Южная школа. Колониальные корни французской теории

Когда Бурдье, уже известного во всём мире социолога, в одном из последних интервью незадолго до смерти в 2002 году спросили, какую роль в его развитии как личности и мыслителя сыграло пребывание в Алжире, он ответил, что Алжир помог ему «принять самого себя»[16]. Даже для самого Бурдье это были поразительные слова. Он никогда не скрывал ни своего пребывания в Алжире, ни глубокой привязанности к этой стране, но о масштабе алжирского влияния на свою жизнь заговорил лишь в последние два года жизни, прежде всего в книге «Эскиз к самоанализу»[17] («Esquisse pour une autoanalyse»), которая вышла уже после смерти мыслителя. Что же стояло за этими словами? Не здесь ли ключ к пониманию жизни и творчества социолога, позволяющий связать развитие его теорий с личным опытом Алжирской войны?

Солдат в библиотеке Бурдье мог бы обойти тему войны стороной. Возможностей для этого у него было более чем достаточно. Как у недавнего выпускника знаменитой парижской элитной Высшей нормальной школы (ВНШ), у него была привилегия посещать школу офицеров запаса. Обязательная в то время, длившаяся два года военная служба прошла бы при этом сравнительно спокойно: служба в Алжире для выпускников ВНШ, имевших перспективы классической карьеры в высших учебных заведениях, не была принудительной. Бурдье даже мог совершенно спокойно продолжать писать начатую под руководством философа Жоржа Кангилема докторскую диссертацию «Темпоральные структуры аффективной жизни». Однако он отказался от посещения школы офицеров, поскольку «не мог вынести мысли, что пришлось бы быть кем-то иным, чем простым солдатом»[18]. Наслаждаться привилегированной жизнью слушателя академии вместе с другими кандидатами в офицеры, в то время как простых солдат – зачастую сыновей крестьян и рабочих без высшего образования – отправляли в Алжир, – это не вписывалось в ценности Бурдье, тем более что он сам был выходцем из простой небогатой семьи. С самого начала для него была характерна ярко выраженная чувствительность к тонким социальным различиям – признак его более поздних научных работ. Можно было вывезти юношу из пиренейской деревни, но нельзя было вывести пиренейскую деревню из юноши.

Разумеется, двигало им не только «тайное чувство вины за то, что он разделял праздность юных буржуа», но прежде всего отрицательное отношение к колониальной войне[19]. Во время трехмесячной начальной подготовки в Шартре такое неприятие действительно вызвало недовольство его начальства. Однако дисциплинарные меры оставались довольно мягкими: так, Бурдье каждое утро обязан был при произнесении его имени выходить из строя и лично перед всем построением получать Express, периодическое издание, которое в те годы отстаивало прогрессивную политику в отношении Алжира и которое по наивности выписывал Бурдье. Серьезные последствия возникли для него лишь на следующем этапе – в психологической службе сухопутных войск в Версале. Там дело дошло до яростных столкновений с высокопоставленными офицерами, которые все как один пытались склонить юного философа на сторону «французского Алжира». Но Бурдье не поддавался этим уговорам. Более того, он сомневался в самой законности французского присутствия в Алжире, сомневался настолько, насколько это было вообще возможно в рамках военной службы. Но этого хватило, чтобы его отправили служить в Алжир, – горькая ирония: противника войны посылали на «войну без названия».

Знал ли Бурдье, через что ему предстоит пройти, когда в октябре 1955 года он поднимался на борт военного корабля, отправляющегося в Алжир? Уже по пути он, должно быть, понял, с каким мировоззрением столкнется в Алжире и что со своей позицией он вряд ли чего-то добьется, по крайней мере среди солдат. Еще некоторое время Бурдье пытался повлиять на солдат политически, рассказывая о предстоящем восстании против абсурдной политики «усмирения», таким образом стараясь раскрыть им глаза. Но все разговоры были напрасны. Товарищи ни в коей мере не разделяли его политических взглядов. Более того, им казалось подозрительным, что этот философ, в противоположность другим учащимся военной академии, которые также были на борту, не носил офицерской формы. Рекруты, скорее, охотно слушали рассказы старших товарищей о прошедшей (проигранной) войне в Индокитае и пытались уяснить военные ошибки, которые ни в коем случае не должны повториться. На службу, кроме того, настраивались, обмениваясь расхожими – специально для врага подобранными ругательствами. Еще до того как ступить на алжирскую землю, рекруты осваивали практически весь повседневный словарь расизма[20].

