Сборник снов

Я шла по знакомой улице, сжимая в кармане ключи. Что-то сбивало меня с толку, что-то было не так. Вот та самая скамейка, где я сижу по утрам с кофе. Вот клумба, где соседка разбила цветник. Дом был тот самый — серая панельная многоэтажка, в которой я жила уже много лет. Я остановилась у таблички, сверила адрес. Всё верно.

Я вошла в подъезд.

Внутри было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь пахнет кислой капустой из двадцать пятой, играет радио, кто-то возится с коляской. Сейчас — ни звука. Только мои шаги гулко отдаются от стен.

Лифт стоял на первом, двери открылись сразу, будто ждали меня. Я зашла, нажала кнопку своего этажа.

И не поняла сначала, что не так. Просто пальцы не нащупали знакомого выступа. Я опустила взгляд на панель.

Девять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Десятки нет.

Я нажала на девятку, потом на одиннадцать — кнопки загорались, но между ними не было пустого места. Будто десятого этажа никогда не существовало. Я ткнула в то место, где должна быть кнопка, — глухая пластмасса.

Сердце ёкнуло. Я вышла из лифта, оглядела подъезд. Всё на месте: почтовые ящики, объявление на стене, лестница. Я выскочила на улицу, оббежала дом. Вот мои окна — на десятом. Вот занавески, вот цветок на подоконнике. Дом тот.

Я вернулась в подъезд. Лифт снова открыл двери мгновенно, будто никуда и не уезжал. Панель та же. Девять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Никакой десятки.

Я нажала на все кнопки подряд. Лифт пополз вверх, останавливаясь на каждом этаже, двери открывались, выпуская меня в чужие коридоры. На девятом — знакомая дверь, но не моя. На одиннадцатом — вообще никогда здесь не была. Я возвращалась в лифт, нажимала «1», снова поднималась. И снова. И снова.

На третьем круге я заметила, что лифт едет быстрее, чем должен. Двери открывались с задержкой, будто нехотя, и каждый раз за ними было темнее, чем в прошлый раз.

На четвёртом круге я поняла, что не помню, как выглядит моя дверь. Цвет, номер, коврик — всё вылетело из головы. Осталось только ощущение, что она где-то здесь, но добраться до неё нельзя.

Я снова вышла на улицу. Подняла голову. Мои окна были на месте, свет горел. Я смотрела на них и не могла вспомнить, что там внутри. Моя кухня, моя комната — всё расплывалось, как будто кто-то стирал ластиком детали.

Я стояла посреди пустого двора, сжимая ключи, которые, возможно, не открывали ни одной двери в этом городе. Ветер снова поднялся, и фонарь надо мной погас.

В подъезд я заходить больше не стала. Постояла минуту, глядя на свет в окнах, и пошла прочь. Навстречу шла женщина с пакетом. Я хотела спросить у неё, какой это дом, но когда она поравнялась со мной, лица у неё не было.

Совсем.

Я проснулась.

Сколько стоит детская судьба?

Мы с мужем время от времени навещали этот детский дом на окраине города — помогали, чем могли: ремонт, одежда, еда, игрушки.

В тот раз, когда мы приехали, детей в детском доме не было — на летние каникулы они уехали отдыхать в санаторий на море, подышать свежим воздухом, покупаться, набраться сил. Директор Анатолий решил воспользоваться моментом: в его распоряжении был почти целый месяц, пока детский дом пустовал, и он задумал капитальный ремонт. Как он сам говорил, «хоть стены подштукатурить, да окна залатать». Правда, на что именно он затеял этот ремонт, он и сам толком не знал — денег в бюджете не было, помощи от администрации он пока не дождался, но упрямо решил, что начинать надо хоть с чего-то. «Будем разбирать старое, — сказал он нам тогда, — а там видно будет. Может, что-то наскребём, может, спонсоры найдутся».

Кроме нас, с ремонтом помогали ещё двое: бухгалтер Юля, молодая девушка лет двадцати пяти, очень ответственная и тихая, и нянечка Лена, женщина средних лет, спокойная, хозяйственная, которая знала каждого ребёнка по имени и помнила, у кого какой характер. Детский дом стоял на самой окраине, и место там было довольно оживлённое — рядом с ним располагался автовокзал, огромные супермаркеты и огромные продсклады, возле которых всегда толпилось много народу, так что тишины там днём практически не бывало. Но в тот день внутри было спокойно — мы впятером разбирали старые вещи, выкидывали сломанную мебель, перебирали шкафы. Юля пересчитывала какие-то старые квитанции, Лена протирала полки, а муж с Анатолием таскали мебель.

