Фарман из Арава

Эллада лишь пожала плечами и быстро внесла отметку в терминал:

— Бывает. В прошлом месяце в секторе Врон нашли контейнер с шахтером времен Пепельного века. Бедняга проспал тысячу лет, проснулся, выпил кружку местного пива и пошел устраиваться оператором на рудник. Крионика — дело житейское. Вот только... как ты выжил без биофильтрации и почему твои ткани не разрушились от радиации за три века, пусть разбирается шеф. Проходи в третий кабинет. Доктор фон Врон уже освободился.

Кабинет доктора напоминал смесь ювелирной мастерской и астрофизической лаборатории. Вдоль стен мерцали тонкие вертикальные сканеры, проецировавшие анатомические атласы в фиолетовых тонах.

За массивным столом из белого слоистого камня сидел доктор Хакс фон Врон. Это был пожилой по меркам флоранцев мужчина — судя по всему, разменявий второй век, но сохранивший сухую, аристократическую крепость тела. Тонкие черты лица, седые, зачесанные назад волосы и монокль с мерцающей кристаллической линзой над левым глазом выдавали в нем представителя древней научной династии, прибывшей сюда еще на «Конгломерате».

— Ложитесь в диагностический ложемент, молодой человек, — без лишних предисловий бросил доктор, не отрывая взгляда от данных на стекле монокля. — И снимите эту нелепую рубаху.

Орфей лег на прохладную, обволакивающую спину мембрану. Над ним вспыхнули мягкие голубые кольца томографа. Орфей внутренне напрягся: если приборы зафиксируют следы антиматерии или чужеродную структуру ДНК, его путь закончится в виварии.

Приборы тихо загудели, снимая витальные показатели. Доктор фон Врон долго молчал, его брови ползли все выше, сходясь на переносице.

— Невероятно... — наконец пробормотал он, поправляя монокль. — Никаких следов клеточного распада, характерного для долгого анабиоза. Мышечный тонус идеален. Микрофлора архаичная, марсианская, но поразительно агрессивная к местным спорам. А пульс... О Мендес, у вас пульс семьдесят восемь ударов в минуту! Вы что, только что спасались бегством от стаи ягурких?!

— Нет, доктор, — сдержанно усмехнулся Орфей. — Для чистокровного человека моего времени семьдесят ударов — это норма спокойного отдыха. Это вы здесь, под своими сумерками, живете со скоростью сонных черепах.

— Любопытно... Очень любопытно, — Хакс отключил сканеры и сел напротив. — Нейрограмма чиста. Никаких психозов, никаких следов воздействия спорового дурмана. Вы совершенно здоровы, господин Мендес. Если вы действительно принадлежите к этой фамилии, мне следует немедленно отправить квантовую депешу в филиал Ордена Жизни или связаться с вашими именитыми родственниками на Аурелии? Они оплатят ваш трансфер первым же рейсовым лайнером.

— Пожалуй, было бы славно, — кивнул Орфей, садясь на кушетке. А затем, помедлив, задал вопрос, который давно жег ему язык: — Доктор Хакс... скажите, а кто нынче правит в Республике?

Доктор замер с поднятым стилусом:

— В... чем?

— Ну, в Республике Арей. Кто сейчас держит бразды правления?

Хакс посмотрел на него с искренним, почти сочувственным изумлением:

— Друг мой, ваша крио-капсула, видимо, заморозила не только клетки, но и базовые файлы вашей памяти. Республики Арей не существует уже больше ста тридцати лет. Она пала в три тысячи сто двадцатом году под тяжестью натиска Империи Дворфов, вместе с ней погиб и король Синке.

Орфей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Гордая, жестокая, стальная Сидония... империя красных дюн, которую он ненавидел и которой отдал лучшие годы — просто исчезла.

— И... что теперь вместо нее?

— На ее руинах в три тысячи сто двадцать восьмом родился КСК — Консорциум Свободных Колоний. Совершенно иная модель.

— И у этого Консорциума, надо полагать, тоже есть хозяин? Кто-то же должен править?

— В Консорциуме правит выборный Совет Миров, — терпеливо, словно несмышленому ребенку, объяснял врач. — Но высшую исполнительную власть представляет Верховный Лидер. И вот уже тридцать семь лет — с три тысячи двести двадцатого года — Маркус Второй Винсент.

