Похитители душ

Он перебрал буфетные ящики, обшарил полки из горбатой фанеры, но обнаружил лишь пакеты с крупой и ржавые консервные банки. Поневоле осмелев, он сунул голову в хозяйскую комнату. Замер от удивления и позвал Алексея Ивановича, рассчитывая, что тот забудет про больное сердце:

– Погляди, что творится… а говоришь, зараза.

Солнце уже село, и в комнате призрачно фосфоресцировали стекляшки, стоящие в шкафу: бутылки, вазочка, граненый стакан.

– В их шараге делали, – приговаривал Максим, перелопачивая пузырьки в горке. – Бог знает, как это все фонит.

Пока он искал сердечные капли, Алексей Иванович, держась за грудь, рассматривал фотографии на книжной полке.

– Который хозяин? – простонал он, а Максим ткнул пальцем в фотографию с тремя мужчинами в типичных советских костюмах.

Молодого хозяина с очень деревенской, очень славянской физиономией окружали двое. Один – мощный кавказец с носом в пол-лица, второй – бледная немощь с дистрофической шеей, болтающейся в рубашечном вороте, как карандаш в стакане. Схватив пузырек, Максим потянул за собой Алексея Ивановича. В комнате воришки закрыли дверь и раскупорили добычу. Дозатор на убогом пузырьке не работал, и Максим вытянул его зубами, морщась от горечи.

– Лей! – выдохнул Алексей Иванович, и Максим затряс пузырьком, не замечая, куда летят капли. Как быть, если Алексею Ивановичу станет плохо, он, попавший, как кур в ощип, не представлял – наверное, «Скорую». Но полис? Немосковская прописка? Рак, проходящий по особой медицинской категории? Он уже проклял себя за дурацкую благотворительность.

Запахло ментолом. Алексей Иванович проглотил лекарство. Максим выдохнул, что, может, обойдется, но клацнул замок, явился хозяин и словно что-то почуял. Максим давно не помнил его таким беспокойным. Поскуливая, он бродил между кухней и туалетом; потом шумел водой в ванной и бессвязно выкрикивал:

– Сволочи, воры, растащили страну! Пенсия – позор для государства… посадить сытые хари на хлеб и воду! Устроили бардак!

Он еще долго гремел посудой и, когда убрался к себе, больного уже отпустило.

– Резкий дед, – Алексей Иванович улыбнулся через силу. – Еще неизвестно, кому хреново.

Приступ отчаяния прошел, и Алексей Иванович запретил себе, пока целы руки и ноги, оплакивать судьбу. Его жизнь, пускай несостоявшаяся, далеко не закончилась.

Он устроился на полу, подстелив под себя две ветровки. В аскетичной комнате, изобиловавшей книгами, не было лишнего текстиля, но Максим порылся в ларе под кушеткой и нашел подушку. Когда погасили лампочку, хозяин в коридоре еще самозабвенно скреб по полу тапками, а из-под двери пробивался свет.

Алексею Ивановичу не спалось. Он не выдержал и спросил у Максима:

– Слышишь… тебе приходилось помирать?

– Я тонул, – отозвался Максим с дивана. – Свалился с «тарзанки».

– Страшно было? – спросил Алексей Иванович.

– Не помню, – сказал Максим тихо. – Помню, что вода была зеленая. И мутная.

Алексей Иванович вздохнул и вытянул к плинтусу затекшие ноги, пытаясь поудобнее устроиться на жестком полу.

VIII

Он еще долго ерзал и не мог заснуть, мучительно думая о жене, которой гордился все тридцать лет, пока они жили вместе. В юности у Милы было приятное личико с носом-пуговкой. После родов она превратилась в бесформенную тетку, но приятели все равно завидовали Алексею Ивановичу, зная, что за Милиной непрезентабельной внешностью скрыт стальной стержень. На ней, работящей и легкой на подъем, держался весь дом. Со школы она тянула лямку на строительной базе, куда ее пристроил дядя. В девяностых это был свинарник, раздираемый дикими нравами, а Мила – единственная из товарок – прошла через эту безвременную муть, не запачкавшись, и Алексей Иванович это ценил.

