались философы, физики и мыслители на протяжении всей истории. Человек, ввиду своей природы, привыкший жить в пространстве и давать имена всему, что его окружает, просто не способен вообразить, что было до всего. До Вселенной, до появления времени, пространства, материи. Просто не способен. Однако мы попытаемся.

Древние греки называли эту первобытную субстанцию Хаосом, скандинавы — Гиннунгагап, китайцы — У-Цзи, а индусы — Насадия-сукта. А на языке науки ничто — это нуль-мерное состояние, в котором нет пространства как явления, в котором время не стоит на месте, а отсутствует как координата. Когда люди научились проходить сквозь ничто, строя Врата, они назвали его Интерстицием, другие назвали его Арава́. Абсолютная изнанка реальности. Изначальная сингулярность, отрицающая бытие.

Если бы кто-то мог оказаться в этом не-пространстве, он бы не увидел тьмы. Это не был бы черный вакуум космоса, ведь для существования вакуума нужна среда. Свет здесь не существует — для него нужна хотя бы одна метрическая ось, а их там просто нет.

Люди боятся вакуума, но вакуум полон жизни: в нём дрожат кванты и рождаются ложные частицы. Истинное ничто, бывшее до начала времён, гораздо страшнее. В нём не было даже темноты, потому что некому было ослепнуть. Оно служило идеальным противовесом бытию — монолитное, нерушимое отсутствие всего. И шрам, который мы сегодня зовём нашей Вселенной, стал первой и единственной раной на его теле.

Но сейчас — хотя это не было определенным «сейчас», «потом» или «тогда», это было условное мгновение, созданное исключительно для восприятия наблюдателя — здесь находился человек. Единственный за всю историю Экумены и человечества в целом. Орфей Мендес. После того, как он направил импульс Туннельной пушки в ядро Совета Разума на Плутоне, он тоже должен был сгореть, провалившись в созданную им же рукотворную сингулярность. Он должен был исчезнуть.

Здесь не было темноты, потому что темнота — это лишь отсутствие света, предполагающее, что свет когда-то существовал или может родиться. Здесь не было времени, ибо нечему было стареть.

Орфей Мендес открыл глаза.

Первое, что он ощутил — абсолютный покой собственной плоти. Не было привычного скрежета в костях, не зудела обожженная антиматерией кожа, не пульсировал раскаленной иглой правый висок. Он находился в невесомости. Орфей поднял руки к лицу. Пальцы были гладкими, теплыми, на них розовела здоровая человеческая кожа — никаких перламутровых шрамов, никакой звездной пыли. Он осязал свое дыхание. Он был человеком. Обычным, уязвимым, собранным заново из первородной глины.

Он висел внутри гигантской, словно выдутой из чистейшего горного хрусталя стеклянной сферы. По её внутренней поверхности ползла густая паутина тончайших трещин, и из этих разломов сочился тусклый, мертвенно-фиолетовый свет. Это был крошечный пузырь условной трехмерности посреди чистого «Ничто».

А прямо перед его грудью, медленно вращаясь, парил небольшой металлический блок. Орфей протянул руку и сжал его. Металл был ледяным. Это было то самое устройство, которое Айрин закрепила на его броне за несколько дней до их полета к Плутону. Её пальцы тогда дрожали, когда она затягивала крепления. Именно эта нелепая, собранная на коленке железка сейчас служила якорем. Она держала его квантовое состояние, не давая распасться на волны вероятностей, удерживая его бытие там, где бытие отрицалось фундаментально.

Вдруг стеклянная сфера вздрогнула. По фиолетовым трещинам пробежала рябь.

Сквозь стенки сферы, сквозь абсолютную пустоту и прямо сквозь тело Орфея начали проходить тени. Врата. Они открывались и закрывались где-то в немыслимой дали реального космоса, но здесь их изнанки пересекались. Сквозь Орфея, не замечая его, беззвучно скользили колоссальные туши транспортов, решетчатые фермы колонизаторов, сверкающие корпуса фрегатов. Он оказался замурован на обочине космического шоссе, сквозь которое непрерывным потоком текла материя.

Вместе с кораблями сквозь него шли мысли. Обрывки фраз, паника, усталость, приказы — вязкий, сводящий с ума гул миллионов разумов.