— Кто?! — Орфей едва не подпрыгнул. — Винсент?! Сын короля Синке Второго?!

— Нет его внук, — ответил доктор, явно довольный произведенным эффектом. — Великий Синке даровал своей наследнице Софии матери Маркуса второго высшие протоколы клеточного долголетия Ордена Инженеров. Она правит твердой рукой, и пока никто не смеет оспорить право Винсентов на престол секторов КСК.

Орфей откинулся на спинку стула.

— Что ж... — Орфей провел рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кулак. — Спасибо за политинформацию, доктор. Могу я остановиться в вашем славном городе, пока за мной не прибудет эскадра... ну, или хотя бы скромный почтовый челнок моих «родственников»?

— Разумеется, — доктор фон Врон улыбнулся кончиками губ и достал из терминала тонкую мерцающую пластинку. — Городской Траст Дома Шевченко открывает для вас базовую кредитную линию. Вы сможете заселиться в отель «Сумеречный Сад», питаться по третьему стандарту и пользоваться библиотекой. Компенсируете траты, когда свяжетесь с Домом Мендес на Аурелии.

— Хах! Потребительский кредит под честное слово бродяги? В мои дни за такое вышвырнули бы в шлюз без скафандра. Спасибо, доктор. Вы меня искренне удивили.

— Мы на Флоранаде ценим взаимное доверие и покой, господин Мендес, — мягко ответил Хакс, протягивая пластинку и бумажный стикер с голографической печатью Дома Шевченко. — Держите ордер на размещение. И... берегите себя. Наш мир не любит суеты.

Выйдя из клиники, Орфей не пошел сразу по стрелкам навигатора к отелю.

Он свернул в боковую галерею с панорамным остеклением, ведущую к широкой эспланаде, и замер у зеркальной панели из темного кварца, глядя на собственное отражение.

Перед ним стоял совершенно незнакомый и одновременно до боли родной человек.

Это больше не был изломанный, уродливый монстр с пепельной кожей, прятавшийся в недрах «Дедала». Гиннунгагап пересобрала его заново, смыв четверть века радиоактивного и антиматериального ада.

Ему на вид было не больше тридцати двух. Высокий, поджарый, широкоплечий мужчина с чистой, смуглой кожей здорового терранца. Никаких перламутровых шрамов, уродовавших щеку. Никаких трещин на костяшках пальцев. Густые темные кудри падали на высокий лоб. Лицо было породистым, хищным, с острыми марсианскими скулами и упрямой линией подбородка.

Но главным были глаза.

Левый глаз был глубокого орехового оттенка — живой, теплый, усталый человеческий глаз. А вот правый... На первый взгляд он казался таким же темным. Но когда золотистый сумеречный свет сквозь стекло падал на него под определенным углом, на самом дне зрачка вспыхивала бездонная, холодная ультрафиолетовая искра. Не мертвый имплант, не уродливая лампада мутации, а крошечное, дремлющее окно в изначальную сингулярность. Он видел чуть больше, чем простые смертные: воздух перед его глазами слабо мерцал линиями гравитационных полей планеты, а в стеблях растений за стеклом угадывались тонкие токи питательных соков.

Орфей тихо усмехнулся своему отражению. «Ну здравствуй, призрак. Давно не виделись».

Его поразило другое. Он ожидал, что после двадцати лет абсолютного одиночества на Марсе и Фобосе, где единственным его собеседником был саркастичный искусственный интеллект в черном фраке, он разучится быть среди людей. Он ждал панических атак, дикости, звериной паранойи.

Но ничего этого не произошло.

Напротив, он говорил с егерем, парировал шуточки кокетливой регистраторши и держал удар перед доктором так легко и естественно, будто только вчера пил марсианское вино в офицерском клубе Сидонии! Он жадно, с наслаждением пил эти простые человеческие голоса, эти живые улыбки, эту спонтанную болтовню. В нем проснулся тот самый Орфей, которого когда-то похоронили под обломками лаборатории — блестящий, харизматичный, ироничный исследователь, способный очаровать любую аудиторию.

Орфей вышел на широкую террасу эспланады.

Город жил своей размеренной, вечной жизнью. Внизу шумели фонтаны с синей водой, над куполами скользили бесшумные каплевидные глайдеры, а в лиловых кронах пели невидимые птицы-эндемики. Впереди, за линией терминатора, сиял величественный, не знающий заката океан.

