Цугцванг

Ольга Махтей

Цугцванг

«В жизни есть только две настоящие трагедии. Одна – не получить того, чего жаждешь. Вторая – получить это».

Оскар Уайльд

Глава 1. Третий закон

– Представьте, что Вселенная – это огромный бильярдный стол.

Леон подбросил в руке тяжёлый металлический шар, ощущая, как холодная сталь приятно оттягивает ладонь, внушая спокойную уверенность. Тридцать пар глаз неотрывно следили за взлётом и падением блестящей сферы. В классе стояла та редкая, звенящая тишина, когда школьники забывают о спрятанных под партами телефонах и записках. Пятый «Б» слушал, затаив дыхание.

Леон любил этот момент больше всего на свете – ту секунду, когда физика переставала быть набором скучных формул на пыльной доске и превращалась в настоящую магию.

– Каждое действие имеет последствия, – продолжил он, неспешно проходя между рядами парт. – Энергия никуда не исчезает. Если я толкну этот шар, он покатится, а если он ударит другой шар, тот тоже придёт в движение. Ничто не проходит бесследно. Это закон сохранения импульса. Мы не можем просто взять и «отменить» удар, как нельзя отменить произведённое действие.

Он остановился у третьей парты, где сидел Дима – худенький мальчишка с вечно растрёпанными волосами и в очках, которые то и дело сползали на кончик носа. Дима смотрел на учителя с нескрываемым обожанием. Для него Леон был не просто преподавателем, а проводником в мир, где хаос обретает смысл и логику.

– А если шар очень большой? – тихо спросил мальчик, поправляя оправу. – А второй – маленький?

– Тогда маленький отлетит очень далеко, – улыбнулся Леон. – Масса имеет значение, Дима. Но помните: даже маленький шар может изменить траекторию большого, если у него будет достаточная скорость.

Резкий, оглушительный звонок разорвал магию урока. Класс мгновенно наполнился шумом отодвигаемых стульев, смехом и топотом десятков ног.

– Домашнее задание на доске! – крикнул Леон в спины убегающим детям, перекрывая гул. – И помните про импульс!

Он улыбнулся, стирая с доски схему столкновения атомов. Меловая пыль оседала на пальцах, в воздухе пахло весной. День был солнечным, впереди маячили выходные, и Леон чувствовал себя на своём месте. Он любил эту работу, любил запах старого паркета и скрип мела, ему казалось, что он делает что-то важное, что-то, что меняет будущее.

Он вышел в коридор, собираясь зайти в учительскую за журналом, но шум в конце коридора, у широких подоконников, показался ему не таким, как обычно. В нём не было веселья – там звучал злой, лающий смех и глухие звуки ударов. Леон нахмурился и ускорил шаг, чувствуя, как внутри нарастает неприятный холодок.

Толпа старшеклассников расступилась, пропуская учителя, но никто не спешил расходиться. В центре круга стоял Кирилл из одиннадцатого «А» – здоровый лоб, звезда школьной футбольной команды, привыкший, что мир вращается вокруг него. Он держал кого-то за шиворот, брезгливо и легко, словно нашкодившего котёнка.

Леон увидел Диму. Очки мальчика валялись на полу, одно стекло треснуло, превратившись в паутину. Из носа текла кровь, яркими каплями падая на белую рубашку.

– Ну что, Ньютон недоделанный? – гоготал Кирилл, встряхивая пятиклассника. – Расскажи нам про гравитацию. Если я тебя отпущу, ты полетишь вниз или вверх?

Дима не плакал, но его губы тряслись от ужаса и унижения.

– Отпусти его! – голос Леона прозвучал резко и властно.

Кирилл обернулся. На его лице не было ни капли страха или раскаяния, только ленивая наглость.

– Да мы просто физику учим, Леонид Викторович. Практическое занятие.

Он не отпустил Диму, наоборот, сжал воротник сильнее, перекручивая ткань так, что мальчик захрипел, хватая ртом воздух. В голове Леона что-то щёлкнуло. Гнев, горячий и мгновенный, затмил профессионализм, педагогическую этику и здравый смысл. Он больше не видел перед собой ученика. Он видел угрозу. Он видел, как «большой шар» уничтожает «маленький».

Леон рванулся вперёд.

– Я сказал – отпусти!