Сначала это был светлый, почти наивный гул прошлого. Заря открытий. «...координаты стабильны... Сумеречный Эдем... Врата на Рифт открыты... Проксима Центавра дает вспышку, корректирую щиты... мы первые, Господи, мы прошли...»

Но затем тени кораблей стали угловатыми, рваными, избитыми метеоритами. Голоса скручивались в спирали, сливаясь в абсурдную, пугающую какофонию эпох, отстоящих от Орфея на тысячи лет. В его голове кричали люди из далекого, задыхающегося будущего: «...Чёрный Рой разрезал вектор! Полярные лучи изолированы!.. Где архивы О.В.Т.?! Почему молчит Цейлон?.. Ищите чертежи ДВС, нам нужны двигатели внутреннего сгорания, идиоты, термояды остывают! Нет запчастей... Голограммы сбоят... Мы заперты, мы отрезаны...»

Этот крик затухающей цивилизации был невыносим, он пах машинным маслом, отчаянием и пылью мертвых планет, погружающихся во тьму. Орфей зажмурился, вцепившись обеими руками в устройство Айрин.

И тут всё стихло. Тени кораблей растворились. Фиолетовые трещины замерцали ровным, давящим светом. Густую, звенящую тишину нарушило чужое присутствие. Оно не имело формы. Оно было самим этим не-пространством, огромным, неповоротливым и бесконечно равнодушным.

— Ты очнулся, странник, — раздался сразу отовсюду и прямо в голове неопределенный голос.

Однако, этот голос Орфей знал. Он слышал его в марсианских катакомбах, на ледяных пустошах Деймоса, в гуле генераторов антиматерии. Но тогда это был грохот чудовищного левиафана за тонкой переборкой реальности. Сейчас же голос звучал кристально ясно. Без гнева. С бесконечным, холодным любопытством.

— Где я?.. — выдохнул Орфей. Его голос прозвучал подозрительно звонко под стеклянным куполом. — Кто ты?

— Ты называл меня «Оно». Древние народы твоей колыбели шептали имя Гиннунгагап — зияющая бездна до сотворения миров. Интерстенций. Сердце великой сингулярности. Я — тишина, из которой рождаются вселенные, и могила, Гадес для звёзд, в которую они возвращаются, исчерпав огонь. За всю вечность ни одна низкоэнтропийная искра плоти не могла пробить кору бытия и войти в мое лоно целой. Но ты… Ты сделал это, Орфей Мендес. Ты восхитил меня, что тоже не удавалось ещё никому.

Лавинообразными вспышками посыпались воспоминания: луч туннельной пушки на носу корабля, вибрация разрываемого пространства, перегрузка систем «Дедала»... и лицо.

— Айрин! — Орфей рванулся вперед пролетел от центра где висел до края, ударившись ладонями о податливую, светящуюся стенку сферы. По трещинам побежали фиолетовые искры. — Где она?! Я в плену? Она погибла?!

Сфера качнулась. Перед взором Орфея чернота бездны дрогнула, истончилась, и сквозь нее проступило колоссальное полотно. Вся Вселенная лежала перед ним, как на ладони — сияющий водоворот сотен миллиардов галактик, светящийся клубок космической паутины, сотканный из сверхскоплений, сияющих туманностей и звездных рек. Величественная, хрупкая капля света посреди океана небытия.

— Она не здесь, — прошелестела Бездна. — Она там. Жива. Ее дыхание касается звездной пыли.

Орфей жадно вглядывался в колоссальную панораму, где целые галактики казались песчинками:

— Где «там»?! В Млечном Пути? В Андромеде? Назови сектор! Координаты! Назови звезду!

Гиннунгагап молчала. В этом молчании не было жестокости — лишь фундаментальное свойство бесконечности. Сингулярность знала факт ее существования, но масштабы материального мира были для вечности слишком суетными, чтобы делить их на парсеки и широты.

Она была где-то там. Затерянная среди триллионов миров.

— У тебя есть выбор, дитя времени, — вновь заговорил голос. — Твой путь назад закрыт твоим собственным перерождением. Ты можешь остаться здесь. Трансцендентным разумом, парящим над рекой эпох. Ты сможешь наблюдать за рождением и гибелью видов, узреть конец собственного человечества, испить знание, непостижимое для смертных мозгов...

