Дань Кощею. Книга первая

И лежит. Спит — или прикидывается, как большие звери и старые няньки, когда хотят, чтобы дети наконец угомонились.

Я тихонько встаю, беру сапоги в руки и на цыпочках ухожу в дом, будто это я тут кого-то могу разбудить.

Наверху я ложусь на постель как есть, в платье, и долго лежу с открытыми глазами. По потолку теперь бегут не солнечные рыбы, а лунные, бледные, сонные. В доме нет ни одного замка, ворота открыты настежь, и дорога за ними ведёт только к реке.

Завтра я пойду опять. Не знаю ещё куда. Но пойду.

Глава 5. Молчком

На другой день я не иду никуда.

Послушание тут ни при чём — всё решили пятки. Они горят так, словно я полдня плясала на углях, и при каждом шаге напоминают о себе тоненьким злым голоском. Я сижу на кухне, рву старую рубаху на полосы и прикладываю к стёртому подорожник, который нашла в трещинах двора. Подорожник тут растёт такой же, как дома, — широкий, жилистый, неистребимый. Хоть кто-то в этом замке мне земляк.

На третий день я хожу в сад, но не дальше ограды. На четвёртый нахожу лестницу на стену и поднимаюсь.

Со стены видно всё то же: хребет, дорога, река, за рекой лес, а над лесом ни дыма, ни единой ниточки. Ни одной печки на весь белый свет. Зато отсюда видно, как идёт осень. Лес внизу стоит рябой: ольха уже пожелтела, осины покраснели, словно их застали за чем-то стыдным, а ели такие синие, что на них больно глядеть. Ветер приносит запах мокрой хвои и дыма, которого нет. Над рекой дважды пролетают гуси — высоко, косым углом, и кричат так уверенно, будто у них давно всё решено и даже записано.

У меня ничего не решено. Но к вечеру, спускаясь со стены, я кое-что решаю.

Ворота он открыл, дорогу показал, сапоги принёс по ноге. Отнять у меня он может что угодно. Только не слова. Слова мои, и я ему их больше не дам.

Он замечает это на первом же ужине.

Я вхожу, сажусь на дальний край стола и берусь за ложку. Он сидит с книгой, у локтя свеча.

— Пятки? — спрашивает он.

Я не отвечаю.

Он переворачивает страницу.

— Понятно. Молчком.

И читает дальше.

Я жду, что он разозлится, — а он не злится. Ест, читает, на меня не глядит, и мне от этого даже немного обидно: воевать с человеком, который не заметил, что ему объявили войну, — всё равно что ругаться с туманом.

В семь лет я однажды объявила на весь двор, что ухожу жить в лес, к медведям, и до вечера просидела за баней, сжимая в кулаке горбушку. Никто меня не искал. Матушка знала, что за баней, и даже прислала Марфу с кружкой молока, чтобы я не замёрзла в лесу.

Теперь Марфы нет. Молока тоже.

На второй вечер он говорит, глядя в книгу:

— У вас, я слышал, старший женится. До Покрова, кажется.

Я сжимаю ложку.

— Невеста местная. Ковалёва дочь, у которой отец подковы ставит с клеймом. Или не ковалёва. Я путаю ваши дворы, они у вас все на одно лицо.

Я молчу. Ложка у меня в кулаке, как горбушка за баней.

— Свадьба будет хорошая, — продолжает он. — Такие свадьбы всегда удаются. Три дня пьют, на второй кто-нибудь падает в реку, на третий мирятся.

Тут он всё-таки поднимает глаза.

— А ты будешь здесь.

Я встаю и ухожу, оставив половину похлёбки. Это моя первая победа в замке, и она очень голодная.

На третий вечер он говорит про матушку.

— Княгиня твоя, говорят, хваталась за меч. — Ровно, как про погоду. — Со стены, не боевой. Она хоть знает, каким концом его держат?

Я не отвечаю.

— Я не в насмешку. Я и правда не понимаю, чего она добивалась. Зарубить моего гонца? А дальше? Через день явились бы соседи, и никакого меча бы не хватило.

— Она хотя бы взяла, — говорю я.

Слова выскакивают раньше, чем я успеваю их поймать, как воробьи из-под застрехи.

Он откладывает книгу.

— Что?

— Она хотя бы взяла меч, — повторяю я громче, чем хотела, и уже жалею, но остановиться не могу. — Она кричала. Она ведро уронила. Она не считала вёрсты, она просто пошла за мечом, когда забирают её ребёнка.