Он схватил Кирилла за плечо и дёрнул. Резко. Слишком резко. Он не хотел бить, он хотел просто отодвинуть, разорвать дистанцию, освободить ребёнка. Но он забыл свой же урок – массу, умноженную на скорость.

Кирилл, не ожидавший нападения от учителя, потерял равновесие. Его дорогие кроссовки скользнули по натёртому линолеуму. Он выпустил Диму, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и полетел назад. Сзади была чугунная батарея отопления – старая, советская, ребристая, с острым, выступающим краем.

Звук был коротким. Глухой, влажный хруст, будто раздавили что-то хрупкое. Кирилл упал на пол и больше не шевелился. Под его головой, на идеально чистом полу, начала быстро расползаться тёмная, густая лужа.

– Кирилл? – неуверенно позвал кто-то из толпы.

Леон застыл. Его рука всё ещё была вытянута вперёд, ладонь горела от соприкосновения с чужой одеждой. Он смотрел на неподвижное тело, на Диму, который в ужасе прижался к стене, на треснувшие очки на полу. В голове эхом пронеслись его собственные слова: «Каждое действие имеет последствия».

Мир покачнулся и рухнул.

Леон знал наизусть количество трещин на потолке камеры – тридцать семь векторов, ведущих в никуда. Физика здесь не работала. Время, которое во Вселенной должно быть константой, в этих стенах растягивалось, превращаясь в тягучую, тёмную субстанцию, в которой он тонул каждый день. Три года из восьми. Тысяча девяносто пять дней.

Он снова и снова прокручивал в голове ту проклятую секунду. Это стало его личным адом, бесконечным уравнением без решения. Импульс тела равен произведению массы на скорость. Масса Леона – восемьдесят два килограмма. Скорость рывка – метра три в секунду. Удар ладонью в плечо. Несильный, просто чтобы отогнать. Но дальше вступали в игру переменные, которые он не учёл: вектор силы, угол падения, коэффициент трения подошв о линолеум. Затылок встречается с чугуном. Хруст. Конец уравнения.

Кирилл мёртв. Леон – убийца.

В то мгновение он перестал быть учителем. Он стал «тем самым психом, который убил ребёнка». Жизнь снаружи рассыпалась карточным домиком. Жена ушла через полгода – тихо, без скандалов, просто не выдержала травли в соцсетях и косых взглядов соседей. Квартиру забрали за долги по судебным искам. А Дима… Леон не знал, что стало с мальчиком, которого он пытался защитить, но надеялся, что тот перевёлся в другую школу и забыл этот кошмар.

Лязг дверного замка вырвал его из бесконечного цикла самобичевания. Не время для обхода. Обед уже был, до отбоя ещё далеко.

Леон поднял тяжёлую голову.

На пороге стоял не охранник в привычной поношенной форме. В дверном проёме, словно сойдя с обложки журнала, стоял человек в безупречном сером костюме. Здесь, среди въевшегося в стены запаха хлорки, пота и безнадёжности, он смотрелся как инородное тело. На его лице играла лёгкая, вежливая полуулыбка, от которой Леону внезапно стало холодно.

– Леонид Викторович? – голос незнакомца был мягким, бархатистым, обволакивающим. – Вам привет от Третьего закона Ньютона.

Леон медленно сел на койке, спустив ноги на холодный пол. Серая майка висела на нём мешком – за три года он сильно похудел, осунулся.

– Кто вы? Адвокат? – хрипло спросил он. – У меня нет денег.

– О, деньги – это такая пошлая условность, – гость шагнул в камеру, ничуть не смущаясь тесноты и грязи. – Я тот, кто может изменить переменную в вашем уравнении.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал конверт. Бумага была плотной, чёрной, матовой, с золотым тиснением. От конверта исходил странный, неуместный здесь аромат – смесь дорогого парфюма и озона, так пахнет воздух после сильной грозы.

– Вы хотите пересчитать результат? – спросил гость, протягивая конверт. – Исправить ошибку в вычислениях?

Леон смотрел на протянутую руку, не решаясь её коснуться.

– Что это?

– Шанс, Леонид Викторович. Игра. Приз в которой – любое желание. Абсолютно любое. Вы можете стать богатым. Можете выйти отсюда прямо сейчас. А можете…

Гость наклонился чуть ближе, и его глаза блеснули странным огоньком.