Орфей сжал в кармане кредитный стикер и зашагал по мостовой навстречу новому веку. Где-то среди этих бесчисленных звездных путей ждала Айрин. И он найдет ее, даже если ему придется переписать законы этой новой вселенной.

Отель «Сумеречный Сад» действительно не был построен в человеческом понимании этого слова. Казалось, базальтовая скала на краю плато однажды просто решила прорасти вверх, повинуясь какому-то ленивому геологическому капризу, а люди Дома Шевченко лишь пробили в ее толще окна и накрыли трещины легкими колпаками из матового кварца.

Створка главного входа — толстая плита из прессованного темного волокна — отъехала с глухим вздохом, впуская Орфея внутрь.

Вестибюль встретил его полумраком, сырым запахом прелого мха. Здесь было тихо, как в оранжерее глубокой ночью.

За массивной полукруглой стойкой, вытесанной прямо из монолита, сидел администратор — высокий, меланхоличный флоранец лет шестидесяти на вид, с кожей цвета потемневшего оливкового масла и густыми лиловыми бровями, нависавшими над глубоко посаженными глазами. Он был занят: длинным костяным ножиком неторопливо соскабливал налет с курительной трубки, то и дело поднося ее к носу и проверяя запах.

— День добрый, — Орфей подошел к стойке. Тяжелые ботинки с отчетливым стуком припечатались к каменному полу — в гравитации один и два десятых каждый шаг давался с солидным, основательным весом.

Флоранец не вздрогнул. Он медленно закончил движение, отложил ножик на полированную полку и поднял на Орфея тяжелый, сонный взгляд. Пульс у него, судя по ленивому покачиванию жилки на тонкой шее, едва дотягивал до сорока ударов.

— У нас всегда день, путник, — певуче, с легкой протяжкой на гласных произнес он. — Или всегда вечер, если вам ближе поэзия. Чего изволите под кровом Шевченко?

Орфей положил на стойку выданный доктором стикер с мерцающей печатью Траста и пластинку карта-право:

— Доктор Хакс фон Врон определил меня к вам на постой. Сказал, городской бюджет не обеднеет от одной койки.

Администратор взял стикер двумя пальцами, поднес вплотную к глазам, разглядывая голографический росчерк врача, затем вставил пластинку в щель считывателя. Аппарат негромко пискнул:

КАРТА-ПРАВО: ПРИНЯТО // ТРАСТ ШЕВЧЕНКО // СТАНДАРТ ТРИ // ДЕКК 04-Б

— Мендес... — старик чуть шевельнул бровью. — Громкое имя для бродяги. Впрочем, фон Врон чужих грехов не покрывает, раз подписал — значит, положено. Я — Тадеуш. Пойдемте, покажу ваши покои. Лестницей или подъемником?

— Лестницей, — сказал Орфей. — Ноги разомну.

— Как знаете. Только не спешите, — Тадеуш медленно обошел стойку, заложив длинные сухие руки за спину. — Молодые все куда-то бегут, а сердце потом стучит в висках, как неисправный поршень. Здесь воздух плотный, спешки не прощает.

Они поднялись по винтовым ступеням, высеченным прямо в зеленоватом слоистом камне. Тадеуш шел плавно, словно плыл в воде, ни разу не сбив дыхания.

Номер 04-Б на четвертом ярусе оказался неожиданно просторным. Никакой роскоши, но все добротное, тяжелое, пахнущее воском и сухими травами. В углу стояла широкая низкая тахта, накрытая плотным шелковым пледом, массивный стол из серого дерева и одно-единственное кресло перед огромным панорамным окном во всю стену.

— Вода в умывальнике артезианская, третья фракция, — наставительно проговорил Тадеуш, прислонившись плечом к дверному косяку. — Свет на панели регулируется плавно, но наружу ставни не закрываются — Герцог считает, что прятаться от светила грешно перед природой. Живите с миром.

— Спасибо, Тадеуш.

Старик кивнул и так же бесшумно растаял в коридоре.

Орфей скинул чужую холщовую куртку на спинку кресла и подошел к окну.

Флоранада лежала перед ним как на ладони.

Оранжевый карлик Алатан стоял точно над зубчатым хребтом Лиловых гор — огромный, тускло-золотой шар, застывший в бесконечном закате. Тени от гигантских древовидных папоротников тянулись через всю долину, темные, неподвижные, словно нарисованные тушью. Внизу, у подножия скалы, лениво перекатывал тяжелые синие волны океан. Ни шелеста листьев, ни крика птиц сквозь толстый кварц не доносилось. Мир словно заснул на вдохе и боялся выдохнуть.

