Пятая башня

Лосёнок ударяет себя ладонями по коленкам.

— Ну… я решил, что не достоин быть волетворцем, — он запинается. — Вернее… то, что я делал, уже не укладывается в их постулаты. Я бы хотел называть себя вражбитом. Как ты, господин Овод. Если… если мне будет позволено.

Овод всё больше хмурится, переминается с ноги на ногу.

— Зря, — бросает он. — Со знаком волетворца было бы сподручнее.

— Не страшно, я справлюсь!

— Ладно, дело твоё. Но мы хотели обсудить не это. Векша, похоже, решил нас всех перессорить. Тебе об этом что-то известно?

Лосёнок растерянно переводит взгляд с филина на Овода.

— Рассорить? Как это? Что, Хонза, он и про тебя что-то дурное сказать пытался?

— Возможно, — филин трёт бровь ребром ладони. — А мне ведь казалось, что мы с ним начали неплохо ладить. Что ж, не могу сказать, что я особенно расстроен, однако определённые выводы для себя сделал.

— Ну… — лосёнок медлит, подбирая слова, — Векша чудной, да… А что не так? Он ведь всегда таким был.

Овод оглядывается по сторонам, прислушиваясь. Вы следуете его примеру. Что же хочет делать Овод? Ищет, во чтобы поиграть?

Вы усердно над этим размышляете, пропуская сложную речь людей мимо ушей.

— Будь осторожнее, — продолжает говорить Овод. — Мы скоро доберёмся до сокровищницы. Векша вполне может держать себя в руках лишь потому, что сейчас ему это выгодно. Весельчак, да сядь ты наконец, не топай! Из-за тебя ничего не слышно!

Вы садитесь.

Оводу не весело, может, он снова начнёт кидать в вас камнями?

— Почему бы тогда не поговорить обо всём прямо? — жмёт плечами лосёнок. — С ним и Таней… Он же хотел уйти с вами в ваш мир. Зачем же ему… Нет, я не понимаю. К чему вы клоните?

Некоторое время Овод задумчиво постукивает по стволу согнутыми пальцами.

— Дело в том, — говорит он негромко, — что Хранилище Знаний, то есть… сокровищницу, куда мы идём, стережёт Хранитель. Мы ничего тебе не говорили, чтобы ты не сболтнул лишнего. Но теперь, думаем, время пришло. У Хранителя довольно строгая… система правосудия. Векше его не провести. И если Хранителю в нём что-нибудь не понравится… скажем так, он попытается от него избавиться.

— Что значит «избавиться»?! — переспрашивает лосёнок. — Выставит его за дверь? Или… покалечит? Тем более надо сказать всем это прямо сейчас! Пусть будет время всё обдумать и прийти к согласию!

Овод качает головой.

— Векша сделает вид, что согласен, а в итоге соврёт и поступит так, как ему выгодно. Нет, я ему не доверяю. Хонза, а ты? Ты ведь настаивал, чтобы он пошёл с нами.

— Я тоже ему не доверяю, — сурово признаётся филин. — Хотел бы сказать иначе, но лгать не стану. Векша слишком непредсказуем и, что гораздо хуже, слишком силён. Пока он на нашей стороне, однако никто не знает, что произойдёт, если он выйдет из-под контроля. У нас есть Весельчак, но я предпочёл бы оставить в запасе ещё один козырь. Так будет надёжнее.

Лосёнок вскакивает, точно готовый броситься в чащу.

— Надёжней? Да что вы такое говорите! Если вы и правда так его презираете, зачем же тогда позволили ему идти с вами? Он ведь спас Прокш… то есть Одного! Жизнью рисковал! И людям на реке помог. И нас всех в логове альвума! Пускай он частенько ведёт себя скверно, порой даже, как скотина, но Таню он любит. Как ни удивительно мне самому это признавать! Нет, скажу даже больше: не видь я собственными глазами, как он о ней заботится, решил бы, что у него заместо сердца — ком жёсткой дерюги. А если это не любовь… тогда я, наверное, вовсе не понимаю, что ею называть.