Я как раз стояла у окна и протирала стекло, когда заметила, что к крыльцу подъехала большая дорогая машина, чёрная, блестящая, явно не из нашего района. Из неё вышли две девушки, и я сразу обратила внимание, что они были очень похожи друг на друга — близняшки, наверное, — и выглядели очень дорого и ухоженно: длинные волосы с мелкими кудряшками, яркий, но со вкусом подобранный макияж, красивая одежда, а в руках у одной из них был кейс.

Они подошли к Анатолию даже не поздоровавшись как следует, и та, что с кейсом, открыла его — там лежали деньги, пачки новеньких купюр, аккуратно перевязанные.

— Берите и убирайтесь, — сказала она очень спокойно и холодно, даже не повышая голоса. — Мы выкупаем это здание.

Анатолий сначала даже не понял, о чём речь, и переспросил:

— Как это — выкупаете? Это же детский дом, здесь дети живут.

А вторая близняшка ответила ему таким же ледяным тоном:

— Будут жить в другом месте, это не наша забота. А здесь будет клуб, так что не ваше дело, в общем-то.

Я посмотрела на мужа — он стоял молча и сжимал в руке старую ножку от стула. Я чувствовала, как внутри всё закипает от такой наглости. Юля побледнела и замерла с бумагами в руках, а Лена, услышав этот разговор, вышла из комнаты и встала в дверях, скрестив руки на груди.

Анатолий выпрямился — он вообще человек невысокий и немного сутулый, а тут будто стал выше ростом, — и сказал очень твёрдо:

— Я не продам детский дом ни за какие деньги, и я буду его отстаивать всеми возможными способами. Вы можете передать это тем, кто вас послал.

Тогда девушки переглянулись, и та, что с кейсом, заговорила уже другим тоном — спокойным и почти ласковым, как будто объясняла ребёнку, почему тот не прав:

— Вы не понимаете. Мы даём вам возможность не ввязываться в долгие и тяжёлые судебные разбирательства, потому что всё равно вопрос будет решаться на муниципальном уровне. Придёт администрация, посмотрит, посчитает, и если решит, что наше помещение нужнее городу, чем ваш детский дом, — вас просто выселят, и детям дадут какую-нибудь старую развалюху на отшибе, где они будут прозябать. А так — вы берёте деньги, и сами находите для них новое место. Сами, без чиновников и без судов.

Она захлопнула кейс, но не резко, а аккуратно, будто закрывала книгу после прочитанной главы.

— Мы вернёмся через неделю, — добавила вторая. — Подумайте хорошенько.

После этого они развернулись и уехали так же неожиданно, как и появились, а мы остались стоять посреди коридора, заваленного старым хламом. Юля опустилась на стул и закрыла лицо руками, а Лена подошла к Анатолию и положила руку ему на плечо, но ничего не сказала.

В моей голове сложился пазл, и сказала:

— Анатолий, послушай меня, давай подумаем здраво. Мы возьмём эти деньги, купим хороший просторный коттедж на окраине, только не здесь, а подальше от автовокзала, поближе к лесу, чтобы свежий воздух и тишина. Там не нужно будет делать капитальный ремонт — если честно, эту рухлядь проще снести, чем отремонтировать. А на те деньги, что останутся, мы купим детям новую хорошую мебель, книги, игрушки, создадим им нормальные условия. Им же будет гораздо лучше, чем в этой старой развалюхе, ты сам понимаешь.

Анатолий покачал головой, и я сразу поняла, что он не согласен, но всё же решила дослушать его до конца.

— Не хочу я с ними связываться, — сказал он глухо. — И не хочу, чтобы дети начинали свою жизнь с того, что их откуда-то выгоняют, что они какие-то не такие, что для них нет места. Это здание — оно наше, я его когда-то отстоял, и я его отстою сейчас.

Я не стала спорить, потому что видела — он упёрся и его не переубедить, по крайней мере не сейчас, — но мысль о том, что кто-то может просто приехать на красивой машине и купить детский дом вместе с судьбами детей, уже не выходила у меня из головы.

Потом мы вытаскивали во двор старый диван с просевшими пружинами и истлевшей обивкой, на котором было накидано тридцать три покрывала, чтобы дети не натыкались на торчащие прутья. Муж сказал:

— Неплохо бы сходить на рынок, купить что-нибудь на ужин. Мы целый день работаем, ничего не ели.

