Забытый василевс

…Андроник часто навещал одряхлевшего Ерофея. Тот ждал воспитанника и каждое утро на всякий случай готовил его любимое питье из яблочного сока, воды и меда. Исаак обустроил Ерофею маленькое жилье в саду их дома, комната была светлой и теплой. Зимой старик проводил дни в кресле возле печки, вдохновенно читая вслух Библию, весной выходил греться на солнце. Сидя на стуле возле двери, равнодушно провожал выцветшими глазами пробегавших по домашним делам слуг, радостно махал рукой Иоанну и Андронику, а при виде Исаака с трудом, опираясь на деревянную трость, привставал, дребезжащим голосом кричал: «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» и, довольный шуткой, с беззвучным смехом оседал на стул.

Он сохранил светлую голову, и Андронику нравилось разговаривать с наставником об истории и богословии. Раз, прочтя труд Иоанна Дамаскина о ересях, спросил Ерофея, какую ересь из сотни перечисленных он считает самой опасной. Ерофей ответил не сразу: прошаркал к деревянному шкафчику, достал керамический кувшин со свежим питьем и пузатый бокал зеленого стекла, а затем поставил перед воспитанником на стол. Наконец, крякнув, присел рядом.

– Знаешь, сколько церквей в Константинополе последовало за ересью арианства в конце четвертого века?

– Наверное, много. Половина? – предположил Андроник.

– Все, Андроник. Все церкви последовали за просвитером-богохульником Арием, утверждавшим, что Христос не равен Богу Отцу и атаковавшим триединство. Верна православию осталась одна маленькая домовая церковь.

– Неужели все остальные ему поверили?

– Да, Арий был красноречив, и многие ему поверили. А еще он был хитер, коварен и льстив. Он находил подход к церковному чиноначалию, поэтому сомневавшиеся опасались идти против. Кто-то отступил от истинной веры из страха за свою жизнь. Ведь победившие ариане жестко расправлялись со своими врагами – Павла Исповедника задушили омофором [15]во время богослужения. И на вселенском Соборе в Никее священнослужителям долго не удавалось опровергнуть ересь, но помогло чудо. Епископ Спиридон Тримифунтский сжал в руке плинфу[16], из-под его пальцев метнулись языки пламени и потекла вода, а когда он разжал руку, на ладони лежала мягкая глина. «Как вода, огонь и земля соединяются в одной плинфе, так в Боге соединились Отец, Сын и Святой Дух. Три лица, а Божество одно», – сказал он, и тогда многие ариане признали триединство и вернулись в лоно церкви. Спросишь, почему об этом чуде не написал присутствовавший на Соборе знаменитый богослов и друг императора Константина Евсевий Кесарийский? Да потому, что он сам был нетверд в догме и симпатизировал арианам. А когда ему доверили составить символ веры от лица Собора, выбрал благоприятные арианству выражения, и его пришлось переписывать. Хвала святым отцам Николаю Чудотворцу, Спиридону Тримифунтскому и Афанасию Великому – не побоялись пойти против Евсевия. Ведь, став царедворцем, он стремился угадать любое желание императора, а тот желал церковного мира, не осознавая, что достижение мира любой ценой есть предательство… Или возьми ересь константинопольского епископа Нестория. Несторианцы не только выдумали, что Христос родился человеком и изобрели принижающий Богородицу термин «Христородица», но и споспешествовали появлению ислама. Несторианский священник Варака убедил Магомета, что его видения не наваждение, а приносимые архангелом Гавриилом божественные откровения.

– Откуда он знал Магомета?

– Приходился двоюродным братом его жене Хадиже. Варака был уже слепым стариком и отошел вскоре после встречи с Магометом. Помри вредоносный несторианец на неделю раньше и ислама бы, возможно, не существовало. Представь себе александрийцев и багдадцев с их гостеприимством, смирением и без этой жестокой религии в сердцах. Да они были бы лучшими из христиан… А помнишь, кто написал: «Верую, ибо абсурдно»?