Она летела по жизни беспечно, но Алексей Иванович услышал звоночек, когда дети разбежались из родительского дома, будто кто-то гнал их палкой. Сын ушел к вздорной бабе, которую Алексей Иванович не выносил, а дочь предпочла их отдельной квартире колготную общагу чужого города. Сейчас же Алексея Ивановича накрыл не звонок, а удар колокола. Он с обидой понял, что после его смерти жена пойдет дальше с улыбкой, не замечая потери.

Денег у него было в обрез, но ему странно претило обращаться к Миле, и он изыскивал возможности, перебирая родственников и друзей.

Кое-как он заснул, и его сон был противоестественно ярок. Он стоял с Максимом на лестничной клетке, перед ним были двери лифта, и замкнутое пространство было одновременно строго и роскошно. Вокруг были молочные стены, зеркальный пол, снежно-белый потолок с круглыми плафонами и черные двери.

Потом лифтовые двери раскрылись, и какой-то человек поманил их рукой.

– Ну же, – поторопил он, кривясь.

Серебристый лифт с зеркалами вез их медленно, и Алексей Иванович сбился считать воображаемые этажи исполинской высотки.

Лифт остановился, Алексей Иванович с Максимом вышли и очутились в полутемном зале с узорчатым паркетом, панелями из красноватого дерева и кассетным потолком, который навис над их головами, пугая перепадами тени и света. Огромные окна летели над ночным городом, начиненным огнями, а напротив высился небоскреб. Стену украшали старинные мечи и сабли, кое-где тронутые окислами, а перед столом, обтянутым кожей, стояли два человека, разглядывая пришельцев.

Один – высокий, бледный, со впалыми щеками, покрытыми ухоженной бородкой, облаченный во что-то длинное, похожее на сюртук или на сталинский френч, с досадой хрустнул длинными пальцами и сказал второму:

– Полюбуйся, Яков Леонидович. Форменный шлак.

Второй, в благородном пепельном костюме – низенький, отечный, обливающийся потом – проговорил в ответ, словно извиняясь:

– Валентин Петрович, что сделано, то сделано.

Валентин Петрович побарабанил пальцами по столу и сказал сухо:

– Вы на дурочку попали в светлый мир. Чтобы сюда пролезть, элита продает душу, отрекается от близких, закладывает детей, а вы здесь, потому что осел, которому нельзя ничего поручить, оскандалился на ровном месте. Проще вас забить, как поросят, но мы дадим шанс… если поймете, что к чему.

– Поймут, – заверил партнера Яков Леонидович, еле слышно сипя, словно у него были не легкие, а жабры.

– Для наглядности, – продолжал Валентин Петрович. – Прищучу того недотепу.

Из боковой двери вытолкнули человека в накидке, а Алексей Иванович узнал лопоухого коробейника, который продал ему бутылку воды на вокзале.

Коробейник махал руками и вскрикивал:

– Я не виноват! Он же был в кепке… послушайте!

Метнувшись к стене, он сорвал с нее меч и бестолково замахал им в воздухе.

– Не подходи! – завизжал он истошно. – Убью!..

Валентин Петрович и Яков Леонидович печально, со скукой переглянулись, и Валентин Петрович процедил:

– Ты не просто навязал нам двух болванов, ты проворонил опасных врагов – они копают под нас, и неизвестно, сколько бед натворят.

Коробейник все махал мечом, стараясь сокрушить неприятелей. Иногда ему даже удавалось задеть Валентина Петровича, и Алексей Иванович с интересом наблюдал, как тяжелый меч отскакивал от бородача, словно тот был резиновым, а меч – игрушечным.