Овод делает шаг. Он злится. Вы ждёте, что Овод начнёт швырять камнями в лосёнка, как швырял когда-то в вас на берегу ручья. Но Овод этого не делает. Наверное, он изменился, став похожим на клён.

— Чушь собачья, — цыкает Овод. — То, что они там меж собой устроили, только последний дурень назовёт любовью.

— Ты так говоришь только потому, что она выбрала не тебя! Это не рассудок в тебе говорит, а ревность. Неужели из-за неё весь этот сыр-бор?

— Ревность? Думаешь, я из-за такой чепухи голову терять стану? Тогда тебя с нами ещё не было, Векша нас в бане спалить пытался. А Таню — вздёрнуть в петле. Ради денег. До этого и вовсе жил в логове бандитов, которые грабили людей и запирали их в клетках, так что не пойми, что он там ещё делал. Присмирел только тогда, когда услыхал про сокровищницу и узнал, что мы знаем туда путь.

Лосёнок удивлённо таращится на Овода.

— Ну, — наконец мямлит лосёнок, — тогда я ещё меньше понимаю, как вам вообще пришло в голову взять его с собой в дорогу. Кто же тогда виноват? Векша — потому что такой негодяй? Или вы — потому что всё это знаете и всё равно держите его рядом?

— Хонза! — Овод отступает. — Ты за него вступался, вот теперь и отвечай.

Филин задумчиво скребёт затылок.

— Я уже сказал, — тянет он. — Векша силён, и в дороге мы не раз извлекали из этого пользу. Но если его сила обернётся против нас…

— Но это же подло! — лосёнок сжимает кулаки. — Пользоваться им и всё равно не доверять! Ну а Таня? Что она обо всём этом думает? Ах… понимаю. Вам всё равно, что она думает. Вы её совсем не учитываете.

— Нет, — филин щурит глаза. — Как раз наоборот. Мне самому не нравится, к чему всё идёт. Но для меня важнее другое: чтобы мы с ней вернулись в наш мир. Теперь, когда цель так близка, я не позволю ничему этому помешать. Таня должна вернуться. Там ей будет безопаснее — не здесь, не в этом мире и уж тем более не рядом с Векшей. Пусть вернётся к родным, выйдет замуж за достойного человека и проживёт долгую, спокойную жизнь.

Филин откладывает палку, упирает локоть в колено и поднимает взгляд.

— И раз уж мы решили говорить начистоту, я не уверен, что тащить Векшу с собой по ту сторону — разумная затея. Преступности хватает в любом мире, а Векша не знает наших правил и вырос в совершенно других условиях. Ему будет трудно приспособиться.

Лосёнок блуждает взглядом по земле, точно он обронил подсказку. Вам хочется ему помочь, но вы не знаете, что нужно искать. И вы молчите.

— Нет! — горячится лосёнок. — Всё равно это подло — что-то решать за их спиной! Мы ведь вместе идём. Делим воду, еду, прикрываем друг друга. А выходит что?

Филин протягивает на раскрытой ладони деревяный стаканец.

— Ярмола. То что ты сделал из альвума…

— Так это было сделано затем, чтобы… использовать его против Векши? Как яд?

— Это его не убьёт, но усыпить или хотя бы замедлить его сможет. Держи при себе. Если будем действовать сообща, против всех нас ему не выстоять. И врасплох он нас не застанет. Понимаешь?

— Я сделаю, как вы решите. Вы в ратных делах опытней, вам, значит, виднее… но мне всё это всё равно не по душе. Векша пытался причинить вам зло, и у вас есть причины его остерегаться. Я это понимаю. Правда понимаю. Но всё же… надеюсь, вы ошибаетесь. А сейчас, если позволите, я пойду лягу спать. Не хочу больше… узнавать сегодня ничего нового. Спокойной ночи, Весельчак!