– Тертуллиан?

– Умница, это парафраз из его труда «О плоти Христа». Там есть удивительная фраза: «И сын Божий умер, ибо это нелепо. И, погребенный, воскрес: это несомненно, ибо невозможно». На заре христианства Тертуллиан понял, что в вере нет места для рациональной теологии. Ереси же пытались дать рациональное объяснение необъяснимому, приноровить непостижимые, таинственные, великие истины веры к пониманию человеческого рассудка и этим ввергали людей во власть хаоса и тления.

…Как и при августе, атмосфера в императорском дворце напоминала монастырскую, праздники были редки. Но осенью, когда спадала жара и в воздухе тянуло дымком, в загородном дворце проводили церемониал в день сбора винограда. Под высокими сводами выходящей на огромный виноградник галереи собиралась титулованная знать: кесари из семьи Ангелов и Рожеров, паниперсевасты из Контостефанов, севасты Враны, Дуки, Палеологи, Гавры, Лапарды и Вриеннии, протоновелисимо-ипертаты из рода Айофеодоритов, протоновелисмы Триптихи, протокуропалаты Скилицы и Карианиты, куропалаты Маврики и Месариты. Все величественные, нарядные, с гордой осанкой и завитыми бородами, ни на минуту не забывающие о своей значимости. У многих еще отцы и деды служили Комнинам, а некоторые с ними породнились. Позади становился дим – певческий хор из голосистых константинопольцев под руководством строгого димарха. Василевс в расшитом золотом плаще и патриарх в светлой ризе подходили к мраморному столу, и к ним выстраивалась очередь из сановников. Распорядитель торжества приносил бочонок с виноградом, патриарх творил над ним молитву, преподносил Иоанну первую гроздь, а тот вручал по грозди патриарху и каждому сановнику. Вступала первая партия певцов:

Патрикиев преславное сословье,Цветы на поле мудрости ГосподнейПод песнопенье вам увенчаны главы,Где мысли светлые, и насладимся мы!

Вторая партия подхватывала:

Добродетель твоя, государь —Плодоносная гроздь,Что теперь поспевает!В полном кубке вина —Блеск могущества,Что сегодня наш хор воспевает!

Третья партия завершала:

Сильным мира сего гроздь плодоноснуюСегодня пристало принять из рук Венценосного.Виноградную зрелость вкусивВозликует синклит,И покои царя засияют,Несказанная радость пусть мир до небес наполняет!

Хор замолкал, Иоанн заканчивал раздачу винограда и дарил каждой партии димов по шесть номисм[17]. Певцы возносили молитву за щедрого владыку и, весело галдя, уходили, а василевс с патриархом и приближенными шли трапезничать во дворец. Гости рассаживались за опрысканный благовониями стол, слуги зажигали свечи на оливковом масле, разносили византийский деликатес – зайчатину, салаты, колбасы и сыры, разливали чудесный киликийский мускат, курились камфора и касия, веселье продолжалось до темноты. Андроник сидел рядом с Мануилом и развлекал его забавными рассказами. Иоанн отсутствовал – чувствуя себя в Константинополе чужаком, он редко выходил из дома. Друзья детства выросли, старшие сыновья василевса держались дружелюбно, но у них уже подрастали дети, и им было не до двоюродного брата, а должности василевс ему не предложил.