– Хватит клоунады, – Валентин Петрович отнял меч у несчастного коробейника, размахнулся и ударил сам. Раздался хлопок, и у видавшего виды Алексея Ивановича потемнело в глазах, когда коробейник рухнул на пол, а по паркету растеклось кровавое пятно.

Яков Леонидович наблюдал за казнью, покачивая головой. Максим охнул, рванул Алексея Ивановича за руку, и оба помчались к выходу, а Яков Леонидович крикнул им вслед задыхающимся тенорком:

– Бесполезно!

Беглецы выскочили из зала, влетели в какую-то дверь и, оказавшись на пожарной лестнице, бросились вниз. Из окна на них смотрел антрацитовый небоскреб, а внизу, сколько хватало глаз, переливались огни необъятного города.

Нет, это не сон, – думал Алесей Иванович, перепрыгивая через ступеньки. – А что же?..

Они бежали целую вечность. Наконец огни за окнами приблизились, а беглецы пролетели через тамбур и оказались в пустом холле. Максим кинулся к выходу, затормошил дверную ручку, а потом стал швырять в стекло все, что находил: плевательницу, банкетку, кашпо, но предметы лишь легко, как на пружинах, отскакивали от стекла.

Запыхавшийся Алексей Иванович хватал ртом воздух.

– Гад сказал правду, – еле выговорил он. – Пойдем, пока не накрыли.

Он хотел затеряться в здании и ступил в лифт, проверяя количество этажных кнопок, но тот вдруг закрыл двери и поехал. Алексей Иванович увидел в зеркале свое перекошенное лицо. Двери открылись, он вышел из лифта на этаже, где, казалось, начиналась стратосфера, прислонился лбом к стеклу и услышал шорох.

– Новенький? – спросил его тихий голос, и Алексей Иванович обернулся к нише, где сутулый человечек раскручивал отверткой мелкое устройство, похожее на часы.

– Ты кто? – выдохнул Алексей Иванович.

– Я Крыса, – сообщил человечек с горечью. – Забился в нору. Не вспоминают, и слава богу. Какой-то мужик затолкал сюда, сказал: сиди – спасибо ему.

– Там мочат ни за что, – поделился Алексей Иванович.

– Другие законы, – согласился человечек охотно. – Новый биологический вид, мы совершили переход. Мы не люди, мы сновидцы.

Алексей Иванович разглядывал поворотный привод в его руках.

– Я человек и скоро проснусь, – возразил он. – Мы хотели на улицу, там заперто.

Крыса кивнул.

– Грязный мир, нет хода, – согласился он. – Только в подвал. Между вышками, – он указал на небоскреб, черной тенью висевший в окне, – бассейн. Там они собираются, местная мафия и та. Замиряются и перетирают, как делить вселенную.

Он оскалил зубки и добавил философски:

– Они зло. Но цивилизация движется вперед. Скоро не будет людей, будут выродки, вроде нас.

– Какой город? – вздохнул Алексей Иванович после паузы.

– Как какой? – удивился Крыса. – Москва, какой еще.

Он произнес эти слова, будто ни в мире, ни во сне не существовало других городов.

Алексей Иванович спиной почуял, как открылся лифт. В коридор, свирепо дыша, вывалилась пестрая команда, которую возглавлял приятный молодой человек в рубашке навыпуск и с кудрями, зачесанными назад.

– Он пойдет со мной, – проговорил молодой человек, останавливая подручных.

Команда застыла, а Алексей Иванович, обреченно вздохнув, побрел за командиром. Лифт закрыл за ними двери и тронулся.

– Игнатий, – командир протянул руку, которую Алексей Иванович проигнорировал. – Брось, послушай внимательно, эти горе-наполеоны не знают твоего ресурса. Пытался выйти? Кто дергал дверь – ты или второй? Здесь у каждого своя роль… попробуй выскочить, только сам.

Двери растворились, и Алексей Иванович опять оказался в зале с мечами. Игнатий пропал, а Валентин Петрович встретил Алексея Ивановича кривой усмешкой.