Вы провожаете лосёнка взглядом. Вы не понимаете, что происходит. Но вы помните, что когда взрослые люди спорят — быть беде.

Как хорошо, что взрослой Ирис больше никогда не стать. Как плохо, что Ирис больше не стать.

Овод подходит к вам и смотрит снизу вверх.

— Ну а ты что скажешь, Весельчак? — он выглядит измученным. — Я и правда настолько жалок, что… из-за собственной обиды могу совершить глупость?

Вы молчите. Нужно ответить Оводу, и вы заставляете себя обратить взгляд внутрь, на разлагающееся полотно памяти. Что из уцелевших клочков подойдёт? Что можно вынуть оттуда и вложить человеку в руки, чтобы он не грустил?

Руки той, чьё имя было Ирис, изуродованы. Больше не могут ловить светлячков. Пальцы не слушаются. Тело покрывается коростой. Камень врастает в плоть, погребая под собой боль и сковывая тело.

Жница склоняется над вами в ярком, жгучем свете, как над страждущей. По её лицу текут слёзы и падают на ваше, но вы больше не чувствуете их следа на коже.

— Нет, я хотела не этого, не этого... Ирис, моя бедная Ирис! Что же я наделала? Зачем нарушила клятву? Прости меня, дитя! Прости, если сможешь.

Следующее воспоминание. Отрок сидит на берегу подземной реки, прижимая к груди замотанные обрубки двух пальцев. Ткань, которой они обёрнуты, запятнана свежей кровью. От боли отрок морщится и вытирает с лица слёзы. Потом оборачивается и со злостью в глазах и голосе восклицает:

— Чего уставилось, страшилище? Оставь меня одного! Мне не больно. Просто я хочу побыть один. Только попробуй проболтаться Хвори, что я ревел! Ну? Проваливай!

Отрок начинает швырять в вас камнями.

— Не понимаешь по-хорошему? Проваливай, сказал! Тупорылое чучело!

Камни не причиняют вам боли, и вы остаётесь.

И вновь повторяете, склоняя к отроку голову:

— О-вод. Давай играть?

***

Коготь вонзился в кору. Провернулся под углом, вспарывая плотный слой и нежные сосуды с переливчатой влагой. Мерцающий сок, пронизывающий древесную плоть, собрался каплей на кончике когтя и скользнул по нему, оставляя светящийся след.

Векша поднёс руку к лицу, наблюдая, как добытый из-под коры древесный сок постепенно меркнет на когте. С ленивой отстранённостью он вновь приставил когти той же руки к коре и медленно погрузил их глубже, раздвигая плоть и вспарывая светящиеся прожилки. Свет сочился из ранок, выступал на поверхность, остывал и превращался в бесцветную, ничего не значащую влагу.

— Альв? — огрызнулся себе под нос Векша. — Чушь. Так я вам и поверил…

Он думал о той твари, которую вражбит звал Весельчаком. Она не могла быть альвом. Векша никогда прежде не встречал истинных альвов и не был уверен, что вообще хоть что-нибудь знает об их природе и происхождении, но тьма, что клубилась в недрах каменного панциря, альвом быть не могла.

Она была сродни тому, что Векша прежде видел лишь однажды. И только в одном. В Хозяине. Но как Рату Гра’Морна и эта тварь из Галлу-Дара могли быть между собой связаны?

Эти мысли, неотвязные и неподвластные, мучили Векшу, как мороз или зной. Не давали отвлечься.

Таня, свернувшаяся во сне клубком, тихо и беспомощно застонала, сжимая пальцы. Векша скосил на неё взгляд, отвёл когти от коры и положил руку на согнутое колено. Некоторое время он наблюдал за ней: как она морщила нос и сжимала пальцы, словно кошка, пытающаяся удержать под лапой юркий клубок ниток.