— Я схожу, — сказала я.

***

На рынке я подошла к женщине, которая торговала рыбой и картошкой. Попыталась поторговаться, но она упёрлась:

— Либо берёшь за ту цену, что я сказала, либо не продаю.

— Очень жаль, — сказала я. — Но сейчас у нас нет лишних денег, мы стараемся отложить всё на ремонт детского дома.

Она вдруг изменилась в лице:

— Так вы из детского дома?

— Мы помогаем им, — ответила я. — Волонтёры.

Она быстро набрала рыбу и картошку, взвесила, назвала цену символическую, почти в два раза ниже, чем просила сначала, и добавила:

— Передайте детям, пусть знают, что не одни.

Я вернулась в детский дом с пакетами, и Лена сразу вызвалась приготовить ужин.

— Давай я помогу, — сказала я, и мы пошли на кухню.

Я взяла нож и начала чистить рыбу, а Лена занялась картошкой. И только тогда я по-настоящему осмотрелась вокруг. Плита была старая, конфорки грели через раз, духовка не закрывалась до конца, а на плите стояла кастрюля с отбитой эмалью. Я открыла шкаф, чтобы достать миску для рыбы, и у меня в руках осталась ручка от кружки — сама кружка упала обратно на полку с глухим стуком.

— Лена, посмотри на это, — сказала я, показывая на отбитые края тарелок и трещины на чашках. — Как дети из этого едят? Они же порежутся.

— Привыкли уже, — тихо ответила Лена, не оборачиваясь. — Другой посуды нет, Анатолий сколько ни просил — выделяют только на самое необходимое. А это, видите ли, не считается необходимым.

Я положила нож на стол и почувствовала, как внутри поднимается глухое, тяжёлое раздражение, которое копилось весь день — с самого момента, как эти близняшки открыли свой кейс.

— Так жить невозможно, — сказала я громко, уже не сдерживаясь. — Дети живут в непригодных для этого условиях.

Я вышла из кухни в коридор, где Анатолий с мужем разбирали какие-то коробки, и сказала прямо, в лоб, потому что ходить вокруг да около уже не было ни сил, ни желания:

— Анатолий, давай решай. Это не дело. Лучше реально купить коттедж и поселить туда детей в нормальные условия, чем пытаться спасти эту рухлядь. Посмотри вокруг — плита не работает, посуда вся отбитая, окна щелястые, диваны с пружинами наружу. Мы тут столько сил вкладываем, а результат — ноль. Дети заслуживают нормальной жизни, а не того, чтобы мы латали дыры в этом сарае.

Анатолий поднял на меня глаза, и я увидела, что он не злится — он устал. Устал так сильно, что даже спорить не стал. Только сказал тихо:

— Я подумаю.

Я кивнула и вернулась на кухню дочищать рыбу. А в голове всё крутилась одна и та же мысль: одни приезжают на дорогих машинах с кейсами денег, чтобы купить детский дом и сделать из него клуб, другие — обычные женщины на рынке — отдают последнее, потому что услышали слово «дети». И где-то между ними мы с Анатолием пытаемся удержать эту рухлядь, которая вот-вот рассыплется, и детей, которые не виноваты, что их судьба стоит дешевле, чем новое здание клуба.

Амстердамский нежданчик

Я поехала отдыхать одна, и это было немного страшно, но в то же время невероятно волнительно — впервые в Европе, в городе, который я видела только на картинках в интернете и в старых фильмах. Я выбрала Амстердам, потому что всегда мечтала увидеть эти каналы вживую: узкие домики с треугольными фасадами, бесчисленные велосипеды, припаркованные у перил, и зелень, которая здесь, кажется, растёт прямо из воды, создавая тенистые тоннели над тихими улицами.

Самолёт приземлился днём, а сейчас солнце уже клонилось к закату, и город встретил меня тёплым, непоздним вечером — тем особенным временем, когда воздух ещё хранит дневное тепло, но над каналами уже поднимается лёгкая прохлада, и вода становится похожей на чёрное стекло, отражающее огни фонарей. Я вышла из поезда на центральной станции и сразу попала в этот шумный, яркий, живой поток — люди спешили по своим делам, звонили колокольчики велосипедов, где-то играла уличная музыка. Я шла по набережной, вдоль каналов, вдыхала этот новый, незнакомый запах — смесь воды, цветов и жареных вафель, — и чувствовала себя совершенно свободной и немного потерянной одновременно.