«Он приглядывается к тебе, подожди немного», – успокаивал Исаак первенца. Иоанн только грустно улыбался и качал головой. Единственной его радостью стали конные прогулки. Он выводил из конюшни своего коня Буцефала на рассвете, – родители, Андроник и слуги еще спали, дом был тих, – и неспешно объезжал окружавшие столицу сосновые леса. Этого породистого скакуна он получил полуторалеткой от отца на свой день рождения, во время их странствий. Денег у Исаака тогда не хватало, и, чтобы сделать сыну дорогой подарок, он тайком продал золотую цепь, которую раньше носил при константинопольском дворе. Догадавшись об этом, Иоанн стал дорожить жеребенком еще больше, на заездку никому не отдал, сам приучил к седлу. Теперь скакун ходил рядом без уздечки, преданно заглядывая в глаза на привалах. «Один ты у меня верный друг», – говорил Иоанн коню, скармливая сорванные травинки. Буцефал мог сорвать их сам, но с благодарностью брал с ладони хозяина как изысканное лакомство и жевал с видимым удовольствием.

…В ответ на грабежи имперских земель василевс объявил о походе против сельджукского государства Данышмендидов, решив захватить их город Неокесарию. Выступили в декабре, долго шли по побережью Черного моря, где пробирал до костей и дубил лица холодный ветер. Потом началась узкая и каменистая горная дорога, постоянно моросил ледяной дождь, кони скользили на мокрых камнях. Присоединившиеся к армии василевса продрогшие франкские рыцари громко жаловались на непогоду, греки чихали в кулак и крестились.

Пять месяцев длилась осада Неокесарии, затем начался бой. В посеревшем от поднятой конскими копытами пыли воздухе зло свистели стрелы. Исаак с Иоанном и Андроником прикрывали василевса, чуть поодаль рубился его старший сын и соправитель Алексей. Младший сын василевса, Мануил, неожиданно бросился без разрешения отца в гущу мусульман, отбили его чудом. Отъехав со спасенным племянником в сторону, Исаак ему выговорил: «Отвага и энергичность без разума – качества отрицательные. Это дерзость, а не храбрость. Сколько седых волос ты прибавил отцу твоим неосмотрительным поступком?»

Василевс действительно был вне себя от гнева из-за бравуры сына, и раздражение должно было на кого-то выплеснуться. Неподалеку у франкского рыцаря ранили жеребца – тонко заржав, он упал на бок, судорожно посучил задними ногами и испустил дух. «Отдай ему коня», – приказал василевс Иоанну, играя желваками. Царственный родич обратился к нему, как к конюху, и Иоанн заледенел от гнева. Не мог он отдать своего чудесного Буцефала какому-то франку и остаться рядом с пропахшими чесноком наемниками из пехоты! Перед Иоанном промелькнули годы изгнания с бесконечными пыльными дорогами, тоской по Константинополю и чужими домами, а потом вспомнился холод, которым его обдали в отечестве. «За что это унижение от дяди? Почему близкие так несправедливы? Если у кровных родичей нет любви и милосердия, то чего стоят торжественные службы в Святой Софии? Василевс молится со смиренным видом, но в душе-то у него презрение и жесткость. Кругом ложь, вся Ромея изовралась, и василевс первый лжец, злой и бездушный!»