Первым местом службы Бурдье была долина Челифф, расположенная в ста пятидесяти километрах к западу от Алжира, где юный философ был зачислен в состав наземного персонала подразделения ВВС. Его полк должен был в основном охранять авиабазы и другие стратегические объекты, такие как склады взрывчатых веществ. Низшие задачи, соответствующие его званию, и ночные караулы были столь изнурительными, что Бурдье с трудом переносил избранную им самим участь и попросил о переводе. После шести месяцев такой службы в начале 1956 года он был направлен в генерал-губернаторство в Алжире – по ходатайству полковника Докурно, высшего офицера, происходившего из Беарна, родины Бурдье. Родители Бурдье связались с ним через членов его семьи, живших в соседней деревне. Докурно руководил службой информации и документации в генерал-губернаторстве, и Бурдье отныне было разрешено исполнять там обязанности писаря: печатать письма и составлять отчеты.

Чтобы избежать службы с оружием в руках, многие интеллектуалы-призывники поколения Бурдье пытались устроиться в Алжире на гражданские должности – повара, шофера, учителя или писаря. Например, Жак Деррида не мог воспрепятствовать назначению в страну своего рождения, но выбрал меньшее из зол, устроившись в провинциальную школу учителем[21]. Однако та удача, которая позволяла интеллектуалам не участвовать напрямую в боевых действиях и не брать на себя ответственность за военное насилие, не избавляла их ни от мук совести, ни от вопросов собственной вины. По большей части все они были против войны, но служба в армии всё равно ставила их на сторону колониального режима. Бурдье переживал конфликт между собственными политическими убеждениями и теми, которых требовали от него армейская и государственная служба, как нравственную дилемму и даже как «первородный грех интеллектуала из страны колонизаторов»[22].

Такое самовосприятие возникло не случайно: после перевода Бурдье неожиданно оказался в центре колониального господства. Генерал-губернаторство было местом высокой политики – соединением гражданской колониальной администрации и военного штаба. Губернатор Алжира был высшим представителем Франции в Алжире, назначался в Париже и обладал широчайшими полномочиями, особенно после того как правительство под руководством премьера-социалиста Ги Молле в декабре 1955 года запретило созыв алжирского парламента. После введения военного положения именно французские военные при одобрении губернаторов Робера Лакоста и Жака Сустеля стали определять ход событий в генерал-губернаторстве. Последний представлял собой особо интересный случай: Сустель, изначально высокоуважаемый этнолог, известный своей умеренной позицией, в ходе войны на посту губернатора превратился в фанатичного сторонника войны и открытого симпатизанта алжиро-французских фашистов. Однако при Сустеле генерал-губернаторство было и центром духовной жизни в Алжире. Сюда приезжали высокопоставленные чиновники, ученые и интеллектуалы. Здесь же была одна из лучших библиотек в стране, что свидетельствует о том, какое значение колониальная политика придавала знаниям и образованию.