– Испугался? – спросил он. – С нами надо дружить. Вот тебя выгнали из больницы, а мы скажем слово, и тебя вылечат, хоть от рака, хоть от проказы.

Надежда вернуться к жизни ослепила Алексея Ивановича, и он позабыл, что эти двое только что расправились с человеком, виновным лишь в просчете.

– Чего вы хотите? – выговорил он голосом, севшим от волнения.

Яков Леонидович вытер жирный лоб платком и кивнул.

– Тертый калач, – бросил он партнеру. – Пригодишься, но твой безмозглый приятель лишний. Завтра оформишься в гостиницу, возьмешь ключи от склада. На нижнем стеллаже, в сумке – банка из-под леденцов, в ней порошок. Бросишь щепотку приятелю, когда будете пить чай… понял?

– Понял! – выкрикнул Алексей Иванович, не соображая, что говорит. Он очутился на лестнице и обнаружил, что, получив преступный урок, теперь избегает Максима. В его душе заскребли кошки, но он затвердил себе, что это лишь сон. Ноги сами несли его вниз, в холле он вспомнил совет Игнатия и толкнул дверь. В его лицо ударил ночной воздух, он выскочил на крыльцо и тут же проснулся.

IX

Фантасмагория казалась убедительной. Алексей Иванович не сразу понял, что лежит на нециклеванном полу под полками, набитыми книгами. Судьба, показывая ему заумные слова на корешках, словно издевалась над ним, выпячивая его убожество и дразня напоследок. Мол, как жил неучем, так и помрешь.

Он слышал, как хозяин ковырялся в прихожей, ворча: пенсия – гроши… цены – заоблачные… товары – одноразовые… сытые хари. Потом щелкнул замок, и крамольники, затаившиеся в комнате, расслабились. Максим, пренебрегая Егоровым поручением, никуда не торопился, и вид у него был какой-то обескураженный.

– Вроде не пили, а глюки, – пожаловался он, пряча глаза. – Видел ларечника с вокзала. Будто он вместо кого-то отравил нас… и его зарубили мечом, прямо в шею. Оттуда фонтан, и кость хрустнула.

– Я тоже видел, – посерьезнел Алексей Иванович, до которого дошло, что видение нельзя отбросить просто так.

Москва оборачивалась перед ним пугающими личинами. Надо было уносить ноги, подкрепив для начала силы, и Алексей Иванович предложил сбегать за продуктами, но приятели пошли вместе. Разгоряченный Максим взахлеб делился сонными подробностями, а Алексей Иванович, слушая его, то и дело вздрагивал, потому что видел то же самое, до их расставания в холле. Максим тогда поднялся на второй этаж и заплутал среди коридоров. За закрытыми дверями кто-то разговаривал, но напуганный расправой Максим только прикладывал ухо к скважинам, улавливал голоса, но заглядывать внутрь не рисковал. А потом выскочили охранники, притащили его в зал с мечами, и там…

На этом пассаже смущенный Максим соврал, что проснулся, но его натянутый голос вынудил Алексея Ивановича не поверить отговорке. Он сам, во избежание волнений, поступил похоже, утаив кусок одиночного трипа, в котором благообразные монстры обязали его отравить Максима, пообещав московские клиники и долгую жизнь. Верить в чудо было приятно, но Алексей Иванович не порхал по воздушным замкам и понимал, что химеры в его болезни бессильны. Он только дивился изощренности собственного разума, который воспроизвел диковинный сон, или изощренности неизвестного ретранслятора, который внушил им с Максимом одну иллюзию на двоих. Усмехаясь, он повторял про себя: это же надо. Склад, стеллаж, сумка, банка из-под леденцов. Он не сомневался, что даже не проверит эту дикую инструкцию, потому что ни о какой гостинице не знает, и все мечтания куда-то устроиться ему, больному, в чужом городе – пустое, дым.