– …сделать так, чтобы в тот вторник вы не вышли в коридор. Или чтобы Кирилл не поскользнулся. Или чтобы батарея оказалась мягкой.

Дыхание Леона перехватило, воздух застрял в горле.

– Это невозможно, – прошептал он. – Время необратимо. Прошлое нельзя изменить.

– Вы преподавали школьную физику, мой друг, – усмехнулся гость, вкладывая конверт в дрожащую руку Леона. – А мы предлагаем вам квантовую. Вы будете играть?

Леон сжал чёрный конверт так сильно, что пальцы онемели. Внутри него, под толстыми слоями вины, пепла и апатии, вдруг вспыхнула искра. Безумная, ядовитая, но такая яркая надежда, что от неё заслезились глаза.

– Если я выиграю… я смогу всё исправить? – спросил он, глядя снизу вверх на человека в сером.

– Организаторы гарантируют исполнение. Но не дают отчёт о методах, – уклончиво ответил гость. – Так да или нет?

Леон снова посмотрел на трещины на потолке. Тридцать семь векторов, ведущих в никуда. И один новый вектор – назад.

– Да.

Глава 2. Погрешность

Операционная сияла слепящей белизной. Холодный, искусственный свет, от которого невозможно было спрятаться, дробился бликами на хромированной стали инструментов. Марк любил это пространство. Здесь, внутри этого герметичного, охлаждённого кокона, мир становился простым и понятным. Хаос, политика, пробки и несправедливость оставались за тяжёлыми дверями. Здесь существовали только анатомия, физиология и его руки. Руки, застрахованные клиникой на сумму, которой хватило бы на покупку небольшого острова в Тихом океане.

– Зажим.

Голос Марка звучал ровно и размеренно, как ритм метронома. Медсестра вложила холодный металл в его ладонь за долю секунды до того, как он закончил слово. Команда функционировала как единый, хорошо смазанный механизм.

Под синими простынями лежала женщина. Сорок два года. Аневризма восходящей аорты. Случай сложный, рискованный, от которого другие врачи отказались бы, сославшись на статистику. Но для Марка это было решаемое уравнение. Он был лучшим, и знал это не из гордости, а как медицинский факт, подтверждённый цифрами. «Золотой мальчик» кардиохирургии, у которого за последние три года не было ни одной смерти на столе.

Дома его ждала Алина. Ужин при свечах, билеты в оперу на выходные, идеально выглаженные рубашки в шкафу. Всё в его жизни зеркально отражало эту операцию: выверенное, чистое, стерильное. Успешное.

– Давление падает, – сухо сообщил анестезиолог.

– Вижу. – Марк даже не моргнул. Его рука осталась твёрдой. – Адреналин. Готовимся к шунтированию.

Он работал быстро. Его пальцы двигались внутри чужой грудной клетки, сшивая сосуды, исправляя грубые ошибки природы. В эти моменты он чувствовал себя не просто врачом, он был инженером человеческих тел, богом в маске и синем костюме, который переписывает судьбу скальпелем. Всё шло по плану. Шов был идеален. Геометрически безупречен.

– Асистолия.

Звук кардиомонитора изменился. Ритмичный, успокаивающий писк сменился протяжным, монотонным гулом, который сверлил мозг. На экране поползла зловещая прямая линия.

– Разряд, – скомандовал Марк.

Тело женщины дёрнулось на столе, выгнувшись дугой под ударом тока.

– Нет ритма.

– Ещё разряд. Двести джоулей.

Ничего.

Марк начал прямой массаж сердца. Он сжимал живой, тёплый, но затихший орган в руке, пытаясь заставить его работать одной своей волей. «Давай. Ты не имеешь права остановиться. Я всё сделал правильно. Я сшил тебя идеально».

Минута. Две. Пять.

В операционной повисла тяжёлая, липкая тишина, нарушаемая только механическим гулом монитора.

– Марк Александрович… – тихо позвал ассистент. – Уже двадцать минут.

Марк замер. Его руки были по локоть в крови. Он смотрел на идеальные швы. На безупречно выполненную пластику сосуда. Технически эта операция была шедевром, достойным учебников. Но пациентка была мертва.

– Время смерти четырнадцать сорок восемь, – произнёс он деревянным голосом, принадлежащим деревянному чужаку.

Он отошёл от стола, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. Стянул перчатки с мокрым хлопком и с силой швырнул их в урну.