— Нет, — оборвал Орфей, даже не дослушав. В его голосе не было ни капли сомнения. Все его безумие, вся мания первооткрывателя, вся гордость ученого испарились без остатка перед простой человеческой истиной: познание мертво, если его не с кем разделить. — Мне не нужна вечность без нее. Я полюбил ее за тот же огонь, что сжигал меня самого. Верни меня.

Бездна издала звук напоминающий человеческий вздох.

— Такова природа низкоэнтропийных существ: вы предпочитаете сгореть за миг ради иллюзии тепла. Да будет так. Я сотку тебе плоть. Я сохраню в твоих жилах эхо той силы, с которой ты переступил мой порог — иначе ты не выдержишь возвращения и ты сможешь раздеть это эхо с ней. Но помни: ты взял этот миг в долг. Высокая энтропия не отпускает насовсем. Рано или поздно ты вернешься сюда. Твой след навсегда остался в моем сердце.

Сфера вокруг Орфея начала растворяться, превращаясь в лиловый вихрь.

— Я не могу вернуть тебя в ту же секунду, из которой ты шагнул ко мне. Время течет в одну сторону даже для разрывов. Я направлю тебя к одному из миров твоего семени... в эпоху, близкую к твоей...

— Стой! — крикнул Орфей, чувствуя, как его начинает затягивать в ослепительный, ревущий колодец гравитации. — Куда?! В какой год?!

— Ищи ее среди огней свободы...

Реальность треснула.

Глава 1. Сумерки Флоранады

Удар вышиб весь воздух из груди.

Орфей рухнул лицом в мягкую, влажную растительность. Первое ощущение — сокрушительная, чудовищная тяжесть. Гравитация словно положила ему на спину свинцовую плиту, вдавливая ребра в грунт, около 1.2g, отстраненно зафиксировал аналитический мозг, отчаянно цепляясь за привычные формулы. Воздух был плотным, влажным, сладковато-пряным, он распирал легкие непривычным давлением примерно полутора атмосфер.

Орфей перевернулся на спину, судорожно кашляя. Горло обожгло микроскопическими спорами — воздух был густо напоен пыльцой, пахнущей растертой, прелой хвоей и свинцов.

Он поднял глаза к небу.

Неба Марса не было. Не было куполов Фобоса, не было бездонной черноты космоса.

Над ним застыло вечное, незаходящее солнце — желтый, ласковый диск звезды. Он смотрел приличные двадцать минут не это солнце и понял, что оно не движется, оно повисло в одной точке прямо над зубчатым горизонтом. Небо переливалось глубоким индиго и розовато-лиловым золотом, не меняясь ни на йоту. Вокруг высился исполинский лес: гигантские древовидные папоротники с широкими листьями глубокого лилово-зеленого, почти багрового цвета мягко покачивались под теплым, тяжелым ветром.

Линия терминатора. Зона вечных сумерек приливно-заблокированного мира.

Орфей сел, преодолевая давящую тяжесть планеты. Он осмотрел себя. Простая грубая рубаха и штаны, сотканные из чего-то напоминающего плотный органический шелк. Ни коммуникатора, ни сканера, ни верного «Дедала» за спиной. Ни Гамлета.

Но когда он сжал кулак, глубоко под кожей ладони, в самой структуре костей, слабо отозвалась забытая, знакомая вибрация — тонкая, как натянутая струна, пульсация скрытой энергии. Гиннунгагап сдержала слово. Он не был прежним чудовищем, но и совершенно беспомощным человеком он тоже не был. Его правый глаз видел мир чуть резче, различая тончайшие флуктуации электромагнитных полей вокруг стеблей лиловых растений.

Вдруг шелест папоротников неподалеку усилился. В сумеречную прогалину ступило существо.

Человек? Почти. Высокий, тонкий силуэт. Кожа незнакомца в мягком свете угасающего солнца отливала бархатным фиолетово-оливковым оттенком. На лице — легкий респираторный фильтр из тонкой сетки. Глаза незнакомца — огромные, приспособленные к вечной полутьме — расширились при виде лежащего на поляне чужака без защитной маски.

— Во имя Первых Домов... — голос незнакомца звучал певуче, с непривычными, тягучими интонациями, но на узнаваемом, пусть и сильно изменившемся диалекте старой Республиканской Глобы. — Кто ты, чужеземец? Как ты оказался в диких чащах сектора Шевченко без фильтра? Откуда ты упал?