Здесь, в библиотеке генерал-губернаторства, Бурдье нашел для себя личный выход из запутанного положения или, по крайней мере, возможность «сделать себя полезным», несмотря на собственную вовлеченность в «колониальную ситуацию»[23]. Работа в службе информации и документации не требовала от него многого, так что бóльшую часть оставшегося срока военной службы (с весны 1956 года по осень 1957-го) он провел в библиотеке. Бурдье хотел понять алжирское общество и поэтому читал прежде всего этнологическую литературу. Однако то, что он в ней обнаружил, изобиловало колониальными и расистскими клише. Работам недоставало прочной основы для подлинного понимания общества и механизмов его функционирования. И эти пробелы честолюбивый двадцатишестилетний философ без социологического образования захотел восполнить в рамках гражданского «акта политического воспитания»[24]. Он хотел адресовать свой труд множеству французов у себя на родине, которые – были ли они левыми или правыми, против войны или за нее – знали Алжир крайне плохо, но при этом охотно позволяли себе необдуманные суждения. А поскольку многие алжирцы, прошедшие через французскую школьную систему, сами не обладали глубокими знаниями об общественном устройстве своей страны, Бурдье полагал, что необходимо написать небольшую страноведческую книгу, которая рассказала бы об истории и обществе Алжира, но прежде всего – о живущих там людях.

«Социология Алжира» вышла в 1958 году, вскоре после окончания военной службы Бурдье. Будучи солдатом, он, разумеется, не мог и думать о публикации[25]. Эта книга, первая монография Бурдье, была включена парижским издательством Presses universitaires de France в престижную серию «Que sais-je?» («Что я знаю?»), рассчитанную на широкую аудиторию, но ориентированную при этом на уже признанных ученых. В соответствии с его главной задачей – сделать эту страну и ее жителей ближе французам – книга выстроена как мозаичный обзор общества: из шести глав первые три посвящены традиционным обществам кабилов, шауйя и мозабитов, одна – арабоязычному населению, еще одна – общим для этих четырех групп культурным и экономическим особенностям, а последняя – французско-европейскому колониальному обществу.

Книга оказалась довольно провокационной. Одно только объединение разрозненных групп населения в единую социологию Алжира было нарушением табу. Любой, кто ранее говорил об алжирском обществе, подразумевал всегда французско-европейских переселенцев. Традиционные общества и арабское население систематически исключались из современных социологических исследований как «недоразвитые» или «чуждые» группы. Если им и уделялось внимание, то лишь в рамках дисциплинарного разделения труда – как объектам этнологических или ориенталистских исследований. Непринужденно называя свое страноведческое исследование «Социология Алжира» и включая в него все группы населения, Бурдье уже одним этим жестом заранее признавал алжирское общество существующим, подводил колонизаторов и колонизированных под одно родовое понятие и демонстрировал возможность их совместного исследования. В эту небольшую, гражданско-просветительскую книгу, лишенную в период высшей фазы войны каких-либо прямых политических суждений, Бурдье сумел таким способом встроить несколько острых социологических диагнозов французского колониального господства в Алжире, раскрыть которые подробнее он смог лишь в более поздних работах. Речь шла о том, что изначальные механизмы существования кабилов разрушаются, капиталистическое колониальное хозяйство опустошает экономику автохтонного населения, колониальное общество функционирует как кастовая система, базирующаяся на происхождении, и изначально превращает колонизированных субъектов в чужих, которые затем отчуждаются еще больше, а война уничтожает самодостаточную и значимую цивилизацию[26].

За такое нарушение табу, сопровождавшееся многочисленными уколами в адрес колониального механизма, Бурдье пришлось поплатиться, причем самым непосредственным образом. Прежде всего, колониальная этнологическая клика, обосновавшаяся в Алжире, восприняла появление книги как оскорбление. В письме к историку Андре Нуши, одному из немногих дружественных ему французских ученых в Алжире, почти сразу после выхода книги Бурдье писал, что он «еще никогда не чувствовал себя столь изолированным, как сейчас» и что подобное отношение явно связано с «его книжечкой» – «Opus minimum», как он любил выражаться. В Алжире к нему относились с жалостью и агрессией, причем последняя явно преобладала. Бурдье настроил против себя всё колониальное сообщество. Оно пренебрежительно смотрело на молодого философа, закончившего ВНШ, и противника войны как на «мальчишку из метрополии, который возомнил, будто что-то смыслит в делах Алжира». Сам Бурдье рассчитывал скорее на признание в узком научном кругу, однако позднее с досадой отмечал в письмах, что с этой своей «книжечкой» избрал неудачную стратегию аутсайдера – настолько неудачную, что ему то и дело казалось: всё написанное не стоит ровным счетом ничего, и лучше бы в это время он спал. Бурдье и сам видел, что книга не отличалась научной убедительностью. Она почти целиком была основана на библиотечных чтениях и не вполне соответствовала задуманному им социологическому модусу описания[27]. «Несмотря на все промахи, – убеждал себя Бурдье в письме к Нуши, – у меня было ощущение, что я сделал что-то полезное»[28].