В ординаторской он мыл руки. Снова и снова. Жёсткая щётка царапала кожу до красноты, вода была почти кипятком, но он не чувствовал боли. Перед глазами стояло лицо той женщины. Она улыбалась ему перед наркозом, доверчиво глядя в глаза: «Я вам верю, доктор. Вы же волшебник».

Он не был волшебником. Он был мошенником.

Вся его «идеальная жизнь», все дипломы с отличием, все похвалы коллег – всё это рассыпалось в прах перед лицом слепого случая. Какой смысл быть лучшим, оттачивать мастерство годами, если смерть просто берёт своё, игнорируя твой талант?

Марк вытер руки и швырнул полотенце на пол. В зеркале отражался красивый, успешный мужчина с пустыми глазами.

– Марк Александрович? – дверь приоткрылась.

Марк резко обернулся, ожидая увидеть заплаканных родственников или главврача с претензиями. Но на пороге стоял незнакомец.

Серый костюм, слишком дорогой и элегантный для посетителя городской больницы. В руках – тонкая кожаная папка.

– Я сейчас не принимаю, – резко бросил Марк, отворачиваясь. – У меня… тяжёлый случай.

– Я знаю, – незнакомец вошёл и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине неестественно громко. – Я знаю про аневризму. И знаю, что вы не допустили ни одной ошибки. Шов был безупречен.

Марк напрягся. Откуда этот человек знает детали операции, которая закончилась пять минут назад?

– Кто вы? Из комиссии?

– Из комитета по исполнению невозможного, – гость улыбнулся одними уголками губ. – Скажите, Марк, что вы чувствуете? Несправедливость?

Марк молчал. Слово попало в цель. Именно это чувство жгло его изнутри, как кислота. Чудовищная, иррациональная несправедливость.

– Вы привыкли контролировать всё, – продолжил человек в сером, подходя ближе. – Ваша жизнь – это прямая линия успеха. Но сегодня хаос победил порядок. И вы ничего не смогли сделать. Вас это бесит, не так ли? Быть бессильным.

– Убирайтесь, – прошептал Марк.

Незнакомец аккуратно положил на стол чёрный конверт.

– Вы спасли сотни жизней, Марк. Но эту – не смогли. А что, если я скажу вам, что есть место, где законы биологии и вероятности не работают? Где слово «идеально» действительно означает «победа»?

Марк посмотрел на конверт. Чёрный квадрат на белом пластике стола.

– Что вы предлагаете?

– Игру. Победитель получает право переписать реальность.

– Переписать? – Марк усмехнулся, нервно и зло. – Вы предлагаете мне воскресить её? Вы сумасшедший.

– Я предлагаю вам власть, Марк. Настоящую власть, а не ту иллюзию, которую вы держите в руках со скальпелем. Вы сможете исправить эту «погрешность». Вы сможете сделать так, чтобы ваш идеальный шов сработал. Или… – незнакомец сделал паузу, и его голос стал искушающим, – …вы можете загадать, чтобы никто и никогда больше не умирал на вашем столе. Стать настоящим богом, каким вас считала та женщина.

Марк смотрел на чёрную бумагу.

В его рациональном, научном мозгу билась совершенно иррациональная мысль. Его гордыня, уязвлённая смертью пациентки, подняла голову. Он хотел реванша. Он хотел доказать Смерти, что он лучше. Что он – профессионал, а она – просто сбой системы.

– Где нужно подписать? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Глава 3. Нулевой баланс

Ливень хлестал по лобовому стеклу старого «Соляриса» с такой яростью, словно задался целью продавить стекло и смыть девушку, сидящую за рулём. Дворники метались из стороны в сторону, не справляясь с потоком воды, размазывая уличную грязь и свет фонарей в мутные, дрожащие полосы.

Кира ненавидела ночные смены. Она презирала этот город, который днём притворялся цивилизованным муравейником, а ночью скалил гнилые зубы подворотен. Но больше всего её душил запах в салоне – приторная, химическая сладость дешёвой «ёлочки», смешанная с перегаром и тяжёлым духом чужого пота.

– Слышь, куколка, музыку погромче сделай, – прохрипел голос с заднего сиденья.

Кира сжала руль так, что пальцы отозвались тупой болью. В зеркале заднего вида отразилось лоснящееся, красное лицо – типичный клиент «Эконома» с замашками олигарха, уверенный, что за свои копейки купил не только поездку, но и водителя.