Иоанн отчетливо понял, что никогда не станет своим. С яростью сбросив на землю доспехи и повернув копье острием назад, он поскакал к приветствовавшим его восторженными криками мусульманам. От Данышмендидов поехал в Конийский султанат. Масуд встретил беглеца сердечно, назвал «благоухающим розами и ладаном», а через три месяца дал понять, что пора выбирать: либо обращение в ислам и брак с его старшей дочерью Кемеро, либо унизительное положение перебежчика. Красивая умная Кемеро, которую Иоанн знал с детства, нравилась ему, и он готов был жениться, но принять ислам не решался. На память приходил часто нападавший на веру пророка Ерофей: «Бедный Магомет, – воздевал сухие руки к небу старик, – славный честный торговец, принявший за откровения свыше слова черного ангела! Сперва, почувствовав в них мрак, он хотел покончить с собой, бросившись со скалы! И бросился бы, не убеди его жена Хадижа с помощью своего родича, священника-еретика, в божественности открывшегося ему. Этой стареющей женщине не хватало, что ее муж молод, трудолюбив и красив, ей хотелось быть женой пророка! У Магомета болела голова во время каждого откровения, у него случались припадки, вся его человеческая сущность сопротивлялась навязываемому ему демоническому учению, а Хадижа продолжала верить, что ее муж несет истину. Вскоре за Магометом следовали толпы, но если в Иисусе все божественно: дела, слова, сама его жизнь, отданная за нас, то в Магомете все до предела земное. Иисус не хотел получить царств земных, не стремился к земному могуществу. Он просил от нас одного – любви и взамен давал безграничную любовь. Магомет же требовал беспрекословного послушания и шел по миру с мечом. Действовал как опытный полководец, как дальновидный политик, но не как посланник Господа, ибо завоевывал земли, а не души. Что обещает магометанская вера праведникам? Девственниц в раю и греховные чувственные удовольствия! Конечно, от такого слабым людям сложно отказаться. И зараза распространилась по миру, приманивая телесными радостями в загробном мире и возводя в идеал жестокость на земле. Смерть за неверность, смерть за иноверие, смерть за кражу. Смерть, смерть, смерть! Кто мог создать подобную веру? Ах, Хадижа, Хадижа, поистине, женщина – орудие лукавого!»

«Старик был полоумен, – убеждал себя Иоанн, гуляя по внутреннему саду дворца султана, где пьяняще пахли розы и умиротворяюще журчала вода в резных фонтанах, – он помешался во время наших странствий. Меня всегда пугал его пронзительный взгляд. Христиане тоже становятся рабами чувственности. Идут на те же жестокости, что и мусульмане, отрубают руки и ноги, отрезают языки и носы, ослепляют и сажают на кол. А кто выдумал медного быка, в котором сжигали людей, слушая их дикие крики благодаря хитроумной системе труб? Наш, грек Перелай, хотя и в дохристианские времена. И сейчас в Византии сжигают живьем, пусть не в быке, а в медной цистерне, но тоже ужасная смерть. Да, у мусульман чаще забивают камнями, но какая разница, как умереть: «по-христиански» – на колу или заживо сожженным, или «по-мусульмански» – под градом булыжников? Смерть остается смертью, а жалости нет нигде, потому что человек самое страшное и бессердечное создание на земле». По окончании Рамадана и радостных дней Ураза-байрам Иоанн принял ислам, взял имя Магомет и женился на Кемеро. Ласковая, с глазами-маслинами, пахнущая мускусом и сандалом, она помогла Иоанну забыть прежнюю жизнь. Лица отца, матери и брата размывались, как фрески в затопленной при наводнении церкви. Прошлое умирало, будущее рождалось в послушном теле жены, в легких ударах, которые давал их сын в ее чреве. Когда тоска по родным возвращалась, Иоанн шел к понуро стоявшему в стойле стареющему Буцефалу. Прислонившись лбом к подрагивающей шее бессловесного друга и прикрыв глаза, вспоминал, как пятнадцать лет назад отец привел этого тонконогого, испуганно прядущего ушами, неимоверной красоты жеребенка, и как он захлопал в ладоши от нахлынувшей радости, и как сиял отец, видя, что он счастлив. Иоанн открывал глаза, гладил Буцефала по седеющей гриве, а тот по-конски показывал хозяину свое уважение и любовь, раздувая ноздри и шумно выдыхая ему в лицо отдающий свежескошенной травой воздух…

Узнав от проезжего гостя, что отца по высочайшему приказу заковали в кандалы и отправили в ссылку в Ираклию Понтийскую, Иоанн долго метался в бессильной ярости, проклиная василевса, желая ему горя и боли. И столько было ненависти в его словах, что казалось, они обрели материальные очертания – темные тени по-змеиному извивались, ожидая возможности отомстить обидчику, ужалить, извести, чтобы и следа от него не осталось.