Гипертрофированное либидо. Однако ему предстояло еще сделать много полезного. То, что изначально мыслилось как небольшой публицистический эпизод, неожиданно получило совершенно новое развитие. Вместо того чтобы, как планировалось изначально, после окончания военной службы покинуть Алжир, вернуться во Францию и там возобновить прерванную работу над докторской диссертацией по философии, рассчитывая в дальнейшем на карьеру преподавателя в высшей школе, Бурдье решил иначе. Еще до публикации «Социологии Алжира» он остался в этой стране, чтобы продолжить на месте этнологическую и социологическую деятельность. Осенью 1957 года он получил в университете Алжира место ассистента по философии и социологии. Теперь он был уже не подневольным призывником, а университетским преподавателем, живущим в стране и занимающимся исследованиями по собственной воле.

Университет Алжира был в те времена – за небольшим исключением – прибежищем для реакционных и фашистских движений, начиная с учащихся и заканчивая профессорами[29]. В отличие от университетов метрополии, он скорее был отражением местной колониальной системы с ее собственными иерархиями и практиками назначений. Университетом, по сути, распоряжались несколько семейных династий, деливших власть между собой. Это профессорское колониальное сообщество состояло по преимуществу из арабистов и ориенталистов. Как эксперты по региону, они занимались соответствующими дисциплинами – этнологией, языками, культурами – в духе чистой колониальной науки и при этом рассуждали откровенно расистски. Поэтому неудивительно, что сопротивление, о котором Бурдье писал в письмах Андре Нуши по поводу выхода своей книжки, исходило прежде всего от Университета Алжира. Многие ученые, работавшие здесь, были патриотически настроенными алжирскими французами, не терпящими инакомыслия. Немало из них в ходе войны даже стали сторонниками OAS (Organisation de l’armée secrète, Секретной вооруженной организации) – подпольного военизированного движения, которое с 1958 года с помощью террористических актов выступало против политики де Голля в отношении Алжира и боролось за сохранение колониального статус-кво.

Так что новую университетскую должность Бурдье точно не мог назвать тихим местом работы. В университете царила накаленная атмосфера устрашения и насилия, прежде всего со стороны правых студентов. Почти все политики, организации и группы, во Франции относящиеся к правым националистам, во время войны основали свой лагерь в Алжире и завязали тесные отношения со студенческой средой – среди них был и будущий основатель «Национального фронта» Жан-Мари Ле Пен[30]. Кто думал об университете иначе и открыто это высказывал, быстро попадал под прицел правых экстремистов. Так, историк Андре Мандуз по «соображениям обеспечения безопасности» был уволен из университета, после того как правоэкстремистские студенты решили линчевать его за выступления в поддержку независимости Алжира[31]. Наиболее широкий резонанс вызвало дело математика Мориса Одена: в 1957 году, во время «Битвы за Алжир», этот коммунистический активист и сторонник ФНО был арестован десантниками и замучен до смерти[32]. На Бурдье в университете оказывали давление иного рода: ему часто предлагали обсуждать другие темы или просто держать рот на замке. Бурдье понимал, что для университетских авторитетов и правых он был «колючкой в глазу». Вскоре после военного переворота в мае 1958 года один из его студентов сообщил ему, что он числится в «красном списке» путчистов – списке неугодных лиц, которых следовало «нейтрализовать»[33].