Между древесных узлов пробивался хрупкий побег с мягкой растрёпанной верхушкой. Векша подцепил стебелёк когтем и одним движением сорвал. Покрутил между пальцами, осторожно удерживая, чтобы длинные когти не смяли нежный побег. Потом наклонился и провёл пушистым кончиком по носу Тани. Она поморщилась и отвернулась, уткнувшись лицом в плечо. Усмехнувшись, Векша снова коснулся её щеки. Таня недовольно фыркнула, дёрнула носом и отмахнулась, стараясь избавиться от назойливого прикосновения.

Векша выждал, пока рука Тани снова бессильно ляжет на грудь, и коснулся метёлкой кончика её носа. Таня шмыгнула, съёжилась и, не разлепляя век, вслепую попыталась схватить стебелёк. Векша вовремя отдёрнул руку, сдерживая смешок. Принялся ждать. Но стоило щекотке исчезнуть, как Таня расслабилась, повернула голову набок, подставляя шею, и вновь безмятежно засопела.

Векша тоскливо посидел рядом, напрасно дожидаясь её пробуждения. Длинные изогнутые когти не позволяли обхватить её пальцы как следует, и они нависли над запястьем тёмными крючьями. Векша попробовал разжать ладонь Тани ребром большого пальца, потом просто накрыл своей рукой, прижав её пальцы к собственной ладони так, чтобы когти ушли в стороны и не коснулись кожи.

…но Таня не проснулась; пугливо вздрогнула, точно его прикосновение отразилось на той стороне сна гадючьим укусом.

— Ну, будет.

Векша коснулся её лица тыльной стороной согнутых пальцев. Провёл костяшками вдоль линии челюсти, а затем осторожно скользнул по скуле ребром ладони, обходя маленький след, который сам же и оставил по неосторожности.

— Просыпайся.

Ресницы её дрогнули. Таня с усилием взглянула на него сквозь пелену сна. Жалобно моргнула, и веки её вновь начали смыкаться.

— Ну и видок у тебя… — заявил Векша, не тая весёлости.

Он наклонился, поцеловал её в бровь, потом в висок. Таня попробовала отвернуться, пробормотала что-то невнятное на родном языке и вцепилась в его рукав. Растроганный тем, как бессознательно она искала его близости, Векша смелее припал губами к её шее, бережно обходя заживающую отметину от альвума.

Векша ожидал, что Таня отзовётся на ласку, наконец подастся ему на встречу. Но она отстранилась, точно он был жаркой стенкой печи, а ей стало невыносимо горячо.

— Сколько… — Таня накрыла глаза сгибом локтя. — Сколько я проспала?

Когда она попыталась отодвинуться, Векша подался следом. Выставил колено между её ног и склонился над ней, опершись ладонью рядом, чтобы длинные когти не коснулись её тела. Таня заупрямилась. Локоть упёрся ему в грудь.

— Не надо.

— Я просто хотел…

— Снова оторвать мне челюсть? — она ущипнула его за щёку: достаточно ощутимо, чтобы этим жестом выразить затаённую обиду. — Давай потом, как я высплюсь.

Злость, начавшая было закипать в её голосе, захлебнулась на полпути, так и не вылившись наружу.

Векша отстранился. Ещё мгновение назад он свято верил, что между ними всё наладилось. Но стоило Тане заговорить, как его полоснуло дурное предчувствие.

— Есть что попить? — продолжила она, не вставая. — Умру, как хочу пить… Надо было сразу вернуться.

Векша раздосадованно провёл костяшками по подбородку. И верно, угораздило же их!

Но стоило Тане тогда бросить одежду в траву и взглянуть на него большущими тёмно-медовыми глазами — печальными, как у святых на древних досках, — и он потерял голову. Правда, после она разревелась вовсю. Заговорила про любовь и ещё всякое такое, что любому разумному человеку показалось бы больным лепетом. Хуже всего было то, что в этот лепет она и вправду верила. Векша слышал это по стуку её сердца и чуял по запаху тела.

