Сборник снов

Мы зашли в овощную лавку. Её держал Равшан — шумный, добродушный мужчина с густой чёрной бородой и глазами-маслинами, который всегда громко здоровался и норовил сунуть мне лишнее яблоко «просто так, для красоты».

Едва я переступила порог, Равшан бросил раскладывать зелень и всплеснул руками:

— Аля! Дорогая! Салам алейкум! Заходи, заходи, сейчас я тебе такой выбор сделаю — пальчики оближешь!

Он уже хватал пакет и сноровисто отбирал помидоры, поднимая каждый к свету, будто драгоценность.

— Для тебя только самое лучшее. Смотри, какой помидор! Как сердце горит! А перец! Болгарский, сладкий, я специально для тебя из ящика достал, пока никто не видел.

Тим встал в сторонке, у бочонка с луком, и скрестил руки на груди, как маленький старичок, наблюдающий за жизнью с лавочки.

Я вежливо улыбалась и кивала, складывая покупки в пакет. Равшан всё подкладывал и подкладывал, приговаривая:

— Такую девушку красивой надо кормить, да? Чтоб сияла! Чтоб глаз радовал!

Наконец, расплатившись, я повернулась спиной к прилавку. Сумка стояла на полу, и мне пришлось наклониться пониже, чтобы достать до неё.

Летнее платье — лёгкое, тонкое, цвета топлёного молока — натянулось на бёдрах, обрисовав каждый изгиб. Ткань плотно облегла округлости, и под ней явственно проступили очертания нижнего белья — тонкого кружева. Я знала, как это выглядит со стороны. Знала, что сейчас, в этом наклоне, платье превратилось почти во вторую кожу. Знала, что Равшан смотрит. Знала и — чего уж греха таить — на секунду задержалась в этом положении чуть дольше, чем требовалось.

Я не оборачивалась, но спиной чувствовала этот взгляд — тяжёлый, масляный, жадный. Слышала, как в лавке вдруг стало тихо, даже муха перестала жужжать.

Потом я выпрямилась, поправила свои длинные пепельные волосы, стряхнула несуществующую пылинку с плеча и спокойно обернулась. Я знала, что выгляжу шикарно.

Равшан стоял, опершись пухлыми руками о прилавок. Челюсть его отвисла, и из уголка рта тянулась тонкая ниточка слюны. Увидев, что я смотрю, он шумно сглотнул, вытер рот тыльной стороной ладони и засуетился, схватив тряпку, будто собирался протирать прилавок.

— Ох, Аллах, жара какая... — пробормотал он, отводя глаза. — Совсем духота у меня тут.

Но вид у него был такой, словно весь день он только и ждал этого момента.

Я усмехнулась про себя, подхватила сумку и вышла, услышав вслед негромкое: «Ведьма...»

На улице Тим молчал. Он не спросил, почему у Равшана был такой странный вид. Он не спросил, зачем тот так пялился. Он просто шёл и смотрел прямо перед собой. Но я чувствовала, как в его голове что-то щёлкает, складываясь в единую картину.

А вечером произошло то, чего я никак не ожидала.

Тим подошёл ко мне с совершенно невозмутимым лицом и сказал:

— Аля, завтра утром я пойду с тобой в магазин, но сначала мне нужно зайти в одно место.

— Какое ещё место? — удивилась я.

— В парикмахерскую, — отрезал он тоном, не терпящим возражений.

Я попыталась выяснить, зачем, но он был непробиваем. Зная, что семья у них действительно обеспеченная (его мама — архитектор, папа — юрист, и няню они наняли не от бедности, а от занятости), я поняла, что карманные деньги у него есть, и спорить бесполезно.

***

На следующее утро мы зашли в самую модную парикмахерскую на центральной улице. Тим важно уселся в кресло и ткнул пальцем в журнал с модными стрижками, а потом — в мою сторону.

— Хочу как у неё, — сказал он. — Пепельный. Чтобы блонд.

Мастер с сомнением посмотрела на его буйную рыжую гриву, но Тим был настойчив.

Я ждала на улице, попивая кофе. Через час дверь открылась, и вышел ОН.

Я чуть не поперхнулась.

Передо мной стоял не тот рыжий вихрастый мальчишка, который вчера таскал за мной пакеты. Это был юный джентльмен. Волосы Тима теперь имели тот самый благородный пепельный оттенок — холодный, с серебристым отливом. Ему очень шло. Он стал выглядеть старше, элегантнее, что ли.