Не менее рискованными были и дальние поездки, которые Бурдье предпринимал во время университетских каникул в отдаленные и частично охваченные боевыми действиями районы Алжира. Именно они стали главной причиной его продолжительного пребывания в стране. Бурдье надеялся подкрепить свою прежнюю работу дополнительными эмпирическими данными из первых рук – заняться полевыми исследованиями. К тому времени он уже начал работать в алжирском филиале французского статистического управления INSÉE (Национального института статистики и экономических исследований), что способствовало проведению полевых исследований. Руководитель этого частично независимого объединения социолог Ален Дарбель официально одобрил работу Бурдье. Заказанные исследования представляли собой в первую очередь статистические опросы и анализ сельского мусульманского населения Алжира. Вместе с командой сотрудников института Бурдье ездил по алжирской провинции, составлял анкеты и карты, организовывал выборочные опросы, проверял данные о рождаемости, анализировал работу школ и социальных учреждений, проводил исследование потребления. Новые данные потрясли его: в рамках французских программ переселения около четверти мусульманского сельского населения было депортировано в заново созданные деревни и поселения. Бурдье увидел алжирское общество заключенным в лагеря, обедневшим и оторванным от корней.

Параллельно, насколько позволяла работа служащего статистического бюро, Бурдье занимался своими этнографическими исследованиями, благо сам факт пребывания в полевых условиях способствовал такой деятельности. Он проводил интервью с кабильскими крестьянами и вождями племен, незаметно записывал разговоры на рынке, отмечал местные языковые особенности и коды поведения, документировал ритуалы и отношения родства, подготавливал наброски наиболее характерных построек и прежде всего делал множество фотографий местности, людей и объектов – в конце его пребывания накопилось около трех тысяч изображений, которые он снял на свою камеру Zeiss, приобретенную в ГДР[34].

Бурдье с головой ушел в работу, стремясь проводить в поле как можно больше времени и, подобно губке, впитывать всё, чему становился свидетелем. Он отдавался этой деятельности с неистовой, не знающей передышки страстью, порой почти на грани одержимости: в полевых условиях его день начинался в шесть утра и, как правило, заканчивался далеко за полночь[35]. Бурдье описывал свой настрой того времени как «несколько гипертрофированное libido sciendi[36]». Жажда знаний подпитывалась из двух источников: «страсти ко всему, что с этой страной и ее людьми» связано и «потаенного и неустранимого чувства вины и возмущения при виде столь многих страданий и столь страшной несправедливости»[37]. Страсть и, возможно, даже идентификация себя со страной и людьми, вместе с чувством вины, возмущения и сознанием необходимости держать ответ, – таково было то поразительное смешение чувств, которое питало стремление Бурдье узнать об Алжире как можно больше.

Какими бы ни были мотивы, в душе философа уже явно пробудилась нравственная рефлексия. Иначе как объяснить то, что в 1959 году, то есть в разгар алжирских полевых исследований, Бурдье задумал написать проникнутый несколько экзистенциалистским настроением текст о Мольере под названием «Тартюф, или Драма веры и лицемерия»[38]. Самая первая статья, не содержащая явных отсылок к Алжиру, рассматривает тему человеческого лицемерия и связанные с ним вопросы совести на примере одного из наиболее известных персонажей французской литературы. Речь идет о небольшом упражнении в нравственной философии. Однако этот текст – учитывая место его возникновения – можно рассматривать и как интимное размышление о моральных издержках, которые налагают на человека колониализм и война. Вопросы идентичности, вины и морали, несомненно, были важным сопутствующим обстоятельством и побудительным импульсом для научного рвения Бурдье. Но не стоит чрезмерно заострять внимание на аффективных структурах, иначе можно упустить другие, менее патетические рамочные условия появления научного знания. Существовали и другие, иначе обусловленные причины, о которых Бурдье в то время и позднее говорил сравнительно мало. То, что из личного, радостного и слегка лихорадочного познавательного порыва за малый отрезок времени сложилось эмпирическое социально-научное знание, стало возможным лишь благодаря факторам, связанным уже не столько с самим Бурдье и его эмоциональным строем, сколько с научным контекстом и колониальной ситуацией на месте.