Орфей опустился в кресло и положил руки на подлокотники.

«Двести пятьдесят четыре года, — подумал он, глядя на недвижимое солнце. — Четверть тысячелетия».

В Гиннунгагап не было времени. Там нечему было течь, нечему было стареть. Он шагнул туда из марсианской ночи 2999 года — из копоти, страха, воя сирен тайной полиции «Ока» и шепота полусгнившего радиоприемника, а вынырнул в застывший хрустальный покой.

Где-то за этими двумя веками сгорел Юпитер. Рассыпался в прах миллионотонный Атлантис, утонул в радиоактивной плазме самозваный Кибер-Король Атмос, обратив свой народ в бродяг и наемников, как то ему рассказал Сурф, по пути из леса. Пала Республика. Погибла Сидония, где он когда-то мальчишкой бегал по пыльным ступеням метро Каледония... А люди просто поехали дальше. Пересели на новые корабли, назвали по-другому правителей, вывели новые сорта чая и научились жить под светом, который никогда не гаснет.

В животе у Орфея вдруг протяжно, тоскливо заурчало.

Он криво усмехнулся и потер ладонью ребра. Мысли о вечности — вещь возвышенная, но Гиннунгагап вернула ему совершенно человеческий желудок, а этот желудок решительно плевать хотел на топологию метрики и крушение империй. Ему требовался белок.

Орфей поднялся, оправил рубаху и спустился обратно в вестибюль.

Тадеуш сидел на том же месте. Трубка была отложена; теперь администратор держал в руках тонкие ножницы и методично подстригал кончики побегов комнатного папоротника, росшего в плошке на стойке.

— Тадеуш, — Орфей подошел ближе, опершись кулаком о камень. — А где у вас тут столовая? Или пищевой синтезатор? В номере я нашел только кран с водой.

Флоранец медленно опустил ножницы, аккуратно смахнул отрезанный листик в ладонь и поднял глаза:

— По регламенту отеля «Сумеречный Сад», господин Мендес, постояльцам третьего стандарта предоставляется исключительно утренний завтрак.

— Прекрасно. Когда у вас завтрак?

— Через семнадцать часов, — невозмутимо ответил старик.

Орфей моргнул. Он оглянулся на открытую дверь, за которой все так же незыблемо сияло янтарное солнце, потом снова уставился на администратора:

— Через... сколько?

— Через семнадцать часов. По третьей колониальной страже.

— Послушайте, любезный, — Орфей склонил голову набок, сдерживая нервный смешок. — За окном день. Солнце стоит в зените. Какой завтрак через семнадцать часов?!

Тадеуш с глубоким, снисходительным сочувствием посмотрел на гостя, словно на слабоумного ребенка:

— Господин Мендес, солнце здесь стоит в зените последние четыре миллиарда лет. Если бы мы садились за стол всякий раз, как оно светит, мы бы лопнули еще при Первых Домах. Мы на Флоранаде живем по вахтам. Утренняя смена террас Шевченко только заступила на плантации. Они отработают свои восемь часов, потом будет большая пауза покоя, потом вечерний полив, и лишь затем — смена цикла и подача э́теля в трапезную. До нее — семнадцать часов и сорок минут.

Орфей прижал пальцы к вискам. В его марсианской юности сутки мерили по солнцу — встало, значит утро, — село значит вечер, но здесь природа и вовсе отменила календарь.

— И что мне прикажете делать? Жевать мох со стен?

— Зачем же мох? — обиделся Тадеуш, аккуратно укладывая ножницы рядом с трубкой. — Мы цивилизованные подданные. Выйдете из анфилады, спуститесь на нижний ярус к жилым кварталам. Улица Хеллинга, дом сорок три. Трактир «Старый Терминатор». Там хозяйничают отставные артельщики. Они кормят круглосуточно, потому что буровики со смены приходят не по часам, а когда порода пустит.

— А этот чип... — Орфей повертел в пальцах выданную фон Вроном пластинку. — Он там сработает?

— Траст Шевченко покрывает базовый э́тель в любой харчевне города, господин Мендес. Картошка и прессованная рыба там будут гарантированно. Только идите через Вторую галерею, на Первой сейчас продувают гравитационные фильтры, наглотаетесь пыли.