Потому что, как выяснилось, с самого начала что-то пошло не так. Я не смогла забронировать номер в отеле — то ли сайт глюканул, то ли я что-то перепутала в спешке, но к вечеру, когда солнце уже почти село, я поняла, что ночевать мне негде, и внутри нарастала тихая паника. Я старалась не подавать вида, шла дальше, рассматривая вывески, мостики, старые деревья, склонившиеся над водой, но в голове уже крутилась одна и та же тревожная мысль: где я буду спать сегодня?

И в этот момент я заметила, что на меня смотрит молодой человек. Он сидел на каменном парапете, пил кофе из бумажного стаканчика и, кажется, читал книгу, но когда я поравнялась с ним, он поднял голову и улыбнулся. У него была арабская внешность — смуглая кожа, тёмные, глубокие глаза, лёгкая небритость, немного вьющиеся волосы, которые шевелились от вечернего ветра. Одет он был просто: джинсы, светлая рубашка с закатанными рукавами.

— Привет, — сказал он по-английски, и я ответила, тоже по-английски, хотя внутри немного сжалась — я не была до конца уверена, что моего школьного и университетского уровня хватит для живого разговора. Но он говорил достаточно медленно и чётко, с мягким акцентом, и я понимала почти всё, хотя иногда спотыкалась и подбирала слова, как будто переступала через невидимые ступеньки.

— Ты здесь одна? Путешествуешь? — спросил он, проявляя дружеское любопытство, смешанное с лёгкой заботой.

— Да, одна, — сказала я. — Решила посмотреть город.

— Хочешь, я покажу тебе такие места, которых нет в путеводителях? — предложил он. — Я здесь уже несколько лет, знаю каждый закоулок.

Я согласилась. Бродить одной по вечернему городу, пусть и такому красивому, было немного тоскливо, а он выглядел доброжелательно и спокойно, без той навязчивости, которая обычно настораживает в незнакомцах.

— Меня зовут Давид, — сказал он, протягивая руку.

— А я... — начала я, но он перебил с улыбкой:

— Не говори. Пусть будет тайна. Так интереснее.

Я засмеялась и не стала спорить.

Мы пошли вдоль каналов. Он показывал мне тихие улочки, где туристы почти не ходят — узкие, вымощенные старым кирпичом, с маленькими двориками, утопающими в зелени. Дома здесь стояли так близко друг к другу, что между ними едва можно было пройти, и их остроконечные крыши казались игрушечными. Над каналами нависали старые ивы — их длинные ветви касались воды, оставляя на её гладкой поверхности лёгкие круги. Водная гладь отражала тёплый свет уличных фонарей, и казалось, что под ногами раскинулось второе небо — чёрное, мерцающее, с живыми огнями.

Давид рассказывал о городе, о своей жизни, о том, как переехал сюда несколько лет назад из Сирии, как учил английский, работая в доставке, как мечтает открыть свой маленький ресторан. Говорил он спокойно, чуть лениво, с мягким акцентом, и я слушала и думала: как странно — я в чужой стране, с незнакомым человеком, и мне совсем не страшно. Наоборот, было какое-то уютное, почти домашнее чувство, будто мы давно знакомы и просто идём по вечернему городу, болтая о пустяках.

В какой-то момент он остановился возле старой ивы, сорвал с неё молодой зелёный листочек и протянул мне.

— Попробуй, — сказал он. — Они не ядовиты. Мы в детстве такие жевали.

Я засмеялась, взяла листочек и пожевала. Вкус был странный — немного горьковатый, чуть терпкий, с какой-то травянистой свежестью, напоминающей зелёный чай, но более живой и насыщенный. Мы жевали эти листья, стоя на маленьком мостике, смотрели, как в воде отражаются фонари, и молчали. Это было одно из тех мгновений, которые запоминаются навсегда, — не потому что происходит что-то важное, а потому что всё вокруг вдруг становится идеальным: и свет, и воздух, и человек рядом.

Мы говорили о разном — о книгах, о музыке, о том, как странно устроена жизнь. И в какой-то момент он спросил:

— А где ты остановилась?

Я выдохнула и решила сказать правду, потому что врать не умела, да и смысла не было.

— Понимаешь, это звучит глупо, но я не смогла забронировать номер. Что-то пошло не так, и теперь я не знаю, где буду ночевать. Уже поздно, а я даже не представляю, куда идти.