Орфей медленно поднялся, пошатываясь от непривычной гравитации. Его сердце колотилось с бешеной скоростью.

— Какой... — Орфей сглотнул вязкую слюну, пытаясь совладать с пересохшим горлом. — Какой сейчас год по летоисчислению Сидонии? Или Земли? Назови мне стандартную дату!

Флоранец отступил на полшага, рука его легла на пояс, где висел изящный прибор связи, инкрустированный светящимися кристаллами.

— Ты бредишь от пыльцы споровиков, бродяга. Сидония далеко за десятками световых лет. Сейчас три тысячи двести пятьдесят третий год от… от какого-то, всеми забытого, события. А ты стоишь на землях Флоранады.

3253.

Цифра ударила в сознание Орфея. Двести пятьдесят четыре года. Его эпоха мертва. Люди, которых он знал — прах. Республика, ОЗФ, Атмос, восстание на Церере — все это страницы древних учебников истории.

Лиловая трава под спиной казалась удивительно мягкой — не сухой марсианский мох, выращенный в гидропонных ваннах Сидонии и разросшийся в долинах, а настоящая, мясистая кремний-углеродная поросль чужой суперземли.

Орфей стоял. Ни облачка не скользило по этому полотну глубокого индиго; вечный сумеречный диск солнца замер над зубчатыми кронами фиолетовых папоротников, заливая мир мягким янтарно-розовым золотом. Этот цвет странным, пугающим образом повторял оттенок тех самых шрамов, что четверть века выжигали его собственную плоть. Только теперь шрамов не было.

Флоранец стоял рядом, широко расставив длинные ноги в плотных кожаных ботфортах, и озадаченно склонил голову набок. Его огромные темные глаза с золотыми крапинками вокруг зрачков с недоверием изучали чужака.

— Г-господин... с вами точно все в порядке? — голос флоранца был мягким, певучим, с чуть растянутыми гласными, словно ему было лень торопиться.

— В порядке? — Орфей издал короткий, хриплый смешок, прикрыв ладонью глаза. Ладонь была чистой, гладкой, без единой светящейся фиолетовой прожилки. — Если не считать того, что я только что проспал двести пятьдесят четыре года и умудрился проморгать целую эпоху... Да, чужак, я просто в ударе. Что прикажешь делать человеку, отставшему от поезда на два с половиной века?

— Как величать тебя, странник? — флоранец чуть поклонился, принимая сарказм за чудачество.

— Орфей. Зови просто Орфеем.

— Меня зовут Сурф, — ответил пришелец — И откуда же ты свалился в заповедную чащу Дома Шевченко, Орфей?

— Если сильно упростить, чтобы у тебя не вскипели мозги — с Марса. Вы ведь еще помните такую планету в Солнечной системе? Четвертая от светила, ржавая, холодная, с дурным характером?

Сурф моргнул, его фиолетово-оливковая кожа на скулах чуть дрогнула:

— Помним, отчего же. Древняя колыбель Арей. Но... на Марсе уже сто двадцать восемь лет никто не живет. С тех пор как рухнула Купольная Магистраль, там лишь безжизненная пустошь да замерзшие карьеры.

— Что?! — Орфей рывком приподнялся на локтях, гравитация в 1.2g тут же налила плечи чугунной тяжестью, но мышцы справились на удивление легко. — Никто не живет?! Как это случилось? Опять война? ОЗФ пустили кинетические болванки? Или «Око» окончательно сошло с ума?

Флоранец посмотрел на него так, словно перед ним сидел оживший музейный экспонат:

— Откуда ты вообще взялся, бродяга, раз не знаешь столь элементарных вещей из школьного хронографа? Ладно если ты действительно поспал довести пятьдесят четыре года, то нет ничего удивительного.

— Я же говорил... я из далекого прошлого. Слушай, Сурф, хватит кормить местную фауну моими расспросами. Отведи меня к другим людям. Я хочу своими глазами посмотреть на ваш мир.

— Тебе нужен респиратор! — Сурф спохватился, снимая с пояса запасной дыхательный фильтр из тончайшей серебристой сетки. — Здесь дикая зона терминатора! Концентрация спор фиолетового древовидного папоротника в воздухе смертельна для чистых терранцев. Через десять минут у тебя начнется отек легких, через двадцать выплюнешь печень!

— Оставь себе, Сурф. Со мной все будет хорошо. У меня, скажем так... старый марсианский иммунитет повышенной вредности, — усмехнулся Орфей, поднимаясь на ноги.

Он глубоко вдохнул. Густой, плотный воздух полутора атмосфер ворвался в грудь. Споры пахли сладковатой смолой и мускусом. Орфей ощутил, как крошечные частицы коснулись слизистой, но внутри его груди, прямо у основания сердца, шевельнулась едва заметная искра — невидимое наследие Гиннунгагап. Органические споры просто сгорели в микроскопическом квантовом фильтре его обновленного тела, превратившись в безвредный углекислый газ.

— Веди, егерь. Не пропаду.

Путь через лес занял около получаса, и за это время Орфей не переставал жадно впитывать окружающее.

Флоранада была ошеломляюще красива той красотой, которую никогда не знали динамичные миры Земли или Марса. Поскольку планета была приливно заблокирована, здесь не существовало смены дня и ночи. Слева, за сотни километров, лежало выжженное дневное полушарие — бесконечная раскаленная пустыня, чье термодинамическое дыхание гнало сюда теплые воздушные массы. Справа, за ледяными хребтами, стлался вечный ночной щит. А здесь, в полосе терминатора, царила бесконечная весна: тяжелые синие ручьи текли меж гигантских лилово-зеленых папоротников, чьи шестиметровые вайи фосфоресцировали на изломах.

Сурф держал наготове длинный карабин с кристаллической ложей и признался, что шел по следу ягуркого — местного шестиногого хищника с гибким, как у мурены, телом и челюстями из органического кремния. Шум падения Орфея егерь поначалу принял за прыжок зверя.

А затем лес расступился, и перед ними вырос город.

Даже для Орфея, повидавшего инженерные безумства на Весте и Церере, зрелище оказалось фантастическим. Это не был зарытый в породу бункер Фобоса и не монолитные бетонные блоки Нью-Мюнхена. Поселение походило на гигантский живой кристалл, проросший сквозь папоротниковый лес.

Сотни крытых анфилад из гнутого матового стекла и титановых ребер тянулись во всех направлениях, соединяя прозрачные биотопливные купола. Над куполами в лиловое небо вздымались ажурные леса тончайших труб и гравитационных антенн, рассеивающих споры и улавливающих энергетические потоки звезды. Здания внутри анфилад строились из темно-зеленого базальта с лиловой отделкой.

Навстречу им попадались горожане. Почти все они были высокими, худощавыми, двигались с невероятной, почти гипнотической плавностью. Их оливково-фиолетовая кожа на открытом свете едва заметно лоснилась. Орфей видел больше остальных и заметил на обнаженных руках и шеях местных, что пульс у этих созданий был ленивым, сорок ударов в минуту, а глаза — широкими, глубокими, готовыми впитывать полумрак. На Орфея — мускулистого, широкоплечего, с бронзовой человеческой кожей и резкими марсианскими повадками — они глазели, как на выходца из легенд. Или пришлого с другого мира бродягу.

Они вошли под прохладную сень центральной галереи.

— Проспект Николая Евграфовича Шевченко, третьего Герцога планеты, — с благоговением пояснил Сурф, указывая на высокие витражи, изображавшие исторические сцены высадки ботаников два века назад. — Сейчас отведу тебя к эскулапам, пусть снимут с тебя клещей и проверят серое вещество, а дальше, Орфей, будешь устраивать свою судьбу сам.

Они свернули в малую боковую анфиладу. Створка из полированного биопластика бесшумно ушла в паз, и Орфея обдало резкой волной до боли знакомых запахов: чистый изопропил, свежий озон и специфический медицинский дезинфектор.

Небольшой, залитый мягким белым светом холл. За изогнутой регистрационной стойкой из молочного кварца сидела девушка.

Она была чистокровной флоранкой, но редкой, кукольной прелести: волосы цвета глубокой полуночи отливали сапфировой синевой и были уложены в сложную косу с живыми светящимися бутонами. Кожа — нежно-оливковая с лиловым отливом на точеных ключицах, а огромные темные глаза имели тончайшую золотую кайму вокруг зрачков, вспыхивающую при каждом повороте головы.