Улица Хеллинга оказалась совсем не похожа на выхолощенный проспект Герцога Шевченко с его высокими витражами и чинными докторами.

Здесь начиналась рабочая Флоранада. Стеклянные купола над головой были ниже, закопчены масляным дымом вентиляционных шахт, а вдоль стен из грубого базальта тянулись толстые пучки силовых кабелей в потрескавшейся изоляции. Навстречу Орфею попадались уже не утонченные флоранцы в шелковых туниках, а разношерстная публика: широкоплечие марсианские техники в засаленных комбинезонах, сутулые бродяги-шахтеры и даже пара приземистых, мощных крепышей с серой кожей — граваторов с миров тяжелой гравитации, чьи тяжелые шаги отзывались гулом в решетках настила.

Дом сорок три нашелся быстро. Вывеска над дверью была скромной — вырезанная из толстого листа титана шестеренка, внутри которой тусклым неоном горела надпись:

ТРАКТИР "СТАРЫЙ ТЕРМИНАТОР" // ЭТЕЛЬ. ПАНЬЯ. ТЕПЛО

Внутри пахло жареным жиром, чесноком, перегретым машинным маслом и табачным перегаром. Помещение было низким, со сводчатым каменным потолком, державшимся на четырех толстых колоннах. За тяжелыми дубовыми столами сидело человек двадцать. Разговаривали вполголоса — тяжелая атмосфера полутора атмосфер делала звуки глухими, придавленными.

Орфей толкнул скрипучую деревянную створку и подошел к свободному столику в углу у стены.

Тотчас из-за стойки вынырнул официант. Это был пожилой человек — чистокровный терранец земного фенотипа, судя по нормальному, не замедленному шагу и подвижному, морщинистому лицу. В руке он держал засаленное полотенце и жестяной поднос.

— Мир дому, путник. Чего подать? — официант беглым взглядом окинул поношенную рубаху Орфея, но тон сохранил ровный, привычный к беглым шахтерам.

Орфей положил на край стола свою пластинку:

— Городской Траст Шевченко. Третий стандарт. Что на это полагается?

Официант достал из кармана фартука портативный терминал, щелкнул считывателем. Зеленый огонек мигнул:

— Полагается густой бульон с клецками из корней папоротника, жареный соленый бок синего тунца и кувшин паньи. За десерты и спиртное — доплата чистой медью или кронами КСК.

— Неси то, что полагается, любезный. И хлеба, если есть.

— Хлеб из мирранской пшеницы входит в норматив, — официант убрал терминал и вытер столешницу полотенцем. — Ждите пять минут, сейчас наварю.

Орфей откинулся на жесткую спинку стула и осмотрелся.

За соседним столом, всего в двух шагах, сидели трое. Двое были флоранцами — молодые парни с бледными оливковыми лицами и длинными пальцами, перемазанными графитовой смазкой. Третьим был дворф — кряжистый, с широченной, как наковальня, грудью и седой бородой, заплетенной в две тугие косички. Перед ними стояла наполовину пустая глиняная бутыль и три жестяные кружки.

— Я тебе говорю, Вальдес, — глухо рокотал дворф, с силой опуская кружку на стол. Металл звякнул о дуб. — Матрица на станции «Фиолетовый Закат» доживает последние дни! Я вчера в нижнем шлюзе стоял, давление в переборках мерял. Излучатель звенит! Звенит на высокой ноте, как струна перед обрывом!

Один из флоранцев лениво отхлебнул из кружки, поморщился и покачал головой:

— Пустое, Гор. Совет Дома на следующей вахте отправит курьера к Узловой-6. Привезут новый блок квант-пар. Шевченко не оставят систему без колеи.

— Кто привезет?! — дворф подался вперед, так что жилы на его толстой шее надулись. — Ты соображаешь своей длинной башней? От Узловой до нас — шесть месяцев прямого хода сквозь Стяжку, если идти на Вояджере! А где ты сейчас найдешь свободный Вояджер? Все тяжелые плика-скипы ушли к внешним рудникам! На станции сидит придурок-интендант, он зазор в ловушке Пеннинга на глаз меряет! Если матрица встанет в нилль, мы тут застрянем до второго пришествия! Ни хлеба с Мирры, ни жидкого водорода с Исски!