Вот это его и напугало. Векша прекрасно понимал любовь, когда за неё чем-нибудь платили. Деньгами, защитой, куском мяса, тёплым углом — мало ли чем. Можно было любить женщину как свою, заботиться о ней, кормить, спать с ней, даже, как выяснилось, с удовольствием разговаривать. Всё это было понятно: ты давал ей что-то, она давала что-то тебе.

Но в том, что Таня изливала через слова и слёзы, было для Векши что-то непонятное и неправильное. Он не знал, что с таким делать, за что оно даётся и чего потребует взамен. И чем дольше слушал её, тем сильнее ему становилось не по себе — словно из травы перед ним вдруг выполз живой шангар и дыхнул огнём прямо в морду. Проклятье! Ещё немного, и он бы, как последний трус, завопил о помощи да кинулся прочь, размахивая руками над головой.

Не будь Таня в ту минуту нагой, он, может, и не сдюжил. Рванул бы куда глаза глядят и забился в какую-нибудь расщелину поглубже. Но нагота её каким-то образом его удержала. Вместо того чтобы сбежать одному, Векша поволок Таню в глушь, чтобы им никто не помешал. И не подумал ни об укрытии, ни о воде, ни об оружии. Олух пустоголовый, одним словом.

Дальше и вовсе одна глупость. Ладно она, баба, ей простительно, а он-то, дурак, о чём думал? Брал её, пока жар не сменился усталостью. Потом лежали рядом, болтали без умолку, смеялись над какой-то чепухой, словно дети малые. И так по кругу, пока Таня наконец не обессилела и не уснула, прижавшись к нему. Векша и шевельнуться не посмел — лежал и слушал её дыхание, думая, что, пожалуй, не так уж ненавистен ему был Галлу-Дар, и весь этот новый, переполненный светом мир.

Если так поглядеть, Таня не противилась, отнюдь. Да только кто ж поручится, что он, дурак, не перестарался? Странно ведь: он не сдерживался, а она — ни разу не попросила остановиться. Ни разу. А ведь он её и так, и этак ставил, не жалеючи. Не каждая баба на такое согласится.

Векша нетерпеливо повёл челюстью. Проклятье, дело было нечисто. Ох, нечисто!

— Я если погорячился… кхм, — начал Векша, но слова цеплялись за горло, точно каждый приходилось вытаскивать оттуда пальцами. — То в следующий раз будь сверху. Если тебе так спокойнее будет.

— Чего? — Таня потёрла кулаками глаза. — Ты про что?..

Дорога и пережитое напряжение заострили её лицо, но после слёз оно стало мягче. При виде её опухших век и залёгших под глазами теней Векшу и вовсе охватывала болезненная нежность, толкающая его целовать ей запястья.

Векша порывисто подался вперёд и накрыл её собой. Не дав опомниться или оказать сопротивление, подхватил под мышки и одним рывком перевернулся на спину. Теперь он лежал снизу, она — распластавшись поверх него. Векша разжал руки, позволяя ей выпрямиться и сесть.

Таня так и осталась лежать. Приподняла голову и уставилась на него недовольным, заспанным взглядом.

— Что? — насупился Векша, оскорблённый её полным безучастием. — Ты же сама твердила, что веры Истока не принимала?

Для пущей убедительности он несколько раз подался бёдрами вперёд.

— При чём тут вообще вера Истока? Слушай, я… — Таня, решив оставить борьбу за главенство, уткнулась лбом ему в плечо. — Я совсем не выспалась. Светящаяся трава в заднице и жуки, цапающие за ляжки — это, конечно, всё офигенно мило. Но моя голова раскалывается после той истерики. Понимаешь, о чём я говорю? Нет? Боже… да откуда в тебе столько энергии?

Таня переходила с одного языка на другой, но Векша не поправлял её — смысл был ему и без того ясен.

Векша уныло вздохнул, смиряясь с тем, что большего от неё всё равно не добиться.

— Проклятье, как можно грешить с той, что и в грехах-то толком не разбирается? Всё веселье козе под хвост! По правильному мужик должен быть сверху. А если баба наверху — то блуд, срам и прямая погибель души.