— Ну как? — спросил он, глядя на меня с вызовом, но в глазах пряталась неуверенность.

— Тим… ты… красавчик, — честно сказала я. — Но зачем?

Он не ответил. Только загадочно улыбнулся, как человек, посвящённый в тайну, и зашагал в сторону магазина, а значит, и в сторону моста.

Я шла за ним, сгорая от любопытства. Мы приближались к реке. На мосту, как обычно, маячила фигурка на самокате в сопровождении скучающего брата.

Я приготовилась увидеть сцену: как Тим сейчас выйдет вперёд, как девочка ахнет от удивления, как он, наконец, покорит её сердце своей новой, «правильной» внешностью.

Но всё пошло не по сценарию.

Тим, поравнявшись с мостом, даже не повернул головы в ту сторону. Он шёл прямо, глядя перед собой, с лёгкой, чуть надменной улыбкой на губах.

Девочка увидела его. Сначала скользнула взглядом, потом вгляделась, узнала. Глаза её стали огромными, как плошки. Она даже рот приоткрыла. Соскочила с самоката и сделала шаг к нему, явно собираясь что-то сказать.

— Эй! — позвала она. — Ты чего? Это ты, да?

Тим остановился. Медленно, как в замедленной съёмке, повернул голову. Посмотрел на неё. На её длинную русую косу. На её растерянное лицо.

И тут случилось то, чего я совсем не ждала.

Девочка вдруг улыбнулась. Не растерянно, не виновато, а как-то... понимающе. По-взрослому. Она оглядела его с головы до ног, задержала взгляд на пепельных волосах и коротко хмыкнула.

— Красиво, — сказала она спокойно. — Тебе идёт.

Тим моргнул. Он явно готовился к другой реакции. К извинениям, к удивлению, к чему угодно, но не к этому ровному, оценивающему тону.

— Но знаешь, — добавила она, теребя в руке косичку. — Рыжие мне всё равно больше нравились. Они были... настоящие, что ли. А это, — она повела плечом, — это просто мода.

Она подняла самокат, развернулась и, не оборачиваясь, покатила к своему брату, который уже начал орать, чтобы она «отвалила от моста».

Тим остался стоять. Его пепельная чёлка упала на глаза.

— Пойдём, Аля, — сказал он тихо.

Чайник

Дом стоял на краю посёлка, у самой кромки леса. Старый, двухэтажный, из потрескавшегося кирпича, с покосившимся крыльцом и ставнями, которые давно никто не красил. Внутри пахло старым деревом, нафталином и чем-то сладковатым — может, прошлогодними яблоками, которые лежали где-то в подполе. Половицы пели под ногами: каждая на свой лад, кто скрипом, кто протяжным вздохом. На стенах висели ковры с оленями, в углу притулилась стенка из красного дерева с хрусталём, который никто никогда не доставал.

У кого-то из квартирантов был день рождения. Стол накрыли в большой комнате на первом этаже. Горели свечи в самодельных подсвечниках, из магнитофона хрипела музыка, которую крутили, когда нам было по шестнадцать. Смех взлетал под потолок, оседал на люстре, путался в шторах. Все вокруг веселились, чокались, обнимались, говорили одновременно.

А я не веселилась.

Я сидела у окна, сжимая в пальцах тёплый стакан с чем-то безалкогольным, и смотрела, как за стеклом медленно умирает вечер. Сумерки опускались на посёлок густые, синие, с первой робкой звездой. Где-то за огородом трещали сверчки — мерно, убаюкивающе, но их голоса то и дело перекрывал пьяный мужской хохот из соседней комнаты. Грубый, навязчивый, чужой.

Из кухни, шаркая тапками, вышла соседка — тётя Нюра. Маленькая, сутулая, в застиранном халате в горошек. Волосы собраны в жиденький пучок, руки тёмные, с узловатыми пальцами, которые за долгую жизнь перестирали горы белья и перечистили вёдра картошки. Она держала перед собой чайник, обхватив его обеими руками, как ребёнка. И смотрела на него с такой растерянной горечью, будто он был последним, что у неё оставалось.

— Потек, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. — Опять потек.

Я посмотрела на чайник. Он был огромный, литров на пять. Эмаль местами облупилась, открывая ржавый металл, бока покрывала сетка мелких трещин. А из носика — простой прямой дудки без всякого свистка — тоненькой струйкой сочилась вода, оставляя на руках тёти Нюры мокрый след. Она перехватила чайник поудобнее, прижала к животу, будто хотела согреть.