Они позавтракали на скамейке перед продуктовым магазином – купили кефира и сосисок в тесте, которые штамповали за окошечком с обманным ярлыком «пекарня». Максим словно боялся упускать Алексея Ивановича из виду. Он лебезил, краснел, заискивающе заглядывал ему в глаза и, когда знакомцы уничтожили скудную снедь, Алексей Иванович поддался на уговоры, держа в уме, что терять ему нечего. Он позволил проводить себя к отделу кадров, и, едва он, вялый и нерешительный, открыл рот, как тетки подскочили, словно ужаленные, и в два счета приняли у Алексея Ивановича заявление. Через десять минут прибежал взмыленный гостиничный директор и зачитал новому сотруднику его обязанности голосом эстрадного декламатора. Условия, по понятиям бобыля, оторванного от семьи, были невероятные. Алексею Ивановичу предписали жить в гостинице и быть на подхвате круглые сутки, на случай если где-то навернется электрика, сломается чайник или шаловливый гость сунет пальцы в розетку. Вдобавок за эту синекуру ему полагалась скромная зарплата.

Через десять минут директор уже тащил его куда-то. Сперва они завернули в главный вход, и Алексей Иванович, стоя посреди вестибюля, осмотрелся. Наверху, под аркой, висела застекленная клетка, по которой, как зверь в неволе, бродил человек, похожий на бомжа. Время от времени он спотыкался, поворачивал голову, и от его ненавидящего взгляда Алексею Ивановичу стало не по себе. Он уже не ждал ничего хорошего от непонятной конторы, но вернувшийся директор уверил его, что вопросы улажены.

Гостиница в видимости института, за углом оказалась утонувшим в липах двухэтажным зданием. Рыхлая блондинка проводила его флегматичными глазами из-за стойки. Очутившись в полуподвальной каморке, Алексей Иванович спросил себя, что это было. Жизнь закладывала крутые повороты, и он не успевал перевести дух. Адекватному человеку на его месте следовало, скрепя сердце, выклянчить у родственников перевод, купить билет в свой закопченный город и явиться в диспансер, не тратя драгоценного времени. Но малодушный Алексей Иванович ухватился за нелепую идею – проработать месяц, получить деньги и, прибыв домой, гордо врать семье, будто провел это время в московской больнице, чтобы не терять лица перед смертью.

Ему понравилось новое место. Здесь было тесно, темно, забористо пахло фастфудом, но во всем чувствовалась основательность прошедшей эпохи. Он бегло осмотрел хозяйство, проверил электрооснастку и понял, что на ее переделку не хватит остатка жизни. Склад, где громоздились горы ведер, канистр и бытовых приборов, он отложил на потом, и лишь ради забавы заглянул на нижнюю полку. Сумка со сломанной молнией бросилась ему в глаза. Он залез внутрь и среди тряпья и пакета с поношенными кедами сорок седьмого размера обнаружил баночку из-под монпансье. Потряс жестянку у уха, услышав, как внутри пересыпается порошок. Снять крышку и обнаружить нечто ядовитое показалось Алексею Ивановичу, помнившему его паскудное задание, чрезмерным, однако он, не собирался плясать под чужую дудку, так что не обеспокоился за Максима. Его взволновало другое. Сознание болезни сделало его чутким к чужим страданиям, и кровавая сцена нарисовалась перед глазами, обретая смысл – он заподозрил, что несчастного коробейника уничтожили наяву, и что именно он, напялив потерянную кепку, виноват в этой бойне.