Голос срывается, и я говорю дальше, не переводя дыхания: остановлюсь — заплачу, а плакать при нём я больше не стану.

— Я не знаю, чего она добивалась. Ничего не добивалась. Но она была живая. А вы всё правильно объясняете, и вам всё удобно — и мост, и болото. Вам когда-нибудь вообще бывало неудобно?

Тишина. Слышно только, как я дышу, — часто, как после бега.

Он не шевелится. Сидит, наклонив голову к плечу, и глядит на меня внимательно, как глядят на воду, куда бросили голыш: не на него, а на круги.

Потом вдыхает — медленно, до самого дна, словно пьёт из родника в жаркий день.

Свеча у его локтя приседает и снова вытягивается.

— Садись, — говорит он. — Похлёбка стынет.

Голос у него делается другим, ровнее, глаже. С лица сходит серая хмарь, которая лежала на нём весь вечер, — так уходит с поля тень от тучи, и луг вдруг оказывается зелёным.

Я гляжу на него.

— Что? — спрашивает он.

— У вас глаза перестали быть красными.

Он поднимает бровь.

— Я мало сплю.

— А вы вообще спите?

— Ешь.

Он берёт книгу и уходит из палаты, не доев. Я остаюсь одна над двумя мисками и, подумав, ставлю его недоеденную похлёбку на край печи, чтобы не остыла. Зачем — не спрашивайте. Дома меня так приучили: недоеденное не выплёскивают, а то домовой обидится. Есть ли у Кощея домовой, я не знаю. Если есть, ему, наверное, очень одиноко.

На следующий день я не ем.

Утром гляжу на накрытый полотенцем хлеб и думаю: нет. Вот и вся причина. Других у меня не находится, а искать я не стану.

К полудню я уже ни о чём, кроме хлеба, не думаю. К вечеру в голове звенит, как в пустом медном тазу, и делается легко и зло, будто я не человек, а оса.

Днём я нарочно ухожу из дома подальше от кухни — в сад, к одичавшим яблоням. Это ошибка. Яблоки лежат в траве, красные бочком, и пахнут так, что у меня сводит щёки. Я поднимаю одно, верчу в пальцах и кладу обратно, очень бережно, как чужую вещь. Потом поднимаю второе. Потом говорю вслух: «Нет, Василиса», — матушкиным голосом, и становится чуть легче, будто она и правда стоит рядом и держит меня за рукав. Я сижу под яблоней до сумерек и думаю о пирогах. О Марфиных, с капустой, которые пересолены. Никогда в жизни я не любила их так сильно, как сейчас, когда их нет.

Он приходит к ужину, садится, смотрит на полный горшок и на мою сухую ложку.

— Так, — произносит он.

Наливает себе. Ест неторопливо, обстоятельно и хвалит вслух, обращаясь к потолку:

— Репа удалась. Немного земли, но с характером.

Я смотрю в стол. Стол дубовый, с сучком в форме уха, и это ухо, кажется, тоже меня слушает.

— У меня, видишь ли, нет к тебе никакого рычага, — говорит он, дожёвывая. — Бить тебя незачем, запирать бессмысленно, отпустить нельзя. Ты придумала себе войну, в которой я даже не участвую. Не ешь. На третий день ты начнёшь падать с лестницы, на пятый сляжешь, и мне придётся с тобой возиться. Вот тогда я разозлюсь всерьёз.

Он вытирает руки полотенцем.

— И имей в виду: если ты тут умрёшь от упрямства, через месяц я пошлю вторую грамоту. С другим именем. Выберу не глядя.

Я поднимаю голову.

— Это неправда.

— Проверь.

Наши глаза встречаются. Долго смотреть в чужие глаза я не умею — дома мне это было не нужно, на меня редко глядели так, чтобы хотелось ответить. Я отворачиваюсь первой, беру ложку и ем, и стыд жжёт меня, как ещё никогда в жизни. Стыдно и вкусно, и от вкуса ещё горше.

Я съедаю всё до донышка.

Он молчит до самого конца и наблюдает, как я ем, словно ведёт счёт моим ложкам. Потом говорит:

— Хлеб забери с собой. Ты его всё равно унесёшь в рукаве.

Я замираю.

— Я не…

— Второй вечер, — говорит он. — В левый рукав. Крошки на лестнице.

Щёки у меня вспыхивают так, что, наверное, видно и без свечи.

— Я не для себя.

— Знаю.

Он встаёт. Мне надо бы промолчать — я ведь собиралась молчать, — но вопрос вырывается сам:

— А на крыльцо мне можно? Ночью.

Он останавливается в дверях.

— Крыльцо — это дом. Дальше нижней ступени не сходи.

Хлеб я и правда таскаю.

В первый вечер я оставила себе корку на ночь — в детстве я всегда так делала, когда было тоскливо: положишь под подушку, и вроде не одна. А потом, поднимаясь по лестнице, в окно увидела в саду его. Лежит у ограды, огромный, как перевёрнутая лодка на берегу, и дышит, и от дыхания над ним поднимается лёгкий пар.

И у меня само вышло. Я приоткрыла окно и положила корку на выступ снаружи — просто чтобы что-то сделать руками.

Утром корки не было.

На третий вечер я сажусь на нижнюю ступень крыльца и кладу хлеб на камень перед собой — угощение у порога для тех, кого не видно.

Он приходит не сразу. Сначала в саду всё затихает, даже сверчок, потом тяжело скрипит гравий, и я стискиваю края ступени так, что белеют пальцы. Голова выдвигается из темноты и останавливается в трёх шагах. Ноздри у него больше моей ладони, из них идёт тёплый воздух и поднимает прядь у меня на лбу.

Он опускает морду к хлебу и обнюхивает. Долго, придирчиво, как купец на ярмарке нюхает чужое сало. Потом отводит морду, глядит на меня одним зелёным глазом и — честное слово — вздыхает. Так вздыхает матушка, когда ей приносят вышивку, которую она велела распустить, а её так и принесли.

Хлеб он всё-таки берёт. Одним движением, самым краешком пасти, из одной лишь вежливости, и жуёт с закрытыми глазами. Одолжение размером в княжество, не меньше.

— Не нравится, — говорю я.

Он жуёт.

— У нас лучше пекли. У нас матушка сама ставила квашню. И корки мягкие были: она их полотенцем накрывала, а не бросала как попало, как здесь.

Он продолжает жевать, и мне кажется, что квашня ему безразлична, а вот то, что я с ним разговариваю, — нет. Он кладёт морду на лапы совсем рядом и закрывает один глаз. Второй остаётся приоткрытым и следит за мной.

И я сижу рядом с драконом на крыльце и рассказываю ему про нашу квашню. Вслух. Иначе я совсем разучусь говорить — четыре дня молчанки даром не проходят: слова во рту слипаются, как сырое тесто. Я рассказываю, что тесто надо месить, пока оно не перестанет липнуть к ладоням, и что матушка всегда говорит с ним, как с ребёнком, — то ласково, то строго, — и что однажды Ваня спрятал в квашню лягушку, а она вылезла уже в печи, и Марфа неделю не пускала его на кухню.

На лягушке дракон начинает гудеть — низко, глубоко, где-то в самом горле, и от этого гудения по ступеням идёт дрожь, а у меня — мурашки по спине.

Я замолкаю. Он тоже.

Я рассказываю дальше. Он снова гудит.

Над двором стоят звёзды, крупные и низкие, какие бывают только в холод. Я нахожу Возничего, за ним Стожары, сбиваюсь и начинаю сначала и называю их дракону по именам, как когда-то братьям, хотя они никогда не слушали.

Под утро я, кажется, задремала, привалившись к перилам: помню только, что последней рассказывала про Нежду и её кота, который ел огурцы. Проснувшись, я вижу, что дракон уже не лежит, а сидит, обернув хвост вокруг лап, как сидят кошки на солнцепёке, и смотрит на восток, где сереет небо. На меня он больше не глядит. Будто посидел с ребёнком, пока тот не уснул, и теперь может заняться своими драконьими делами.

Утром я открываю дверь во двор и чуть не наступаю на подарок.

На каменной плите у порога лежит куропатка. Свежая, целая, перо к перу, положена ровно, головой к двери. А рядом, чуть в сторонке, — гусиное перо, сухое и большое, отдельно, как кладут второй подарок, когда не уверены, понравится ли первый.

Я стою на пороге в одной рубахе и смотрю на всё это, а за спиной в переходе раздаются шаги.

— Не трогай, — говорит он. — Это подарок. Выбросишь — он будет носить, пока не завалит крыльцо.

— Он?

Ответа нет.

Он стоит в двух шагах, глядит на куропатку, и по лицу у него пробегает что-то быстрое, как рябь по воде от рыбы, — я не успеваю разобрать.

— Ощипай, — говорит он наконец. — Раз ты у нас хозяйка.

Глава 6. Тетрадь

Куропатку я ощипываю на заднем крыльце, и это оказывается не такое простое дело, как выглядело у Марфы. Перо липнет к пальцам, к платью, к ресницам, ветер подхватывает его и разносит по всему двору, и к полудню двор выглядит так, будто здесь делили перину две сварливые невестки и ни одна не уступила.

Варю я на кухне, и выходит плохо. Птица старая, жилистая, мясо у неё упрямое, как наш староста на сходе, а солить дичь я не пробовала ни разу в жизни. Дома солила Марфа, и мне даже в голову не приходило, что это отдельное умение, вроде пения или прядения. Я сыплю соль щепотью, пробую, морщусь, добавляю, снова облизываю ложку и вконец запутываюсь, как муха в паутине: то ли пересолила, то ли язык у меня от волнения разучился отличать солёное от горького.

Он съедает две тарелки и не говорит ни слова.

Я замечаю это только поздно вечером, когда отскребаю горшок. Две тарелки. Молча. Я стою с мочалкой в руке и не знаю, обидеться мне или обрадоваться, — и на всякий случай делаю и то и другое.

С этого дня я начинаю записывать.

Не размышлять — записывать. Думать ровно я не умею: мысли у меня разбегаются, как просо из порванного мешка, и каждую приходится ловить по отдельности. А записывать меня приучила матушка, строго, как учат держать нож: число, что дала больному, каким он был к вечеру. «Память врёт, Василиса. Тетрадь не врёт». Сама она вела такие тетради тридцать лет, и у неё в клети их стопка выше Прошки.

Тетрадь отыскивается в сундучке, который я взяла из дома: там мои записи про таволгу, переписанные набело за те четыре дня, и в конце три пустых листа.

Первый я расчерчиваю пополам, как матушка, — слева дни, справа дела — и пишу:

«Девятый день. Ощипала птицу. Пятки почти зажили: подорожник, менять утром и на ночь».

Ниже остаётся пустое место, и я долго над ним сижу, покусывая перо, пока на языке не делается горько от чернил. Потом приписываю мелко, второй строкой, чтобы никто не подсмотрел:

«Съел две тарелки. Не сказал ничего».

Дальше записи идут сами, по вечерам, при свече:

«Десятый день. Прошёл мимо кухни два раза. Во второй остановился в дверях и ушёл».

«Одиннадцатый день. Спросил, умею ли я читать. Я сказала, что умею. Он спросил: что? Я сказала: бабкин травник и жития. Он сказал: жаль — и ушёл. А назавтра оставил на столе в палате книгу о птицах и ничего про неё не сказал».

«Двенадцатый день. Весь день не видела. К ужину пришёл с серым лицом, сидел, подперев голову, и не доел».

Я перечитываю четыре строчки, и мне становится не по себе. Все четыре — про него. Про себя у меня за четыре дня одна-единственная: подорожник, менять утром и на ночь. Как будто я сама — это только пятки, а всё остальное место на листе занял он, большой, тёмный, с серым лицом, и разлёгся там, как дракон в саду.

Я закрываю тетрадь и прячу её в сундучок, под таволгу, поглубже.

С утра я делаюсь вежливой.

Хитрости тут никакой нет. Молчком я прожила неделю и устала от него, как устают от тесных башмаков. А кричать у меня выходит некрасиво: я потом полночи лежу и повторяю про себя свои же слова, и каждое режет, как осока. Дома я была вежливой всегда, и это было легко, как дышать. Здесь — как дышать в шубе. Но всё-таки легче, чем молчать.

— Доброе утро, — говорю я в палате.

Он поднимает глаза от книги и возвращает их обратно.

— Сегодня ветрено. Я затопила кухню.

— Вижу.

Днём он находит меня на стене.

— Опять смотришь на дорогу, — говорит он, становясь рядом, но не слишком близко, как у чужого забора. — Хочешь, скажу, что ты видишь? Ты видишь, что за рекой нет дыма. И думаешь, что там край света. Никакого края. Просто здесь на шестьдесят вёрст ни души. Твой отец поставил бы тут заставу — и был бы прав.

Раньше я бы ответила про отца. Колко, со слезой, и потом жалела бы до ночи. Вместо этого я складываю руки на холодном камне и говорю:

— Красиво тут.

Он замолкает на одно мгновение.

— Что?

— Красиво. Ели внизу совсем синие. А река отсюда как оловянная.

Он глядит на меня, словно я вдруг заговорила по-гречески.

— Оловянная, — повторяет он, пробуя слово, как незнакомую ягоду.

— А какая же?

— Никакая. Вода.

И уходит со стены первым, а я остаюсь и смотрю на реку, которая всё равно оловянная, что бы он там ни говорил. Мне от этого чуточку весело: будто я выиграла спор, о котором он не знает.

К ужину он приносит две книги и недоволен обеими.

На третий день вежливости он начинает ходить по ночам.

Я слышу его через стену: переход, лестница, опять галерея. Шаги ровные, длинные, и на повороте всегда пауза, как будто он каждый раз забывает, куда шёл, и вспоминает. Три ночи подряд, до самого света. Я лежу и считаю его шаги вместо овец, и овцы у меня выходят длинноногие, сердитые, в чёрных кафтанах.

На вторую ночь я даже поднимаю руку, чтобы постучать в стену и сказать, как говорила Ване, когда он метался перед первой охотой: «Ложись, утро вечера мудренее». Рука так и висит в темноте, а я представляю, что он ответил бы. «Утро ничем не мудренее. Оно просто светлее». Или: «Мне не спится после твоей куропатки». Мне делается смешно, я прячу лицо в подушку, и рука сама опускается на одеяло. Постучать я так и не решаюсь. Шаги в галерее тем временем доходят до поворота, затихают — и я замираю вместе с ними, как будто это я сейчас должна вспомнить, куда шла.

Днём он находит меня чаще прежнего: на стене, в кухне, у колодца. Заговаривает о мосте, о соседях, о наших дворах, которые все на одно лицо, — и всё время ждёт, что я огрызнусь. Я это ощущаю, как собака ждёт палку: он даже чуть подаётся вперёд.

Я не огрызаюсь. Я говорю: «Да», «Наверное», «Вам виднее».

На четвёртый день за столом он говорит:

— Ты стала очень вежливой.

— Да.

— Это хуже.

Я поднимаю голову.

— Хуже для кого?

Он замолкает — по-настоящему, без усмешки. На одно мгновение лицо у него делается пустым, как у человека, который открыл клеть, а там нет того, за чем он шёл, и он стоит на пороге и не помнит, что вообще собирался взять.

— Для стола, — говорит он наконец. — Ты плохо солишь. К этому я притерпелся. Но плохо солить и при этом быть вежливой — это уже чересчур.

Он встаёт и уходит.

И я вижу, как он идёт. Не так, как в первый вечер, — длинно, легко, хозяином. А бережно, будто несёт полную чашу и боится качнуть хоть каплю.

Я остаюсь одна над горшком и слушаю, как в саду тяжело переступает кто-то большой.

Книгу про птиц я всё-таки взяла к себе. Она тяжёлая, в кожаном переплёте, и птицы в ней нарисованы так, что видно каждое пёрышко, даже то, что у сороки под крылом. У зимородка над спинкой кто-то приписал мелко: «синее ярче, чем здесь». Почерк острый и прямой — тот же, что в грамоте. Я долго гляжу на эту приписку. Значит, он видел зимородка. Где-то у реки, наверное, давно. И зимородок был синее, чем на картинке, и ему было важно это записать.

Вечером я достаю тетрадь и дописываю пятую строчку:

«Шестнадцатый день. Три ночи ходит. Ищет меня днём. Сказал, что вежливая — это хуже».

Я смотрю на строчку и не понимаю, что не так.

Дракона я решаю оседлать на семнадцатый день.

Умысла у меня никакого нет. Просто он опять берёт хлеб с камня так, будто милостыню мне подаёт, а не я ему, — и это меня задевает.

— Давай уж честно, — говорю я. — Я не гостья и не хозяйка. Я дань. Ты зверь. Мы оба тут не по своей воле.

Он гудит.

— Значит, и сесть на тебя можно.

Гудеть он перестаёт.

Лапа у него в колене ростом с нашу нижнюю ступень. Выше — уступ, за ним три гребня один за другим, как перекладины, — лестница получше той, что на кухне. Я ставлю ногу осторожно, как на первый лёд.

Он не шевелится. Косит на меня зелёным глазом с тем бесконе