— Не знала, что у вас тут настолько строгие правила…

— Ну ты ещё скажи, что… м-м.

Векша запнулся, вспомнив, что Таня была в церкви всего один раз, от силы два, да и там только испуганно озиралась по сторонам, точно волчонок, которого зачем-то принесли в избу. Глядеть на это было занятно, очень даже занятно.

Оставалось радоваться, что вера Истока не замутила её нрава, — оттого он и мог наслаждаться ею в полную меру, без укора совести.

— Очень рада слышать, как сильно ты печёшься о моём «благочестии», — Таня сладко зевнула и положила голову ему на плечо, готовая в любой момент променять его на сон. — Хотя, что ещё можно ожидать от человека, который в качестве профилактической меры угрожает удушением?

— Ну а я что поделаю, раз ты себя так ведёшь?

Не давая Тане уснуть, Векша держал её кисть на раскрытой ладони и молча разглядывал.

Рука у Тани была маленькая и узкая, с тонкими пальцами и мягкими подушечками. На костяшках кожа огрубела от холодной воды и ветра, кое-где пересохла и растрескалась, но ладонь всё равно оставалась нежной и тёплой.

Векша разглядывал её с тихим изумлением, точно впервые задумавшись о том, какой маленькой и хрупкой может быть женская рука рядом с мужской. Особенно если мужская увенчана длинными кривыми когтями.

— Как удобно… — обронила Таня, не открывая глаз, будто из вредности не желая на него смотреть.

— Удобно что?

— Что бы ты ни сделал, у тебя всегда виноват кто-нибудь другой.

— Слушалась бы меня — глядишь, и я бы с тобой по-хорошему. Но нет, ты вечно упрямишься и всё будто назло делаешь.

Таня поморщилась, точно от боли.

— Опять ты за своё… — простонала она. — И почему ты не можешь всегда оставаться пусечкой, без всей этой токсичности? Зачем обязательно доставать главный калибр и водружать его на стол?

Векша не понял и половины сказанного, однако слово «пусечка» подозрительно смахивало на скверное оскорбление.

Таня высвободила руку и попыталась приподняться, всё ещё оставаясь на нём.

— Нет, — уныло заключила она. — Всё-таки с той старой шевелюрой ты был симпатичнее. Твоя ухмылка не так бесила. Можно было спрятать её за волосами. А теперь только так…

Таня закрыла лицо ладонями, всем видом показывая, что больше не желает на него смотреть. Векша со значением коснулся кончиком когтя её запястья и осторожно провёл по коже, чуть царапнув. Таня отдёрнула руку и недовольно уставилась на него.

Стоило ей снова попытаться спрятать лицо, как коготь вновь многозначительно лёг на запястье. Таня обречённо вздохнула и опустила руки, признавая поражение.

— Я, конечно, всё понимаю: у тебя стресс длиною в жизнь, тяжёлое детство, всё такое… Но меня уже начинает напрягать твой «подтекающий чердак». Как это по-ирийски сказать?.. Хм. Ладно, зайдём с другой стороны. Как часто ты убиваешь женщин, с которыми спишь?

Векша нахмурился. Вопрос ему не понравился. Он всколыхнул прошлое, которое невозможно было вырезать из себя, как ни вгрызайся в собственную плоть с голодным остервенением. Кровь альвов исцеляла всё. Даже прошлое, которое раз за разом прорастало вновь.

Пытаясь скрыть волнение, Векша с деланным спокойствием принялся рассуждать вслух:

— Со всякими по-разному бывало, но ни одна да ни одна не допекала так, как ты. Хм. Выходит, ты на моей памяти первая настолько вредная и капризная, что хоть пророка отворачивай.

Векша сел, и они оказались нос к носу.

— Какая лестная характеристика… — с недовольством, не требующим перевода, проворчала Таня.

Ни единого слова Векша не разобрал, да и не хотел разбирать. Ликование в груди выгорело, оставив после себя сухой пепел. Из-под него одна за другой пробивались искры тревоги: жгучие, но лишённые тепла.