Он призвал рассудок, но беспокойство не проходило, и Алексей Иванович не выдержал. Выйдя из гостиницы и мучая прохожих несуразными вопросами, он отправился на вокзал, где битый час пробродил под подвесами светильников, мимо ларьков и загородок. Он высматривал служителей, разглядывал полицейских, приставал к носильщикам. Вокзал был огромный, многонаселенный, и все, кого он пытал, огрызались либо отворачивались. С трудом Алексей Иванович отыскал худого мужика со шрамом на губе, и тот, поправляя лихую фуражку с ключом и молотом, поклялся, что коробейник не появлялся. С тяжелым осадком, путая линии метро и автобусные номера, Алексей Иванович вернулся на улицу Верхние Липки. Сердце, редко его тревожившее, опять заявило о себе даже не болью, а пугающим внутренним затишьем, как перед грозой, и Алексей Иванович, веривший чутью больше, чем разуму, знал уже точно, что с горемычным продавцом стряслась беда.

По пятачку у гостиничного крыльца, отклячивая зад, прохаживался молодой человек в приталенной рубашке. Алексей Иванович поймал на себе его ищущий взгляд и на мгновение забыл, где находится. Пока он таращился на реального Игнатия, тот подпрыгнул и бросился навстречу с такой прытью, что Алексей Иванович испугался, как бы возбужденный Игнатий не бросился ему на шею.

– Куда ты провалился? – выпалил Игнатий и, не дожидаясь ответа, затараторил: – Вспомни, это важно: как было с бутылкой? Ты выпил всю? Закусывал? Глотал таблетки? – он ухватил Алексея Ивановича за рукав и потащил через бордюр.

Гадая, не свихнулся ли он от избытка потрясений, Алексей Иванович дал утащить себя в сквер на лавочку.

– Не темни, ты вышел, – Игнатий бился в горячечном ознобе, пока Алексей Иванович не понимал, о чем речь. – Во сне, во сне! Как это? Может, у воды был привкус? Где бутылка – выкинул? – он огорченно всплеснул руками, словно выкинуть пустую бутылку было чем-то из ряда вон. – Может, оставил? Хоть глоток? Может, пролил на себя?

– На джинсы… – выдавил Алексей Иванович и вскочил, потому что обезумевший Игнатий вцепился ему в колено.

– Отдай! – выпалил он, и Алексей Иванович отпихнул буйного психа, готового стянуть с него штаны. Игнатий отлетел на газон, сверкнул глазами, но взял себя в руки – повернулся к улице, запрокинул голову и взвыл:

– Витяаа!…

Из машины, припаркованной неподалеку, с достоинством выбрался седовласый, но моложавый водитель в кипельно белой сорочке.

– Витя, немедленно в офис! Возьми комплект для охраны… нет, это долго, давай в торговый центр к метро – купишь джинсы…

– Какой размер? – поинтересовался корректный Витя, грациозно, как жираф, наклоняя голову.

– Купи несколько! – закричал Игнатий. – Скажи продавщицам, они знают, – он заколотился, как в припадке. – Не тряси башкой! Вытащил джек-пот!.. Обязан отдать! Я заплачу!..

Неторопливый Витя отбыл, а Игнатий лихорадочно завился вокруг лавочки, ноя и извиваясь от нетерпения:

– Как я рвался на улицу, – стонал он. – Что ни делал. Чуть не угробил здоровье, вбухал кучу денег… может, это метаболизм? Препараты? …

Внезапно он остановился, как пораженный молнией.

– У тебя ведь рак, – ахнул он. – Быть не может… стоп! – взвизгнул он, заметив, что потерявший терпение Алексей Иванович собирается уйти. – Отдай вонючие штаны… а то ищи ветра в поле.

Алексей Иванович насторожился при загадочном «ищи ветра в поле», но Игнатий, казалось, совсем спятил. Он чертил в воздухе руками, разговаривал сам с собой и, когда приехал Витя с хрустящим пакетом, полным новеньких джинсов, Алексей Иванович понял, что от двоих ему не отбиться. Он залез в салон и переоделся в обнову, пахнущую тканевой краской. Потом его вытолкали на тротуар, и машина Игнатия, газанув, умчалась прочь. Алексей Иванович был в новых, не по росту длинных джинсах, сбоку торчала этикетка, а его рука инстинктивно сжимала рыжую пятитысячную бумажку, которую второпях сунул ему участник странной сделки.