…Ирина и Андроник хотели последовать в ссылку за Исааком, но василевс оставил их заложниками в столице. Андроник продолжал бывать при дворе, хотя чувствовал себя неуютно, несмотря на улыбки придворных и услужливость дворцовой челяди. В улыбках таилась ложь, в вычурной услужливости насмешка. Только Мануил глядел добро и разговаривал по-родственному. В благодарность Андроник не раз прикрывал двоюродного брата в походах, одним ударом меча до пояса разрубая нападавших. Его женитьба на хорошенькой, с ямочками на щеках и пытливыми карими глазами Ирине из знатной, ученой константинопольской семьи ничего не изменила. Два родственника остались неразлучны, хотя через полгода Андроник прекратил совместные похождения. Мануил встревожился:

– Ты заболел? Какая-то мерзавка наградила тебя хворью?

– Нет, – улыбнулся Андроник. – Ирина ждет ребенка, ей нездоровится, и я решил быть возле нее.

– Счастливчик! Как назовешь, если родится мальчик?

– Не догадываешься?

– Выбор велик, – протянул Мануил притворно-раздумчиво, – у нас есть много красивых и звучных имен.

– Хитрец, – рассмеялся Андроник, – знаешь ведь, что назову первенца в твою честь.

На восьмой день после рождения мальчика священник провел первый предписанный чин перед дверьми храма, чтобы назнаменовать младенца и наложить на него имя Божье, а Мануил одарил новорожденного тезку царскими подарками. Затем уговорил василевса присутствовать на оцерковлении на сороковой день. Андроник светился от радости, когда священник с попискивавшим младенцем зашел в алтарь и трижды обошел трапезу, прикладывая к ней малыша лицом. Прочтя молитву с упоминанием Сретения Господня, священник вручил «кулечек» Мануилу, тот поцеловал мальчика и передал Андронику, шепнув:

– Бери твое сокровище, пусть растет, через три года окрестим[18].

«Только бы папа к этому времени вернулся», – подумал Андроник. Мысли о ссыльном отце его не оставляли. Он боялся за него, а еще больше за маму. Разлука со старшим сыном и мужем оказалась для Ирины страшнее изгнания и нужды. Из красавицы она до времени превратилась в худую старую женщину с потухшими глазами.

Глава 4

Власть

Старший сын василевса Алексей, его соправитель, гордость и надежда, заболел желтой лихорадкой в военном походе, возле Атталии[19]. Иоанн в бессильном отчаянии смотрел на муки любимца: у него начался сильный жар, рвота, боли во всех мышцах, точеное лицо стало одутловатым, веки отекли, кожа пожелтела из-за отказавшей печени. Через четыре дня василевс закрыл первенцу глаза. Гроб отправили в Константинополь в сопровождении второго сына, севастократора Андроника. В пути у того появились те же симптомы. Иоанн метался по палатке, ожидая очередного гонца с вестями. Узнав, что врачи не спасли и второго наследника, закаменел от горя. На поминальной службе стоял безучастно, осунувшийся, чуть покачиваясь из стороны в сторону, рядом всхлипывал Мануил, украдкой вытирали слезы воины…

Ночью сон не шел, Иоанн на мгновение задремал и в ужасе вскинулся, явственно услышав голоса умерших сыновей – они звали на помощь. Мокрая от пота рубашка прилипла к телу, могильным холодом леденя спину. Василевс стянул ее, машинально растер грудь влажной тканью, кинул на пол и закутался в покрывало. Предрассветная тишина оглушала. Огромное, как штормовая волна, чувство утраты сбивало с ног. «Мои мальчики… Почему умерли они, а не я? Почему?» – шептал Иоанн. Лил ледяной дождь, мокрые стены палатки из козьей кожи смердили адом, Бафомед скалился из угла…

Иоанн не выходил из палатки неделю, потом отдал приказ двигаться на Антиохию: его вассалу князю Раймунду [20]угрожал Занги[21]. Придворные облегченно вздохнули – василевс оправился от горя. При виде византийского войска франки испугались, совет баронов княжества и горожан постановил, что «не отвечало бы высшим интересам страны, если б город столь знатный, могущественный и хорошо укрепленный был бы отдан под власть императора по какому бы то ни было соглашению». Антиохийское католическое духовенство тоже заволновалось, противясь размещению в княжестве ромейских войск:

– Если сегодня примем византийскую армию, завтра придет византийское духовенство и изгонит нас из храмов!