В попытке спасти то, что ещё можно было спасти, Векша сделал последний ход. Коснулся губами её виска, спустился к щеке. Но Таня качнула головой, отвергая попытку.

— И что я, по-твоему, «делаю назло»? — заартачилась она, смахивая остатки сонливости. — Прошу совета, потому что я вообще не врубаюсь, как тут выжить? Или останавливаю тебя, когда ты срываешься на ровном месте? Спорим, ты просто злишься, потому что не умеешь нормально просить кого-то о помощи.

— Помощи? Ха! — мышцу на шее Векши свело судорогой, голову повело в сторону, будто от затрещины. — Помощь, говорит. Да я таких слов с детства не знаю. Да и какая помощь? У меня всё схвачено. Это ты не пойми что в рот тянешь. Да и потребуйся мне помощь, у кого же её просить? У этих хлюпиков?.. Ты, видать, запамятовала: я один сильнее их всех вместе взятых.

Векша расправил пальцы, со значением выставляя перед ней кривые когти. Но Таня и глазом не моргнула. Неудивительно. Она больше не боялась его когтей, потому что поняла достаточно. Стоило ей захотеть, и он сам бы склонил свою голову к ней на колени, как на плаху. Вся его напускная суровость была для неё жалкой проказой, и, можно подумать, вместо разочарования Таня находила в ней дурное удовольствие.

— Я не говорила, что ты слабее. Просто, толку от твоей силы, если ты сожрёшь что-нибудь ядовитое? Или альволовка тебя утащит? Чёрт! Мы вроде на одном языке говорим, а друг друга всё равно не понимаем… Ай! Хватит, перестань.

Векша подался вперёд и впился зубами в мягкий изгиб между её плечом и шеей, пытаясь захоронить в их близости слова, что так и не родились вслух. И, которым, было не суждено родиться никогда.

Она не понимала, не понимала. Им двоим помощи ждать было неоткуда. Всё держалось на нём одном — как, впрочем, держалось всегда. И что проку в её стараниях набраться чужих знаний, если ни крупица из них не защитит их от главной угрозы? Всё это — мышиная возня в сравнении с тем, что должно случиться!

Если сокровищница не даст ему свободы — он вернётся к Хозяину, это решено. Гра'Морна — не просто угроза, он есть буря, от которой не было убежища ни на поверхности, ни под землёй. И тогда единственной нитью, что удержит Таню над пропастью, станет её безраздельное, безмолвное подчинение.

Векша знал, что Тане будет достаточно воспротивиться один-единственный раз — и тогда он её потеряет. Так же, как потерял всех тех рабынь, которых было приказано у него отобрать. Некоторые из них охотно приходили к нему в постель, некоторые могли бы со временем полюбить его. Но их уводили, и Векша никогда больше не слышал о них.

Всякий раз Векша твердил себе одно и то же: если он не станет мучить очередную девушку без нужды, она по крайней мере доживёт до следующего дня. А если судьба пошлёт ей дитя, всё может измениться. У девушки будут пища, кров и защита. Быть может, её даже оставят при нём и позволят ему самому о ней заботиться.

Откажись Векша исполнить волю Хозяина — девушку просто отдали бы другому. Или приказали бы убить. Или обрекли на такую участь, рядом с которой смерть показалась бы милосердием.

Нет. Он ведь не был чудовищем. Просто спасал тех рабынь от худшей доли. Теперь так же было и с Таней.

Поэтому и сейчас он должен быть тем, кто сжимает нож. Не тем, кто кладёт голову на плаху.

Пусть Таня поймёт истину без признания: услышит правду за притворством его голоса и увидит в улыбке, готовой распасться. Через тяжесть его рук; по тому, как он хоронит взгляд в изгибе её плеч. Потому что даже её безжизненный, пустой взгляд для него предпочтительнее, чем отвращение, способное вытравить из её облика всё, что его в ней пленяло.