— Давай, — сказала я, вставая. — Я отнесу на ремонт.

В прошлый раз его залудил мой отец, который жил от нас через два дома. Хватило на несколько месяцев.

Тётя Нюра протянула мне чайник. Её пальцы были шершавыми и холодными, а глаза — выцветшими, усталыми, с такими глубокими морщинами вокруг, что казалось, они хранят в себе все бессонные ночи, все неоплаченные квитанции и все чайники, которые текли за её долгую жизнь. Она благодарно кивнула и ушла к себе, шаркая по линолеуму, растворилась в полумраке коридора.

Я понесла чайник через большую комнату. Он был тяжёлый, даже пустой. Эмаль холодила пальцы, облупившиеся края царапали ладонь. Вода из дудки капала мне на ноги, оставляя тёмные пятна на дощатом полу.

Парни сидели у дальней стены, на старом диване с продавленными пружинами. Их было трое, кажется. Лица раскраснелись от водки, глаза блестели масляно, недобро. Один, в растёгнутой клетчатой рубашке, с кадыком, который ходил ходуном, когда он глотал, сидел, развалившись, и лениво крутил в пальцах пустой стакан. Другой, помоложе, в спортивных штанах и майке-алкоголичке, то и дело вставал, шатаясь, и хлопал кого-то по плечу. Третий — лысеющий, с мясистым лицом — сидел с краю и тяжело дышал ртом.

Они заметили меня сразу.

— О, смотрите, — протянул тот, что в клетчатой рубашке, лениво, с хитринкой. — Наша хозяюшка с самоваром.

— Дай-ка глотнуть, — хохотнул второй, поднимаясь. — Чайку, а?

Они встали стеной. Не то чтобы специально — просто их пьяные тела неуклюже перегородили проход. Я остановилась.

— Пустите, — сказала ровно.

— Да ладно, ты чего, — шагнул ко мне лысеющий, дыша перегаром, и его рука легла мне на плечо, тяжёлая, липкая. — Посиди с нами. Чего ты всё бегаешь?

Я повела плечом, сбрасывая руку. Он не убрал. Наоборот, пальцы сжались сильнее, а другой рукой он потянулся к чайнику.

— Красивая какая, — сказал он уже вполголоса, наклоняясь так близко, что я чувствовала кислый запах изо рта.

Второй заржал. Третий, в майке, тоже двинулся ко мне, перегораживая путь назад. Я оказалась в полукольце. Чайник тянул руки вниз, дудка всё капала, и капли падали на пол с мерным, отчётливым звуком: кап… кап… кап…

Я могла закричать, позвать на помощь, но я не хотела этого шума. Я хотела, чтобы они просто исчезли. Мгновенно. Без следа.

Мой взгляд упал на дудку чайника. Она еле держалась — давно проржавела у основания, и теперь, когда я повернула чайник боком, я увидела, что она почти отделилась сама. Тонкая щель, ржавый ободок, ещё чуть-чуть — и упадёт. Я взялась за неё пальцами. Она поддалась легко, с сухим металлическим скрежетом.

В моей руке остался острый, неровный край.

Я подняла глаза на того, кто стоял ближе всех. Лысеющий, с мясистым лицом. Он всё ещё улыбался, но уже неуверенно. Я не замахивалась. Не кричала. Просто сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и приставила остриё дудки к его шее — туда, где под тонкой кожей билась сонная артерия. Надавила ровно настолько, чтобы он почувствовал холод металла и острую грань.

— Я тебе сейчас всю кровь через эту трубочку выпущу, — сказала я тихо.

Голос не дрогнул. Во мне не было злости. Не было страха. Не было даже отвращения — только холодная, абсолютная уверенность. Я знала, что он отступит. Что они все отступят. Потому что в моём голосе они услышали то, что отрезвляет быстрее любого душа — правду. Я не шутила. Я бы не стала кричать. Я бы просто сделала.

Его глаза расширились. Улыбка сползла с лица, оставив бледную, испуганную маску. Он попятился, споткнулся о собственные ноги, ударился спиной о край стола. Стакан, стоявший на краю, опрокинулся и покатился по полу, расплёскивая остатки водки.

Второй, в майке, попятился следом. Он наткнулся на диван и рухнул на него, глядя на меня круглыми глазами. Третий, в клетчатой рубашке, поднял руки ладонями вперёд, как под дулом пистолета, и попятился к выходу, бормоча что-то нечленораздельное.