– Радио сломано, – буркнула она, не отрывая взгляда от навигатора.

Синяя линия маршрута петляла сквозь пробки. До конца поездки оставалось шесть минут. Всего шесть минут – и она получит свои триста рублей, половину которых тут же сожрёт комиссия и аренда машины. Остаток уйдёт на то, чтобы просто не умереть с голоду.

– Да ладно, чё ты такая дерзкая? – пассажир подался вперёд, обдав её волной запаха лука и дешёвой водки. Его рука по-хозяйски легла на спинку её кресла, пальцы коснулись плеча, сминая ткань куртки. – Может, договоримся? Я доплачу. Посидим, расслабимся…

Терпение мгновенно лопнуло, будто перегорел предохранитель.

Кира резко ударила по тормозам, вдавливая педаль в пол.

Машина клюнула носом, шины взвизгнули на мокром асфальте. Пассажир, подчиняясь инерции, полетел вперёд, врезался лицом в подголовник и разразился грязной бранью.

– Выходи, – тихо сказала Кира.

– Чё? Ты берега попутала, овца? – взревел мужик, потирая ушибленный нос. – Я жалобу накатаю, тебя заблокируют к чертям!

– Выходи! – заорала она, разворачиваясь к нему всем корпусом.

Ее левая рука уже сжимала перцовый баллончик. Палец дрожал на кнопке распылителя.

– Поездка окончена!

Мужик посмотрел ей в глаза и осёкся. В них было столько бешенства, столько сконцентрированной ненависти к миру, копившейся два года, что он понял – эта психованная действительно брызнет. А может, и ножом ударит.

– Больная… – буркнул он и вывалился под дождь, хлопнув дверью так, что машина содрогнулась.

Кира осталась одна в тишине, нарушаемой только барабанной дробью дождя по крыше. На экране телефона высветилось уведомление: «Заказ отменён. Ваш рейтинг снижен».

Она уронила голову на руль и закричала – это был долгий, хриплый вой отчаяния. Ей двадцать четыре года. Она должна была стать дизайнером, сидеть в светлом офисе с макбуком, рисовать логотипы для модных брендов и пить латте. А вместо этого она развозит пьяных хамов, живёт в комнате с тараканами и выплачивает кредит за парня, который сбежал полгода назад, прихватив все её сбережения и оставив только долги.

«У меня нет будущего. Я просто бензин для этой машины. Я сгораю, чтобы кто-то другой мог ехать».

В боковое стекло деликатно постучали.

Кира вздрогнула, снова схватившись за баллончик. Неужели тот урод вернулся качать права? Она чуть опустила стекло, готовая к атаке.

Под дождём стоял человек под огромным чёрным зонтом. Лица было не разглядеть, только безупречный серый костюм, на который каким-то чудом не попадало ни капли грязной воды.

– Такси свободно? – голос незнакомца звучал спокойно, мягко, полностью лишённый той липкой сальности, к которой она привыкла.

– Я не работаю. Смена окончена, – отрезала Кира.

– Жаль. А я думал, вам нужны деньги. Много денег.

Кира насторожилась.

– Вы кто?

Человек чуть наклонил зонт. В свете уличного фонаря мелькнуло молодое, гладкое лицо, но глаза… Глаза казались невероятно старыми.

– Я тот, кто знает, как сильно вы хотите сжечь этот город, Кира.

Она похолодела. Она не называла своего имени. В приложении такси она значилась просто как «Водитель».

– Откуда вы…

– Я знаю про кредит. Про Антона, который вас кинул. Про то, что вы рисуете в блокноте, пока стоите в пробках. У вас талант, Кира, – он улыбнулся одними уголками губ. – Талант выживать.

Он протянул ей конверт через приоткрытое окно. Чёрный, плотный, абсолютно сухой, несмотря на ливень.

– Что это? Закладка? – Кира не спешила брать. – Я наркоту не вожу.

– Это приглашение. Игра. Победитель получает всё. Любое желание. Хотите вернуть деньги? Хотите найти Антона и переломать ему ноги? Хотите, чтобы весь мир узнал ваше имя?

– А если я проиграю? – Кира смотрела на чёрный прямоугольник как заворожённая.

– А что вам терять? – усмехнулся незнакомец. – Рейтинг в такси?