Он посмотрел на меня с сочувствием и задумался. Я видела, как он что-то взвешивает в голове.

— Знаешь, — сказал он не сразу, — я бы с радостью предложил тебе остаться у меня, но у меня там… ну, общага. Мы снимаем одну комнату на пятерых парней. Спать негде, да и шумно, и не очень прилично, в общем. Но у меня есть друг, Макс. Он уехал в командировку, квартира стоит пустая. Я могу проводить тебя туда, переночуешь одну ночь, а там что-нибудь придумаем. Только, чур, не злоупотреблять — Макс должен вернуться со дня на день, он серьёзный парень и сюрпризы не любит.

Я чуть не запрыгала от радости, но сдержалась, только горячо поблагодарила его.

— Ты меня спасаешь, Давид. Честное слово.

Он махнул рукой — мол, ерунда, — и мы пошли к квартире Макса. Она находилась в новом районе, недалеко от центра, в здании с большими окнами и бетонными перекрытиями. Квартира оказалась в стиле лофт — просторная, с высокими потолками, кирпичной стеной, минимумом мебели, но всё выглядело дорого и со вкусом: чёрная кожаная мебель, деревянный пол, большая картина на стене. Давид оставил мне ключи, показал, где что лежит, и сказал:

— Завтра позвоню, проверю, как ты. А сейчас отдыхай.

Он ушёл, и я осталась одна в этой красивой чужой квартире. Я решила принять душ — после дороги, долгих прогулок и всех этих переживаний хотелось смыть с себя усталость и тревоги. Я разделась, залезла под горячую воду и закрыла глаза. Шум воды заглушал все звуки, пар окутывал кожу, и я наконец расслабилась — по-настоящему, впервые за этот длинный день.

***

Я не слышала, как открылась входная дверь. Не слышала шагов. И даже когда дверь в ванную распахнулась, я поняла это не сразу — только почувствовала сквозняк и чужое присутствие, какое-то неуловимое изменение воздуха.

Я открыла глаза.

В дверях стоял мужчина. Ему было около тридцати, короткая стрижка, спортивное телосложение, приятное, даже красивое лицо — чисто европеец, с лёгкой щетиной и спокойным, чуть насмешливым взглядом. Он был одет в тёмные брюки и расстёгнутую рубашку, будто только что вернулся с дороги и первым делом зашёл в ванную, даже не задумываясь, что там может кто-то быть.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было недоумение, смешанное с любопытством, но ни тени паники или смущения.

— Какого чёрта? — спросил он спокойно, даже как-то буднично, будто каждый день заставал в своём душе незнакомых девушек. — Кто ты и что ты делаешь в моей квартире?

— Выйдите! — закричала я, прикрываясь руками, хотя это было глупо — он уже всё видел. — Выйдите сейчас же! Или отвернитесь, чёрт возьми!

Он не вышел. И не отвернулся. Только усмехнулся, скрестил руки на груди и сказал, чуть повысив голос, но всё так же спокойно:

— Это моя квартира. Я здесь делаю что хочу. И вообще, это я должен спрашивать, что здесь происходит.

Я чувствовала, как закипаю от злости и стыда одновременно, но понимала, что орать бесполезно. Он прав — это его дом, а я тут случайная гостья. Я схватила большое белое полотенце, закуталась в него с головы до ног, вышла из душа, даже не вытеревшись как следует, и встала перед ним — мокрая, смущённая, с капающей с волос водой, босиком на холодном кафеле.

— Твой друг Давид сказал, что я могу переночевать, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно предательски дрожал. — Что ты в командировке. Я не знала, что ты вернёшься. Я просто хотела принять душ. Честное слово.

Он посмотрел на меня, и его лицо неуловимо изменилось — напряжение ушло, сменившись чем-то более мягким, почти заинтересованным.

— Давид? — переспросил он, и в голосе появилась усталая насмешка. — Ах этот Давид… вечно он мне устраивает сюрпризы. Ладно, извини, я погорячился.

Он вышел из ванной и через минуту вернулся с большим пушистым халатом тёмно-синего цвета.

— Вот, держи. А то простынешь.

Я взяла халат, накинула его поверх полотенца и почувствовала, как смущение постепенно уходит, оставляя место усталости и какой-то странной благодарности.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул и вышел. Я слышала звуки из кухни, как щёлкает выключатель чайника, как звенят чашки. Я немного привела себя в порядок — вытерла волосы, завязала их в узел, поправила халат — и вышла к нему.