Они исчезли так же быстро, как и появились. Растворились в полумраке коридора, прихватив с собой запах перегара и свою дурацкую браваду. Стало тихо. Только магнитофон всё так же хрипел где-то в углу, и вода капала с чайника на пол — кап… кап… кап…

Я разжала пальцы. Дудка упала на пол с глухим звоном. Я посмотрела на чайник — большой, облупившийся, теперь без носика, с рваной дырой. Потом перевела взгляд на свои руки. Они не дрожали.

В дверях стояла подруга. Моя подруга. Она была в длинной вязаной кофте серого цвета, чуть великоватой ей, и джинсах с потёртыми коленями. Волосы собраны в небрежный хвост, на шее — тонкая нитка бисера, её собственная работа. Она смотрела на меня спокойно, без страха, без осуждения. Просто стояла и смотрела, и в её глазах было что-то вроде уважения. Или понимания. Или того и другого.

— Я завтра поеду домой, — сказала она негромко.

Я вдруг подумала о том, что она пойдёт одна на вокзал. Эти парни — они где-то здесь, в доме или на улице, шатаются, пьяные, злые. А вдруг они встретят её? Вдруг решат, что раз не вышло со мной, то можно выместить на ней? Вдруг кто-то её обидит по дороге, а меня не будет рядом?

— Я провожу, — сказала я.

Она не спорила. Только кивнула.

***

Утро было светлым и прозрачным. Роса на траве, тишина, только птицы перекликаются где-то в кронах. Мы шли с подругой по посёлку к станции, и наши шаги были единственным звуком на всю улицу. Воздух пах яблоками и дымом от утренних топок.

На перроне уже ждали несколько человек. Женщина с двумя тяжёлыми сумками, парень в кепке с наушниками, старик с удочками. Все поглядывали на часы, переминались с ноги на ногу.

Потом кто-то сказал: «Патруль».

Я посмотрела в сторону посёлка. Двое в форме шли вдоль путей, неторопливо, осматриваясь. В посёлке последнее время часто ловили наркоманов с закладками, и полиция теперь проверяла всех, кто выезжал. Женщина с сумками засуетилась, забормотала что-то про «потом» и засеменила прочь. Парень в наушниках снял кепку, почесал затылок и тоже ушёл, сделав вид, что ему вдруг срочно понадобилось в другую сторону. Старик только вздохнул и остался сидеть на лавочке, но видно было, что ему не по себе.

Мы с подругой остались. Нам нечего было скрывать.

Патрульные подошли ближе. Один — уже немолодой, с сединой на висках, в кителе, который сидел на нём с той небрежной усталостью, какая бывает у людей, давно привыкших к форме. Лицо его было изрезано морщинами, глаза — уставшие, но живые, внимательные. Он осматривал перрон спокойно, без суеты, как человек, который за свою жизнь насмотрелся всякого и его уже ничем не проймёшь.

Второй — молодой, почти мальчик. Форма на нём сидела как на вешалке, он то и дело поправлял фуражку и старался шагать шире, чем нужно, чтобы казаться солиднее. Глаза у него были бойкие, азартные — ему не терпелось кого-нибудь найти, кого-нибудь поймать, выслужиться.

— Приготовьте вещи для осмотра, — сказал молодой, подходя к нам. Голос у него был звонкий, почти мальчишеский, но он старался говорить басом.

У нас с собой был только пакет — пара футболок, зубная щётка, мелочь. У подруги в руках сумочка — старая, кожаная, с потёртыми углами. Я же просто пошла провожать.

Молодой стажёр запустил руку в сумку, достал косметичку и вытащил из нее несколько маленьких пакетиков. Внутри переливался бисер — мелкий, синий, зелёный, с серебристым отливом. Он поднял один пакетик к свету, повертел, сощурился. На его лице расцвела торжествующая улыбка — он нашёл! Наконец-то!

— А это что? — спросил он значительно. — Похоже на следы… наркотических веществ.

Он посмотрел на меня, ожидая, видимо, испуга, растерянности, слёз. Я посмотрела на него в ответ. На его бойкие, азартные глаза, на его старательную серьёзность, на пакетики с бисером в его руке — и меня разобрал смех. Не нервный, не истеричный — настоящий, искренний смех. Он был таким неуместным здесь, на этом перроне, в этой ситуации, что стажёр на секунду растерялся.

— Это бисер, — сказала я, отсмеявшись. — У неё целый пакет с бисером, она бисероплетением занимается. Ты за уши притягиваешь, чтобы выслужиться.