Это был удар под дых. Ей действительно нечего было терять. Она находилась на самом дне, и снизу никто не стучал. Её жизнь стоила меньше, чем этот подержанный «Солярис».

Кира выхватила конверт. Пальцы коснулись дорогой бумаги.

– Где и когда?

– Там всё написано. И помните, Кира: злость – это хорошее топливо. Но на нём далеко не уедешь, если нет цели.

Человек развернулся и растворился в темноте так же внезапно, как и появился, будто его стёрли ластиком. Только чёрный конверт на пассажирском сиденье доказывал, что она не сошла с ума.

Кира вскрыла печать. Внутри была карта и одна фраза, выведенная тиснёным золотом:

«Приходи такой, какая ты есть. Маски оставим другим».

Она завела мотор. Впервые за год она точно знала, куда едет.

Глава 4. Начало

Полковник Громов, начальник колонии, питал глубокое отвращение к неопределённости. За тридцать лет службы устав въелся в его подсознание настолько глубоко, что любой сбой в отлаженной системе вызывал у него глухое, ноющее раздражение. Однако то, что лежало сейчас перед ним на столе, было не просто сбоем – это казалось вопиющим нарушением всех мыслимых порядков.

Громов с нескрываемой брезгливостью оттолкнул папку. Тонкий лист бумаги, легко скользнув по лакированной поверхности, замер у самого края столешницы. На документе отсутствовали привычные министерские печати, синие штампы прокуратуры или ссылки на судебные решения. Лишь в углу чернела тиснёная эмблема – странный, геометрически неправильный лабиринт, от одного взгляда на который начинала болеть голова. Внизу стояла размашистая, властная подпись, не принадлежащая никому из тюремного начальства. Она принадлежала тем, кто это начальство назначает.

– Леонтьев! – рявкнул полковник, не поднимая тяжёлого взгляда от документа.

Леон стоял у двери в привычной позе: руки за спиной, плечи опущены, взгляд упёрт в носки казённых ботинок. Конвойный снял с него наручники всего минуту назад, но невидимая тяжесть металла, казалось, всё ещё сжимала запястья, напоминая о себе фантомной болью.

– Я здесь, гражданин начальник.

– Ты кто такой вообще? – Громов наконец поднял на заключённого налитые кровью глаза.

Он грузно поднялся из кресла и подошёл к Леону вплотную, обдав того густой смесью запахов дешёвого табака, крепкого кофе и застарелого пота.

– Я твоё дело дважды перечитывал. Учитель физики. Непреднамеренное убийство. Срок – восемь лет, отсидел три. Ни связей, ни денег. Жена бросила, квартиру банк забрал за долги. В зоне – тише воды, ниже травы. Так почему за тобой присылают такой ордер?

– Я не знаю, – честно ответил Леон. Голос его, отвыкший от долгих разговоров, звучал тихо и хрипло.

– «Временное этапирование для участия в следственном эксперименте особой важности», – с ядом в голосе процитировал Громов, тыча толстым пальцем в чёрную бумагу. – Без конвоя. Срок возвращения – открытый. Это что за бред? Ты куда собрался, физик? На курорт?

– Мне предложили… шанс.

Громов прищурился, вглядываясь в лицо осуждённого. В этих стенах он видел многое: животный страх, звериную злобу, тупое смирение, изворотливую хитрость. Но в глазах этого забитого интеллигента сейчас горело что-то такое, чего здесь быть не могло. Это была даже не надежда, а какая-то фанатичная, пугающая решимость. Так смотрит смертник, которому объявили, что казнь отменяется из-за поломки механизма.

– Слушай меня, Леонтьев. Я не знаю, кому ты продал душу и какие бумаги подписал, но по реестру ты всё ещё мой, – полковник понизил голос, переходя на зловещий шёпот. – В инструкции есть примечание: «В случае невозвращения объекта Л-37 в установленный срок, списать как убывшего по независящим от администрации причинам». Понимаешь, что это значит?

Леон медленно кивнул. Он прекрасно понимал. Билет был в один конец. Либо он выигрывает и переписывает реальность, в которой он заключённый, либо навсегда исчезает из всех списков, словно его никогда и не существовало.

– Понимаю.

– Вали отсюда, – Громов махнул рукой, мгновенно теряя к нему интерес. Ему стало не по себе от этого разговора. – На выходе тебе выдадут гражданское. Машина ждёт.