Бурдье – как и другие ученые до и после него – оказался продолжателем давней традиции колониального производства знаний. Колонии с самого начала играли важную роль в истории формирования таких дисциплин, как этнология и социология, которые с самых первых своих шагов в качестве так называемых колониальных наук часто добровольно поступали на службу имперских властей. Даже после того как обе дисциплины, постепенно обретая научную автономию, сумели освободиться от государственной эксплуатации, колониальные территории по-прежнему оставались излюбленным полем для социальных исследований. Так, между 1945 и 1960 годами около трети французских социологов работало в колониях (и для колоний). И прежде всего Алжир – в силу его близости и неопределенности статуса для переселения с принадлежностью к французской республике – служил для современных социальных наук своего рода открытой общественной лабораторией, будь то в этнологическом отношении или же в смысле государственных проектов развития и модернизации, которые разрабатывались для страны французскими учеными и инженерами[39].

В Алжире Бурдье мог рассчитывать на поддержку целого ряда колониальных институций: генерал-губернаторства, университета, службы статистики. Обладая всевозможными социальными привилегиями как француз, он нашел здесь почти идеальные условия для работы, а также ресурсы, которые обеспечили ему быстрое и относительно автономное освоение таких сложных дисциплин, как этнология и социология. Это был немаловажный фактор, так как Бурдье имел лишь философское образование, соответственно, ему нужно было не просто срочно восполнять пробелы в знаниях, но и делать это без лишней шумихи и дополнительного обучения на родине – в Париже. Наконец, не стоит забывать, что сама научная территория, которая оказалась столь щедрой на материалы и позволяла ученому поддерживать такую интенсивную исследовательскую активность – здесь имеются в виду доступные для наблюдения и исследования феномены отрыва от родной почвы и переселения, но, кроме того, и феномен «чужой культуры» автохтонного населения, – была создана средствами имперского подавления. Даже если Бурдье решительно отвергал колониализм и критиковал его разрушительные последствия, он, как и многие до и после него, пользовался существованием той научной среды, которая без колониализма просто не возникла бы в такой форме. Так вовлеченность в колониальный контекст стала обстоятельством не просто политическим или нравственным, но также и эпистемическим. На этом этапе социология Бурдье оставалась наукой под знаком колониализма. Но его социология была также знанием, сформировавшимся в тяжелых условиях освободительной войны. Не стоит забывать, что Алжир в то время характеризовался не только колониальной ситуацией – шла война за независимость. Бурдье определенно шел на риск, и его активная исследовательская деятельность привлекла внимание военных ведомств и служб безопасности, которые преследовали его по мелочам, устраивали допросы и слежку. К тому же во время своих вылазок в покинутые или сожженные французскими солдатами деревни он нередко сталкивался с хорошо вооруженными алжирцами. Так, например, было в Тизи-Узу, когда ученый во что бы то ни стало решил разобраться в ритуалах кабильских крестьян, хотя на дорогах еще стояли обгоревшие остовы машин, на обочинах сидели алжирские солдаты, а издали доносился стрекот пулеметов[40]. Когда боевые действия между французской армией и бойцами алжирского движения за независимость становились слишком ожесточенными, Бурдье со своей командой часто искал прибежище у «Белых отцов» – обосновавшегося в Алжире еще в 1850 году апостольского миссионерского ордена, который во время войны – благодаря своей социальной направленности – снискал расположение местного населения[41]. Сложно сказать, от какой из сторон в этой войне исходила бóльшая опасность. Однако в конце концов террор OAS стал причиной бегства Бурдье из Алжира. После того как ассистент социолога Мулах Хенин был застрелен боевиками OAS прямо рядом со своим домом, а сам Бурдье получил предупреждение от высокопоставленного французского офицера о том, что его жизнь в опасности, философ решил уехать из страны и занялся подготовкой своего возвращения во Францию. В мае 1961 года в обстановке строгой секретности Бурдье на военном самолете благополучно покидает Алжир[42].