Он сидел за маленьким деревянным столом, на котором уже стояли две дымящиеся кружки с чаем, и жестом пригласил меня сесть напротив.

— Чай, — сказал он, пододвигая одну кружку ко мне. — Травяной.

Я села, взяла кружку в ладони и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он сделал глоток, посмотрел на меня поверх кружки.

— Давид сказал, что я в командировке?

— Да, — ответила я. — И что квартира пустует. Я не хотела… я не знала, что ты вернёшься сегодня.

— Он добрый парень, — вздохнул Макс. — Иногда слишком добрый.

Помолчал. Потом откинулся на спинку стула и сказал уже спокойнее:

— Ладно, рассказывай. Как ты вообще оказалась в Амстердаме без жилья?

Я выдохнула и начала рассказывать. О том, как не смогла забронировать отель, как бродила по набережной, как встретила Давида, как мы жевали ивовые листья на мосту. Он слушал внимательно, иногда перебивая вопросами, и я заметила, как он смотрит на меня — уже не как на незваную гостью, а как-то по-другому, теплее.

Вечер тянулся долго, мы болтали о всякой ерунде, смеялись, и между нами постепенно возникало то самое напряжение, которое бывает, когда два незнакомых человека вдруг понимают, что им хорошо вместе.

И я вдруг поняла, что этот день, который начинался с паники и одиночества, заканчивается совсем не так, как я ожидала. И, кажется, это к лучшему.

Розовый снег

Ровно месяц, как меня выписали из больницы, и мне очень хочется надеяться на лучшее. Но я стою в ванной, и вода течёт по моим рукам, растекается по бёдрам, смывая липкую кровь. Я тру себя мочалкой, тру сильно, почти до боли, надеясь, что если я буду тереть достаточно долго, то всё пройдет. Не кровь, а страх. Главное — не смотреть вниз. Главное — верить, что всё это ошибка, что сейчас вода станет прозрачной, и я выйду отсюда, и ничего не случится. Но вода всё розовеет.

Мне нужно в магазин. Я выхожу на улицу, и снег хрустит под ногами. Белый, чистый, нетронутый. Я утопаю в нём по щиколотку, и он ледяными комьями набивается в ботинки.

У меня сегодня день рождения, и я думаю: может, я что-то перепутала, и мой день рождения уже давно прошел? Или снег выпал слишком рано в этом октябре? Я не помню, чтобы в октябре было столько снега. Может быть, уже наступила зима, которую я не переживу.

***

В руках у меня тортик из ближайшей кондитерской, перевязанный ленточкой. Я иду домой, а навстречу — он. Мой бывший. Увидел коробку и сразу оживился, заулыбался, будто не было между нами расставания. В его глазах — та же теплота, что и раньше, и я вижу, как он хочет подойти ближе, как надеется, что сегодня тот самый день, когда я снова пущу его в свою жизнь.

— О, у тебя праздник? Поздравляю! Можно мне тоже присоединиться?

Я ворчу по поводу, что мог бы уже и запомнить дату моей днюхи, но начинаю сомневаться, а верна ли дата. Но я не говорю ему «нет». Потому что сегодня я хочу, чтобы вокруг были люди. Пусть даже те, кто уже не должен быть рядом. И мы вместе идем ко мне.

***

Накрываю на стол. Ставлю графин с компотом из красной смородины - розовым, душистым, домашним. Я сама его варила, еще летом, когда казалось, что все впереди. Его цвет напоминает мне цвет воды в ванной, от чего на душе становится горько. Достаю тарелки, чашки, смотрю на гостей, улыбаюсь, киваю, что-то отвечаю, а сама чувствую, что-то не так. Тихо выхожу, закрываю дверь в ванну, смотрю вниз. И понимаю, что мочалка не помогла, и страх не смылся.

Я опять залезаю под душ. Стою, дрожа, прижимаю ладони к животу, будто это может помочь. Мне холодно и страшно.

Потом возвращаюсь к гостям. Надо разливать чай. Руки дрожат так сильно, что я не могу удержать кружку. Кипяток из кулера льётся мимо, заливает скатерть, капает на пол. Бывший смотрит на меня с беспокойством, он не понимает, что происходит, он видит только, как я дрожу, как проливаю воду, как улыбаюсь слишком ярко и слишком фальшиво.