Молодой покраснел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёлся. Повернулся к старшему.

— Товарищ старший…

Старший всё это время стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и наблюдал. Он не вмешивался, давая стажёру проявить себя, и только сейчас сделал шаг вперёд. Взял у него пакетик. Поднёс к глазам. Повертел в пальцах — так же, как тот, но по-другому, по-своему, с лёгкой усмешкой, которая тронула уголки его рта. Понюхал. Потом поднял глаза на стажёра.

— Сынок, — сказал он негромко. — Ты в зеркало на себя смотрел сегодня?Стажёр растерянно моргнул.

— Ты бы ещё сопли у ребёнка проверил на героин, — продолжал старший без злобы, даже с какой-то усталой теплотой. — Идиот. Это бисер. Обыкновенный бисер для рукоделия.

Он вернул пакетик подруге, и та сунула его обратно в косметичку, пряча улыбку.

— Тебе, — сказал старший, поворачиваясь к стажёру, — сначала надо жизненный опыт получить, а потом в полицию идти. А то ты кошку с собакой спутаешь. Иди, вон бабка с удочками сидит, проверь её. Может, у неё динамит в червях?

Он махнул рукой — проходите. Я встретилась с ним взглядом. Его глаза — усталые, внимательные — смотрели на меня спокойно, без подозрения, без снисхождения. Он чуть заметно кивнул. Не как начальник, не как полицейский. Как человек человеку. «Всё в порядке, — говорил этот кивок. — Езжайте». И мне вдруг стало спокойно. Не потому, что нас отпустили. А потому что среди всей этой суеты нашёлся кто-то, кто видит вещи ясно.

Электричка подошла с мягким шорохом колес по рельсам. Я обняла подругу.

— Пиши, как доедешь, — сказала я.

— Обязательно, — ответила она и шагнула в вагон.

Я стояла на перроне, пока поезд не скрылся за поворотом. Солнце поднялось выше, и роса на траве загорелась сотнями маленьких огоньков. Где-то за огородами кричал петух, размеренно и важно.

Я пошла обратно.

По дороге я увидела их. Тех самых парней. Они не успели на первую электричку — видимо, проспали, или им было настолько плохо, что они просто не смогли подняться. Теперь они шли по обочине, шатаясь, цепляясь друг за друга, спотыкаясь на ровном месте. Один, в клетчатой рубашке, придерживался за берёзу и тяжело дышал, склонив голову. У лысеющего лицо было серое, опухшее, глаза мутные. Они выглядели жалко. Очень жалко. Словно ночь выпила из них всё, что было человеческого, оставив только оболочки.

Они меня заметили. Лысеющий поднял голову и посмотрел в мою сторону. Я увидела, как его лицо дрогнуло — от страха или стыда, не знаю. Я продолжала идти своим шагом, не ускоряясь, не замедляясь. Смотрела прямо перед собой. Они замерли на секунду, переглянулись. И — свернули. Молча. Не сговариваясь. Свернули на тропинку, которая уводила в лес, подальше от дороги, подальше от меня.

Я не обернулась.

Дома я взяла тот самый чайник. Он стоял на крыльце, где я его оставила вчера, — большой, эмалированный, с облупившимися боками и рваной дырой на месте носика. Я подняла его, чувствуя привычную тяжесть. Нашла дудку — она валялась тут же, в траве. Сунула в карман.

Отец сидел в своей мастерской, маленькой комнатке с низким потолком, где пахло маслом, оловом и старыми инструментами. Когда я вошла, он сидел с паяльником и что то мастерил.

— Что принесла? — спросил он.

— Вот принесла, — сказала я, ставя чайник перед ним. Достала дудку из кармана, положила рядом. — Луди. А то опять течёт.

Отец кивнул, взял чайник, повертел в руках. Провёл пальцем по облупившейся эмали, по ржавому следу от дудки. Посмотрел на меня поверх очков. И ничего не спросил.

А я стояла в дверях, смотрела, как его большие, грубые руки аккуратно подносят паяльник к металлу, и чувствовала, как внутри меня медленно отпускает что-то, сжавшееся со вчерашнего вечера. Как будто вместе с этим чайником, старым, облупившимся, верным, я принесла домой что-то ещё — что-то, что требовало починки. И теперь оно тоже будет залужено. Поставлено на плиту. И будет кипеть, выпуская пар, как ни в чём не бывало.