Священники предлагали народу свергнуть князя, назревал бунт.

«Мне не достигнуть успеха на Востоке, пока Эдесса и Антиохия не перейдут империи, – думал василевс, объезжая ощерившиеся каменными зубцами городские стены княжества, – сюзеренитет латинян ничего не стоит, они неустойчивы, непостоянны, алчны до денег, под любым предлогом нарушают обещания и договоры, верить им нельзя. Весной сломлю их сопротивление, а после освобожу от мусульман Малую Азию. Я обязан это сделать в память о моих мальчиках».

Приближались холода, Иоанн отступил с войском на зимовку в Киликию, чтобы вернуться весной. В конце марта, накануне выступления, поехал, по своему обыкновению, рано утром, до завтрака, на кабанью охоту. Всадил копье в грудь вылетевшего из чащи огромного вепря, но тот еще несколько мгновений напирал, клацая клыками и пытаясь поддеть брюхо императорского коня. Иоанн крепко держал рукоятку копья, отталкивая разъяренного болью зверя. Кабан повалился на бок, утробно хрюкнул и затих. Тут василевс заметил, что поранил левую руку об отравленную стрелу в колчане на поясе. Сперва врачи не останавливали кровотечение, чтобы из раны вышел яд, затем наложили кожу кролика, безотказно помогавшую в заживлении. Рана затянулась, но на следующий день рука стала чернеть. Иоанну обустроили в палатке широкое ложе, чтобы он мог держать больную руку на высоких подушках. Из Константинополя спешно привезли Николая Калликла. Лучший врач империи озабоченно осмотрел гангренозную конечность:

– Порфирородный, вашу жизнь спасет только ампутация. Я могу произвести ее немедленно.

– Ромеями не может править калека, – ответил Иоанн и быстро, чтобы никто не заметил испуга в его глазах, отвернулся к стене. Помрачневший Калликл уехал, в императорской палатке установился тяжелый запах разлагающейся плоти.

Мануил не находил себе места, к тревоге за отца примешался страх из-за неопределенности. Кому он передаст императорский перстень? По старшинству на трон должен взойти третий сын, Исаак, хотя при дворе над ним подсмеиваются: боязлив, вздрагивает при каждом непривычном звуке, вспыльчив. Иоанн не раз говорил, что сыну лучше держаться подальше от власти. Получается, императором станет он?! Самому младшему, выросшему в тени старших братьев, отводилось слишком мало времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Начался апрель, а небо оставалось по-зимнему серым, по ночам завывал холодный ветер. Маясь бессонницей, Мануил заходил в палатку Андроника и подолгу сидел, сутулясь больше обычного и согревая руки о серебряную чашу с горячим питьем. Андроник понимал, что скоро его дядя умрет, двоюродный брат взойдет на трон и между ними проляжет невидимая, но крепкая граница – Мануил превратится в императора, наместника Бога на земле, а он останется простым смертным. Отдалится ли двоюродный брат, любимый им, как родной? Об этом Андроник не хотел ни думать, ни говорить. Оба молча ожидали неизбежной плохой новости, которая должна была изменить их жизни.

…На рассвете Мануила вызвали в палатку отца, где собрались все приближенные. Голос умирающего срывался, на лбу выступила испарина.