Алексей Иванович даже пригорюнился, подумав, что найди его эта бумажка двумя часами ранее, он бы не выдержал: купил билет и уехал домой.

X

Евгений Семенович поехал на работу пораньше. Когда поднималась волна корыстного интереса к делам его тестя, он норовил убежать из дома, тешась иллюзией, что на работе его не найдут. Он не выносил, когда на квартиру являлись делегации с меморандумами неограниченного диапазона, от щедрых посул до свирепых угроз. Всегда эти визиты происходили по одной удручающей схеме. Матвей, поджимая хвост, заявлял, что именно Евгений Семенович, вечный радетель о семейном покое, провоцирует неадекватов, ломящихся в их дом стадами, хотя если кто-то и вызывал упреки, то скорее Мара с Соней, потому что Небогатов был им кровной родней, а Евгений Семенович, посторонний академику человек, оказывался виноватым без вины.

Мара тоже пеняла отцу за контакты с искателями научных истин, хотя Евгений Семенович не находил удовольствия в этом общении. Просто он не любил скандалов, боясь, что сомнительная публика, среди которой попадались сбесившиеся идиоты, подожжет квартиру или разобьет табор на лестничной клетке, после чего разъяренные соседи устроят семье суд Линча, не разбираясь, кто прав, а кто нет.

Что до Сони, ее развлекали эти нашествия. Забавляясь, они заводила знакомство с наиболее харизматичными балбесами, жаждущими откровений, и даже приглашала некоторых в квартиру, причем гости совершали набеги на шкафы и ящики стола, рвали ценные фотографии, а некоторые прихватывали вещи и деньги, не брезгуя и мелочью из кошелька.

Одно время Евгений Семенович внушал домочадцам, что всего лишь отводит беду от семьи, но потом ему надоело принимать похмелье в чужом пиру и, как только попахивало жареным, он предоставлял домашним отбиваться от визитеров самостоятельно.

Беспримесный, чистейшей воды бардак, творящийся у них в институте, нравился ему, как самое надежное укрытие. В кафедральной лаборатории, где он отсиживался, телефонную трубку, пренебрегая инструкциями, не брали вообще. Леночка, заслышав треск аппарата, морщила нос, считая, что не обязана отдуваться за всех. Одинокому Слободскому никто не звонил. Пройдохи-лаборанты, случайно появляющиеся на рабочих местах, прятались то от кредиторов, то от женщин, то от органов правосудия, и даже телефонные номера меняли так часто, что сотрудники деканата, когда им требовалось выловить какого-нибудь бездельника, заходили в тупик.

Явившись в лабораторию, Евгений Семенович занялся делами. Его, как и остальных коллег, интересовало, чем закончится бодание с «Андромедой». Издевательская надбавка, которую «Андромеда» платила сотрудникам, была невелика, но без этого аналога пособия по безработице нарушилось бы неустойчивое факультетское равновесие. Толковые специалисты давно разбежались по сытным кормушкам, и на кафедре остались лишь ментальные инвалиды, согласные имитировать деятельность за гроши, однако без «Андромедовских» копеек утрачивался и этот хрупкий баланс, поэтому Евгений Семенович понимал, что немыслимые требования, выдвинутые «Андромедой», могут стать толчком, который разрушит этот карточный домик до основания

Он нехотя обсуждал варианты со скучным, ленящимся напрягать извилины Слободским, когда в лабораторию заглянул вальяжный завкафедрой Милютин. Евгений Семенович никогда не понимал, что привязывает их начальника, неплохого педагога, к их убогому заведению. Он знал, что Милютин преподает еще в нескольких институтах, вполне престижных. Но, видимо, в их богадельне завкафедрой привлекал дутый статус и подкупал расслабляющий гомеостаз, когда не надо участвовать в естественном отборе: его не подсиживали, против него не плели интриг, и никто не претендовал на его бросовое кресло.