Орфей слушал, не поворачивая головы, но правый глаз слабо кольнуло привычным теплом.

«Звенит на высокой ноте...» — мысленно повторил он.

Он знал этот звон. Он сам слышал его на Фобосе, когда излучатели начинали испытывать декогеренцию под ударами космической радиации. Это был не механический звук — это стонала сама метрика, когда нарушалась фазовая синхронизация потоков. Если излучатель звенел, значит, катушка деградировала уже не на пять процентов, а сыпалась кусками. Еще сотня тяжелых транзитов — и разрыв схлопнется прямо в горловине...

— Вот ваш э́тель, почтенный, — перед Орфеем с легким стуком опустился тяжелый глиняный горшок, от которого валил густой, пряный пар, и деревянная тарелка с тремя толстыми ломтями темно-серого хлеба. Рядом встал запотевший кувшин с чистой водой.

Официант замер у стола, уперев кулак в бок:

— Вы хлеб берите, пока горячий. У нас пекарь с Мирры, зерно чистейшее, без изотопов. И пейте воду, горло промочите. Сразу видно — только с перегона пришли.

— Спасибо, друг, — Орфей отломил горбушку. Хлеб хрустнул, пахнуло настоящим теплым подом и каленым зерном.

Он зачерпнул деревянной ложкой варево. Суп был обжигающим, жирным, непривычно пряным — корни папоротника давали легкий вяжущий привкус смолы, но мясной бульон был крепким, настоящим. После двух с половиной веков небытия это было почти откровением.

Официант не уходил. Он перебросил полотенце на другое плечо, оглядел Орфея с ног до головы и тихо спросил:

— Слышу, говор у вас странный. Слова вроде наши, а складываете их, будто читаете старую рукопись. Вы с какого мира прибыли? С центральных?

— С дальних, — не поднимая глаз от тарелки, отозвался Орфей. — Очень дальних.

— То-то и оно, — вздохнул официант, вытирая пальцем воображаемое пятно на краю стола. — Сейчас с дальних миров мало кто добирается. С тех пор как Юпитер разметало, логистика вся наперекосяк пошла. Раньше караваны шли каждые трое суток, а нынче вон... — он мотнул головой в сторону спорящих за соседним столом. — Врата скрипят, матрицы горят, а начальству Дома лишь бы налоги вовремя собрать. Вы кушайте, кушайте, остынет ведь.

— Скажи мне, любезный, — Орфей отставил пустую ложку и посмотрел официанту прямо в глаза. — А где здесь у вас механики собираются? Не те, что в белых халатах в клинике сидят, а те, кто с железом возится? С настоящим, тяжелым железом?

Официант хмыкнул, прищурившись:

— Так вон же, Гор за тем столом сидит. Он сорок лет в третьем доке клепает причальные мачты. А если вам по корабельной части — это к Гродину надо. Он тут в нижнем ангаре старые челноки на лом режет. Только хмурый он, дворф этот. Разговаривать не станет, пока трубку не раскурит.

— Найдем, о чем поговорить, — негромко ответил Орфей, наливая в кружку ледяную воду. — Я тоже, знаешь ли, люблю, когда металл не звенит перед разрывом.

Глава 2. Сокровище на помойке.

Орфей допил воду мелкими, размеренными глотками, чувствуя, как холодная влага оседает на пересохших связках. Глиняная кружка глухо стукнула о дубовую столешницу. Официант, стоявший у края бара увидел, что гость доел и снова подошел. У него в руках было засаленное полотенце он тут же сгреб пустой горшок, ловко подцепил миску из-под бульона и снова мазнул взглядом по Орфею:

— Ну, добро. Вижу, полегчало. Пластинку-то заберите, не оставляйте, у нас тут народ простой, мигом пристроят.

— Спасибо за хлеб, любезный, — Орфей смахнул со стола кредитный жетон Траста и сунул его в карман холщовых штанов.

Официант что-то согласно буркнул и развернулся в направлении стойки, а Орфей поднялся. Стул под его весом с сухим скрежетом прочертил по каменным плитам пола. Ноги отозвались привычной плотной тяжестью: планета не позволяла вставать небрежно, каждый подъем требовал внятного усилия икр и поясницы.

Он поправил ворот рубахи и сделал шаг мимо соседнего стола. Дворф Гор все так же сидел, подавшись вперед всем своим широким, бочкообразным торсом, и вколачивал короткий палец в столешницу: