Притворись моим! Френдзона для Мажора

- Ага. Ты-то опытный у нас. Видимо, тоже успел от нее тычка получить. Иначе, не крутился бы тут сейчас, а нормально за ней ухаживал…

Глава 22

Я замираю. Вот прямо застываю на месте, не в силах сделать ни шага…

Все на свете замирает, отступает куда-то назад, оставляя меня один на один с вопросом: действительно, почему?! Почему, вдруг, Данька бросает все свои суперважные и срочные дела, не клеит новых девочек… Почему он целый день сегодня возится со мной?!

Митя что-то говорит еще вслух, гадкое и едкое, от чего любой другой уже давно получил бы от Воронова по ушам… А я даже не пугаюсь за него: смотрю на Данино лицо и ищу ответы на этот важный вопрос!

Но ничего там не нахожу. Ни-че-го-шень-ки! Его взгляд непроницаем. Я вижу только свое отражение, растерянное, жалкое, бестолковое… А мышцы Воронова даже не дрогнут ни разу, чтобы изобразить хотя бы подобие улыбки.

И это так унизительно… Так грустно – что на глазах у Мити другой человек меня отвергает. Вот так запросто. Без слов. Без эмоций.

- Я ничего не значу для него, Митюш. Ты можешь не беспокоиться, даже. – Выдавливаю из себя какое-то убогое подобие улыбки, намек на смешок… - Я настолько не во вкусе Данилы, что он даже не рассматривает такую возможность…

С трудом отрываю взгляд от лица, когда-то такого важного и дорогого… И как я, дура, могла себе придумать, что еще что-то значу для него?! Я же глупая, бестолковая, пресная, тощая, вяленая рыба… Что могло измениться за эти годы? Ничего! Совершенно ничего!

- Мда? – А Митя, ревнивый мой, милый, такой горячий… не верит, почему-то…

- Ну, ты разве не видишь? Мы уже полчаса с ним рядом стоим, перед папой любовь изображаем, а у Даньки ни одна мышца не дрогнула… Он же сказал тебе: бизнес. Ничего, кроме бизнеса! Я ведь – богатая, очень ценная наследница! Вокруг меня одни стервятники только и вьются! И не ради моей красоты или души глубокой… А все – только ради папиных денег…

Еще раз горько улыбаюсь и шагаю вперед, не оглядываясь.

Если Митя сейчас все разглядит и поймет – что же, не стану его винить… Может быть, ему тоже не нужна вот такая – обычное приложение к родительскому кошельку…

- Послушай, принцесса… - Не успеваю сделать даже пары шагов, а Митенька хватает меня за локоть. Заставляет притормозить, развернуться, посмотреть на себя. – Не смей так говорить про себя, слышишь?! Причем тут, вообще, деньги?! Лучше тебя нет никого на свете! Ты – самая красивая, самая нежная, самая умная, добрая, светлая, чистая и прекрасная девушка!

Он запинается на секунду, сглатывает, что-то там для себя внутри решает… И обнимает меня, со всей силой, на какую только способен! Кажется, он раньше никогда так меня не обнимал еще!

- Ой, вот только не надо изображать из себя бессеребренника, слышь, Митяй? – Конечно. Разве Воронов может спокойно наблюдать, как я иду к своему счастью?! Даже если я ему ни капельки не нужна, он, все равно, постарается мне насолить! Просто из вредности, из гадости характера!

- Ты обо всех по себе-то не суди, мажорчик. Если, кроме бабок, тебя ничего не волнует, посмотри по сторонам – бывают и другие люди! – Митя злится. По-настоящему. И он готов дать отпор Даниле – кулаки сжаты, челюсти стиснуты, желваки играют… Еще чуть-чуть – и бросится на Воронова.

Теплая волна накрывает меня до самой макушки, прокатывается от горла, по небу, куда-то внутрь, щекочет сердце и все внутренности… Все-таки, Митя – это лучшее, что случалось в моей жизни. Он не просто меня любит, но еще и защитить от всего мира готов!

Тяну ладонь, чтобы погладить его по щеке – с любовью, с нежностью, с благодарностью… Чтобы поделиться с ним теплом, которое меня переполняет…

- Ты чего творишь?! Не помнишь, окна сюда, во двор выходят?! А если твой отец заметит? – Данька с какой-то непонятной злостью перехватывает мое запястье. – Мы как ему это будем объяснять? Что ты еще не определилась, кто из друзей больше нравится? Думаешь, Виктор Андреевич поймет такую широту взглядов и понятий?!

Шагает к дому и тянет меня за собой, так быстро, что я еле успеваю переставлять ноги!

- Дань. Если тебе все это так сложно… Если тебе неприятно со мной возиться… - Упираюсь в землю пятками, торможу, не хочу ему поддаваться. Не хочу ощущать физически, как из него плещет ярость, которую он держит с огромным трудом. – Брось. Просто оставь это все, пожалуйста! Я что-нибудь еще придумаю, чтобы разобраться… Забирай Виолу, Митю и уезжайте! А я…

- Нет уж, мелкая. – нехорошая, недобрая ухмылка кривит его губы, заставляя зубы обнажиться в хищном блеске. – Теперь поздно. Я потратил на ваши детские шалости свое время. Поставил на кон репутацию. Выглядеть дураком перед твоим папенькой я точно не буду!

Он снова на что-то сердится, вижу по взгляду. Данька вырос. Стал мужчиной, на которого оглядываются все девушки в округе. Падают к его ногам, как спелые ранетки с деревьев… Но я-то его знаю с детства! И только я понимаю, какая сила ярости в нем сейчас бушует! Это страшно… И так завораживающе…

- Дань. Успокойся. Со мной же не надо сражаться… - Шагаю к нему первая. И снова тяну ладонь. К щеке. Только теперь – к Даниной. И он позволяет себя погладить. Ластится, как котенок… Даже глаза прикрывает, как в детстве. Тогда только я могла его угомонить, привести в чувство…

Боже. Вот я дура! Сколько можно себя обманывать?!

Стоит только к нему приблизиться – и на мой рот опускаются его губы. Жадные. Злые. Хозяйские. Грубые. Они впиваются в меня, выпивают всю душу…

Глава 23

Плевать! На все плевать!

И на этого придурка Митьку, и на Алькиного отца, и на Виолу – тем более. Не могу. И даже не пытаюсь бороться с собой, так сильно хочу ее целовать!

Она замирает в моих объятиях, забыв, что оставила на моем лице ладонь. Руками держу за плечи, спускаюсь ниже, по спине, глажу по тонкой талии, поднимаюсь выше… Ловлю большими пальцами стук – это под ребрами заполошно бьется ее сердце, как маленькая пойманная птичка…

Ощущаю, как Алька делает судорожный вздох, что-то стонет мне прямо в губы – и готов убить себя. За злость. За грубость, с которой целую ее уже не в первый раз. Не так все должно было быть! Не так!

Пускаю в ход всю мягкость и нежность, на которую только способен, пытаюсь ласкать… Жду, когда начнет отвечать, готовый молить об этой малости…

Какая-то жесткая, злобная сила отрывает меня от Алевтины…

- Молодец, Митяй! – Вижу перед собой разъяренное лицо белобрысого, налитые кровью глаза… - Ты, только, рожу-то ему не ломай. Пацан красивый, будет жалко, если ты сильно его расфокусируешь…

За спиной, почему-то, слышу голос Румянцева.

- Простите, Виктор Андреевич. Не мог себя сдержать. Думал, вы в доме, ничего не увидите… - Ищу глазами Алины глаза, но она упорно их прячет, не показывает. Щеки пылают алым румянцем, соломенные кудри рассыпаны по плечам. Такая красивая. Почти моя… Но я опять все испортил, кажется!

- Ты на моей территории, сопляк. Имей уважение к этому. И не забывайся. – Румянцев, как всегда, отменно выдержан и спокоен. И нужно очень хорошо его знать, чтобы расслышать в его тихом, холодном тоне – нотки нестерпимой ярости.

- Простите, пожалуйста. Этого не повторится. – Опускаю взгляд в пол. И вижу, как Алька из-за спины своего ухажера демонстрирует кулачок, крепко сжатый в угрозе.

Черт! Будь моя воля – взвалил бы ее на плечо и увез из этого дурдома! Девка давно уже взрослая, ее ровесницы рожать умудряются, с парнями ездят на курорты! А тут, блин, заложница какого-то старого, замшелого дракона!

- Виктор Андреевич, ну, что вы… - Виола тоже здесь, оказывается. – У людей же чувства… Тянет их друг к другу… Нужно иногда и дать им минуточку, чтобы вдвоем побыть…

Будь у Виолетты хвост, она бы им обязательно помахивала сейчас. И улыбалась бы дальше, хитрая лиса. Потрясающая выдержка у девицы, конечно: какой-то час назад она обхаживала меня, потом давала намеки Митьке… А тут нашла себе кандидата получше, и тут же на него переключилась. И ноль смущения на нахальной мордочке! Поразительно!

- Ты меня что, спецом отсюда увела, на руку им играла? – Румянцев тут же смягчает тон, игриво улыбается Виоле…

- Нет, конечно. Мне и в голову не могло прийти такое! Я просто с вами хотела побыть поближе, пока глинтвейн готовлю… - Ее зазывающая гримаска могла бы растопить сердце любого чурбана. Алькин отец, не привычный к женскому вниманию, вообще, тает на наших изумленных и потрясенных глазах…

- И как, приготовила? Или что-то не получилось, может? Я, между прочим, по инструкции в гугле даже кашу смогу сварить, а не просто корицы и апельсинов в чай насыпать!

Ого.

Я думал, Альке незнакомо чувство ревности.

Она, даже когда застукала меня со своей подругой, была слишком похожа на отца: тоже холодная, невозмутимая… Лишь брезгливо губы поджимала. Словно не член мой увидела, а жалкого земляного червяка, и боялась об него испачкаться…

И вдруг – чудо. Она ревнует отца и даже не пытается это прятать! Еще чуть-чуть – и начнет Виолетту за волосы трепать!

- Зря ты, дочка. Виола – умничка. Она все делала сама. Я же рядом был… Она в телефон ни разу не посмотрела. – Взрослый, адекватный мужчина, казалось бы… А смотрит на девку с таким умилением, словно малыш на мороженку…

- Ага. Потому, что это ты ей вслух рецепт читал? Почему ты мне ни разу так не помогал, интересно, папочка?

Хм… А это точно ревность?

Или Алька просто защищается, выбрав лучший способ – нападение?

- Дочь. Ты мне прекрати уже зубы заговаривать. После ваших тут выходок, ни на какой концерт вы с Даней не поедете. Я вас не смогу отпустить никуда!

Алькины глаза мертвеют. Становятся пустыми, стеклянными.

Она еще тянет уголочки губ куда-то вверх, скорее по привычке, чем осознанно: не умеет проигрывать, а показывать кому-то разочарование – тем более…

Но мне физически больно сейчас. За нее. За то, что своей наглой, нетерпеливой выходкой я словно отнял последнюю надежду у ребенка… Тот, может быть, весь год себя вел хорошо, получал отличные оценки, мечтал, что сходит в цирк, или на аттракционы… Один неверный шаг – и все. Больше этой радости нет. И хуже всего, что нет надежды даже, что радость когда-то будет…

Я ведь получил свое: поцеловал ее на глазах у Митьки! Почти добился ее ответа! И никуда она с ним не поедет теперь, ни вдвоем, ни в моей компании! Все ведь ровно так получается, как я и хотел!

Но в душе такая пакость, словно там нагадила целая стая кошек… А сверху эту вонь еще и гнилыми объедками забросали!

Вижу только ее. Горю под лучами ненависти, которыми Аля меня испепеляет, и никак не могу сгореть. А хотелось бы уже, чтобы дальше не мучиться…

- Виктор Андреевич, Аля-то ни в чем не виновата. – Вот лучше бы молчал, ей-Богу! Бросаю взгляд на Митяя, полный предостережения и угрозы… Но этот придурок ни черта не умеет читать по лицам и глазам! – Я сам все видел же: она ругалась на Данилу за его недостойное поведение. А он ее просто не слушал. Вы же знаете: мы, парни, совсем дурные становимся, когда влюблены…

- Да что ты говоришь? – Виктор Андреевич внезапно замечает моего «друга», который раньше был ему не важнее мошки. – Вот прямо, наверное, сопротивлялась, посылала его к черту, а он вот взял и все сделал насильно?

Не понимаю еще, к чему Румянцев клонит… Но это не сулит нам ничего хорошего…

- Да я к чему веду-то, Виктор Андреевич… - Митька, надо сказать, не теряется. И этим удивляет меня еще больше. Не такой уж он и тупой увалень, каким сначала мне показался… - Алю не нужно наказывать за выходки Данилы. Я знаю, она об этом концерте мечтает уже несколько месяцев: как услышала про него, так по ночам и спать перестала. Это ж ее любимая группа, а они выступают всего раз-два в год, потом по миру мотаются, или работают в студии…

Убедителен, черт. Я ему почти что верю.

И ненавижу его, до скрежета зубов. До хруста в костяшках кулаков.

Не могу даже видеть, как вспыхивает радостью и новой надеждой Алькин взгляд, обращенный теперь только на Митяя!

В голове мелькают кровавые образы: в красках представляю все возможные способы, которыми буду его уничтожать! Медленно, с удовольствием, с оттяжкой… Сначала, наверное, собью его байком. И пару раз перееду… Так, чтобы было, что потом добивать…

- А ты так давно знаком с Алевтиной? – Нотки интереса в голосе Румянцева все громче и все ярче. Даже мне этот интерес не нравится. Ничего хорошего он, как правило, не сулит…

- Пап, я Виолу тысячу лет знаю! А ты ее впервые сегодня увидел! Какая тебе разница, вообще, с кем и сколько времени я общаюсь?

- Да я вот, знаешь ли, за парня твоего переживать начал… лучший друг у него подозрительный очень. Ты как, вообще, сама-то на него смотришь? Может, он тебе больше подойдет, чем Данила?

Глава 24

Губы еще не остыли от жгучего поцелуя Даньки.

Глаза горят от непролитых слез, готовых брызнуть в любую секунду.

Сердце стремится выломать ребра и выскочить наружу.

Ненавижу. Всех их! Всех сразу!

Папа никогда ни о чем просто так не говорит.

Если признаюсь, что Митя, конечно же, лучше Данилы… Сложно даже представить, как он меня будет пилить. За мою ветреность и неразборчивость. За неумение выбирать парня. Да за что угодно – просто вынесет мне мозг, небольшими кусочками, и заполнит черепную коробку своими новыми дурацкими правилами!

Все молчат. И сверлят меня глазами.

Воронов, как всегда, непроницаем. А может, он только и мечтает, чтобы я во всем призналась и оставила его в покое?! Наверняка, уже успел заиметь виды на Виолку, и готов побыстрее утащить ее от отца!

Митя… Митя будет очень рад, если я скажу папе правду. Он до конца не понимает, чем это все грозит. Нам обоим! Он ведь сделает все, чтобы испортить Митьке жизнь! Из страны его выдворит, с кляпом в багажнике вывезет, только бы он больше ко мне не приблизился!

И только Виолетте - по барабану. Она, словно в цирке, любуется нами, покручивая пальцем золотое кольцо сережки, и улыбается. Ей-то терять нечего! Ей никто не запрещает с мальчиками допоздна гулять…

- Дань… А я бы уже начал волноваться, на твоем месте. – Папа обожает язвить и подкалывать. Сейчас он – в своей любимой стихии. – Как-то подозрительно долго молчит моя доченька… Может быть, ты ей не так и нравишься?

Данькино лицо темнеет. Желваки играют, ноздри вздрагивают… Я могу ему быть противна, отвратительна, он может меня ненавидеть даже… Но Воронов не умеет проигрывать. И сейчас он будет настаивать на своих правах, просто из принципа!

Так хочется схватить Митю за руку, чтобы напитаться его силой, поддержкой, заботой, добротой… Сказать им всем в глаза правду, а дальше – будь, что будет…

- Вы как будто Алевтину не знаете, дядь Вить. Она вам хоть когда-нибудь открыто говорила о чувствах? Я столько времени ходил кругами, добивался ее, доказывал, что имею на что-то право… - Мои глаза готовы выпасть от изумления. Вот это он враль, оказывается! Что же еще придумает? – а она притворялась, что терпеть не может меня… А сейчас вот так, при всех, должна вслух сказать, что ночами лишь обо мне и думает?

- Ночами? Откуда ты знаешь? У нее ограничена связь в ночное время. – Так. У папы родился новый ворох подозрений. И это – очень плохо. Еще начнет искать и обнаружит у меня «левый», запасной телефон…

- Утром сама говорит, когда ее в универе встречаю.

- Отлично. Дочь, а ты долго будешь немой притворяться? Я ж могу и рассердиться… И лишить тебя остатков свободы… - Мне грозит, а сам тут же встает поближе к Виоле. Еще чуть-чуть – и начнет с ней обниматься, прямо на моих глазах!

- А знаешь, что?! Лишай! – Больше ничего не остается. – Хочешь меня наказать?! А за что?! За то, что я живая?! Что не хочу быть послушной, бессловесной куклой?! Давай, наказывай! Запри меня дома, лиши меня связи! Никуда не выпускай! Ты же у меня ЗОЖник! За собой следишь! Вот и следи, пока мне не стукнет лет пятьдесят!

Лицо Виолетты от шока вытягивается. У Митьки в глазах – недоумение и страх. И лишь Воронов исподтишка показывает мне большой палец…

Папа лишь едва заметно хмурится…

- Все! Забирай! Не нужен мне твой телефон больше! И друзья не нужны! Никто не нужен! – В сердцах, бросаю трубку куда-то в кусты, сумочку – в другую сторону. Иду, куда глаза глядят. Ничего не вижу из-за злых, колючих слез, застилающих глаза.

- Алевтина. Остановись. Ты куда? – Папа, конечно же, не дернулся ни на шаг. Он уверен: достаточно оклика – и я снова стану послушной собачкой.

Чеканю шаг еще быстрее. Не оборачиваюсь.

Направление не то выбрала: скоро упрусь в забор. А что делать дальше – не понимаю.

- Аль, это было круто. Реально. С твоим отцом такое провернуть – настоящий подвиг. – Воронов меня настигает за каких-то пару длинных прыжков. На шее ощущаю его горячее дыхание, слышу восхищенный шепот.

- Отвали. Можешь уходить и больше не возвращаться. У нас ничего не вышло. Провал.

- Аль. У тебя перед носом – забор. Ты не умеешь ходить сквозь стены. И тут я ничем не смогу помочь. Даже через край не перекину – он слишком высокий, и ты просто упадешь.

Он впервые говорит со мной по-настоящему. Нормальным, спокойным, дружеским тоном. Не унижает, не глумится, не издевается… Как будто старый, добрый, надежный друг вернулся из очень долгой разлуки…

- Я знаю, ты плачешь. Могу прикрыть. Просто повернись ко мне и спрячься. Что-нибудь потом придумаем…

- Не могу. – А сама уже поддаюсь. Позволяю развернуть себя, положить голову на Данькино плечо… Разрешаю слезам течь без остановки.

- Куртка кожаная. Тушь легко сотрется. Плачь, не бойся. – Даня качает меня, как маленькую…

- Митя не поймет. Я не должна с тобой тут вот так вот стоять… Ему, наверное, больно смотреть на такое…

- Срать я на Митю твоего хотел. Давай, приходи в себя. А потом вернемся к дядь Вите – будем отмазываться вместе.

Глава 25

Твою мать… Как дико и жестко стучит в голове…

Я же не пил ничего вчера. Очень хотел. Всю дорогу от дома Альки и до города – просто мечтал, как приеду домой, хлопну стакан чего-нибудь жесткого и ядреного, чтобы до костей пробрало, а потом – вырублюсь, нахрен, ко всем чертям!

Только еще чесались руки – выкинуть где-то по пути и Виолетту и Митяя. Они тупо достали меня своей бестолковой болтовней. Как, вообще, Алька могла связаться с этими идиотами?! Что она в них такого нашла? И подруга, и парень этот… С ним даже бороться за Альку неудобно: это как обижать малыша в ясельках, очень неспортивно и несолидно получается…

Снова грохот в ушах, заставляющий болезненно морщиться…

Что ж я вчера натворил такого, от чего трещит и раскалывается череп?

Не дрался ни с кем, головой не бился… Что за хрень такая?

Удары в голове становятся все громче и сильнее. Твою мать!

Голова же сейчас просто на куски разлетится….

С трудом разлепляю глаза, проталкиваю ком сквозь сухое, дерущее горло…

Бля… Это не моя голова грохочет-то… Шум доносится снаружи.

Нужно встать и осмотреться: похоже, кто-то в моем подъезде кого-то очень сильно убивает… Или пытается убить. Иначе, ни за что не пойму, с какой целью можно так греметь рано утром…

Никогда не встаю так рано. Сейчас выйду и спущу с лестницы этого шумного придурка. Или нескольких… И даже спрашивать не стану, какого лешего они посмели меня разбудить!

Разминаю кулаки, на всякий случай, готовый чистить любую рожу… Кто-то ломится именно ко мне! Мою дверь пытается выбить!

Иначе это не назовешь: кто-то реально пытается выломать мою дверь, усиленную и бронированную…

- Звонить не пробовали?! И как вы попали во двор?! – Удивленно смотрю в экран видеозвонка и тут же отпираю все замки.

И едва успеваю сделать шаг в сторону…

Но это не спасает: Румянцев влетает в прихожую вихрем, толкает меня в сторону и стремится куда-то дальше.

- Эй, дядь Вить… Я в вашем доме, вообще-то, всегда разуваюсь! – Так-то, я уже в легком недоумении… Точнее - в полном ахере. Но делаю Румянцеву замечание, просто на автомате. – А вы, куда в ботинках поперлись?!

- Где она? – Виктор Андреевич просто не замечает, что из моего рта что-то вырвалось. Его волнует что-то другое.

- Не понял? – Чешу затылок, с огромным трудом продираясь сквозь сонные, такие же всклокоченные, как и моя прическа, мысли. – Ни черта не соображаю, что происходит. Вы чего такой сегодня пылкий-то?

Может, я, вообще, простудился? И это у меня глюки, от слишком сильного жара? Ну, не бывает Румянцев таким. Он же всегда спокоен и невозмутим, как удав. А тут… Какая-то пародия на Алькиного батю. Смешная, жалкая, возмущенная… И очень разъяренная пародия, между прочим…

- Ты охренел, сосунок? Ты как со мной смеешь говорить в таком тоне?! – Он хватает меня за грудки и трясет, как яблоню, с такой мощью… Я шире его в полтора раза, выше – на целую голову, но немного боюсь, что он вытряхнет из меня и душу, и все зубы.

- Дядь Вить, алло… Вы меня с кем-то путаете, да? Я – не ваш сотрудник. И даже не партнер. И не забудьте, мне уже есть восемнадцать… Если я вспомню, как правильно бить в челюсть, очень дорого новая улыбка-то встанет… Не, я понимаю, вам денег не жалко на все… Только придется прятаться от людей, пару неделек точно. Я видел, как это бывает…

Осторожно отодвигаю его, стараясь не зацепить и не покалечить. Да, Румянцев очень силен. Особенно – в ярости. Но я что, зря провел часы, недели, месяцы и годы на тренировках? Только тренер всегда учил применять меня силу исключительно в спорте.

- Где она, дебил?! Как ты посмел, малолетка херова?!

- Мне восемнадцать уже давно стукнуло, дядь Вить. – Все так же держу его на расстоянии, не позволяя себя ударить. Зацепит нечаянно – я точно не сдержусь и т