— Мир вам под вечным светом! Чем могу помочь службе надзора? — прощебетала она, подняв взгляд от тонкого светового планшета.

— Здравствуй, Эллада, — устало выдохнул Сурф, прислоняя карабин к стене. — Выловил в заповеднике вот этого уникума. Бродит голышом без фильтра, чихает на споры, сыплет датами трехвековой давности и вообще делает вид, будто рухнул с орбиты прямо из времен Первой Терраформации.

— Ого... — Эллада отложила планшет, подперла точеный подбородок аккуратным кулачком и окинула Орфея оценивающим, откровенно-любопытным взглядом. — Спасибо, Сурф, мы разберемся. Можешь возвращаться к своим ягурким.

Когда егерь вышел, девушка слегка наклонилась вперед через стойку:

— Ну и как же тебя зовут, красавчик? Память не отшибло от папоротникового сока?

Орфей опешил. В его родной Сидонии за подобное обращение к незнакомому мужчине на официальном приеме в Республиканском комплексе даму сочли бы верхом распущенности или агентом политической провокации.

— Любопытные у вас нынче протоколы в тридцать третьем веке, — криво усмехнулся Орфей, заложив руки в карманы шелковых штанов. — Чуть что — сразу «красавчик». В мои времена за такое панибратство в регистратуре могли и талонов на синтез белка лишить.

— Какие есть! — Эллада мелодично рассмеялась, ее золотые ободки в глазах весело блеснули. — Ты мне понравился с первого взгляда. Плечи шире наших купольных балок, кожа странного теплого цвета, говоришь, как актер из древней голодрамы. У нас на Флоранаде ценят эстетику и говорят то, что думают. Лицемерить под вечным солнцем слишком скучно — ночи-то нет, чтобы прятать стыд. Так как имя, архаичный пришелец?

— Орфей Мендес, — отчетливо произнес он. — Родился на Марсе, город Сидония, субсектор Сардиния, в две тысячи девятьсот пятьдесят четвертом году от рождества земного пророка. Улица Ганса Железного, дом двадцать два, квартира триста девяносто четыре. Код идентификации в реестре Арей... впрочем, он вам вряд ли пригодится.

Пальцы Эллады, порхавшие над сенсором, замерли.

— Мендес?.. Надо же, какая у твоего крио-сна богатая фантазия на адреса. Ты из дома Мендес? Из побочной ветви патриарха?

— А кто у вас нынче числится в патриархах? — прищурился Орфей.

— Ну, Дом Мендес сейчас заседает на Аурелии, держит монополию на субпространственные маяки, — пожала она изящными плечами. — Основал его Кауру Мендес, великий племянник того самого легендарного Орфея, героя Войны Сетей. Если не ошибаюсь, сейчас за главного Кассиан Мендес внучатый племянник Кауру.

— И... Кауру жив? — в горле у Орфея внезапно пересохло. Маленький сын его брата... мальчишка, которому он когда-то привозил заводные марсианские гироскопы...

— Ты что, совсем дремучий? Кауру ушел в чертоги предков лет сто двадцать назад, прожив добрых сто девяносто три года на геронтологических эликсирах.

— Понятно... — глухо уронил Орфей. Мир прошлого стремительно превращался в сухую строчку генеалогического древа. — Значит, да. Я из этого дома. Хотя, сударыня, уверяю вас: в мое время наш род благородным не звался. Мы были простыми инженерами, чинившими протекающие реакторы.

Эллада с легким подозрением склонила голову:

— Ты что... прошел через глубокий криостаз? Капсула потерялась при крушении ковчега?

Орфей уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать правду про антивещество и разрыв метрики, но прямо под сводом черепа — холодно, беззвучно и властно — прокатился призрачный шепот: «Тебе следует придумать легенду, безумец. Ни один смертный ум не вместит истину о лоне сингулярности. Для них ты станешь либо опасным вирусом, либо подопытным материалом...»

Орфей сглотнул вязкую слюну:

— Д-да... — его голос слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Экспериментальный частный саркофаг. Автономная капсула глубокого консервирования. Сбой навигации, аварийный сброс... Очнулся в папоротниках.