– Сын, мои планы для империи были обширны. Мне хотелось омыться в водах Евфрата, повидать реку Тигр, рассеять неприятелей, утвердившихся в Киликии, усмирить сельджуков и навсегда сделать ромейской землю Палестины, где Христос своею смертью восстановил нашу падшую природу, распростерши руки на кресте. Этим надеждам не суждено было сбыться, но у империи остаешься ты. Возьми кольцо, продолжи дело, начатое твоим дедом и мною. Верни Ромее силу и блеск, ты способен на это. Комнины должны править миром. – Иоанн протянул Мануилу руку с императорским перстнем:

– Сними, я не могу.

Вытирая ладонью набегающие слезы, Мануил судорожно крутил перстень на опухшем отцовском пальце. Тот не снимался, наконец поддался, и всхлипывающий Мануил надел его, крепко сжав кулак, будто боялся, что кольцо отнимут. Иоанн с трудом приподнялся на постели, обведя глазами присутствующих, указал здоровой рукой на Мануила:

– Вот ваш василевс, принесите ему паллий [22]и стемму[23].

Когда священник накинул на плечи Мануила царский плащ и водрузил на голову украшенную жемчугом и драгоценными камнями золотую диадему с длинными подвесками у висков, тело Иоанна свела судорога, и его не стало.

Поздним вечером Мануил вызвал в свою палатку великого доместика Иоанна Аксуха и хартулария [24]Василия Цинцилука. Непривычно строгий, за несколько часов возмужавший, приказал: «Быстро езжайте в Константинополь и заключите Исаака в монастырь Вседержителя, чтобы не пытался получить верховную власть. Вот две грамоты для духовенства Святой Софии. Обе написаны красными императорскими чернилами и скреплены золотыми печатями. В одной духовенству назначается ежегодно 200 мин серебряных монет, в другой столько же золотых. Ежели у брата найдутся сторонники и в городе начнутся волнения, понадобится поддержка священников. Тогда дайте им грамоту с золотом. В противном случае ограничьтесь серебром. Исаака не выпускайте до моего прибытия. Да поможет вам Бог».

Сражаться за трон Мануилу не понадобилось. Хотя Исаак причитал в монастырской келье: «Ко мне, после смерти первородного брата Алексея, должен перейти римский скипетр, мне по праву принадлежит власть», никто в Константинополе его не слышал, но и, услышав, не заступился бы – Исаак вызывал лишь снисходительные усмешки. Аксух вручил духовенству грамоту с серебром, и город стал готовиться к встрече нового василевса. Мануил хотел выехать как можно скорее, но требовалось соблюсти положенный траур и отслужить молебны на третий и девятый дни. В лагере звучали молитвы, похоронные бдения священников напоминали об ожидающем каждого неминуемом финале. Затем тело Иоанна перенесли на зашвартованный на реке Пирам корабль, и он отплыл к Константинополю, а наутро выступил с войском Мануил. Впереди двигалась тяжелая конница, гордость византийской армии – дисциплинированная, обласканная василевсом, организованная в постоянные части. В каждой воины-катафрактарии с длинными пиками, в тяжелых доспехах, с пучками конских волос определенного цвета на шлемах, чтобы быстро распознать своих. За ними следовал отряд наемных пехотинцев под командованием этериарха – уже много лет Византия прибегала к найму войск, и иноземцы сражались бок о бок с греками за жалованье или долю добычи. Рослые англосаксы и русы в крепких кольчугах, с выпуклыми круглыми щитами бодро шагали по пыльной дороге, поигрывая тяжелыми секирами, казавшимися игрушечными в их огромных руках. Мануила окружали императорские гвардейцы из викингов и славян с палицами, цепко осматривавшие окрестности, дорога шла через Конийский султанат, и они опасались атаки сельджуков. Андроник ехал рядом с Феодором Дасиотесом, зятем умершего севастократора. Он был удручен смертью могущественного тестя, а после гибели василевса совсем помрачнел и все время тяжело молчал.