Пятая башня

— Терпеть не могу повторять, — ледяным тоном продолжает он. — Поэтому уясни раз и навсегда. Если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Если запрещаю — не делаешь. Без самодеятельности. Вопросы задаёшь потом, когда я разрешу. Ты меня услышала?

В голове у меня бушует торнадо. Что, если мои опасения вовсе не беспочвенны, и Векша использовал знаки подчинения без моего ведома? Что, если я хочу его не потому, что сама сделала этот выбор, а потому, что он заставил меня хотеть? Как я могу спросить его об этом? Ответит ли он честно? Если и ответит... выдержу ли я правду?

Хуже всего, что его поведение только подтверждает мои опасения.

— Услышала, — сама дивлюсь тому, как сдержанно звучит мой голос. — Но, как бы… разве это не глупо? Что, если то, что ты требуешь, окажется во вред мне или нам обоим? Я не могу отключить голову и совесть только потому, что ты так решил.

Векша нагло перехватывает меня за подбородок. Одной рукой с силой сжимает мне щёки, пальцы до боли вдавливаются в мякоть у самых уголков рта, не давая челюстям сомкнуться.

— Я проявлял к тебе терпение, какого не дарил ни одной женщине. Был мягок. Что тобой движет — бабья дурь или что-то другое, — мне надоело гадать. Но если ты продолжишь мне перечить, мне проще будет задушить тебя голыми руками, чем снова пытаться спасти от последствий.

Пытаюсь вырваться, хлопаю его по руке, срываю пальцы. Тщетно. Всё равно что пытаться сдвинуть голыми руками железный прут. Как же унизительно и больно. Но это, как ни странно, сейчас не главная трагедия.

Мне уже случалось видеть Векшу таким. На дереве, когда я перебрала с буерашником. Да вот только я была слишком пьяна и не придала его словам должного значения. С тех пор подобных эксцессов больше не происходило. Единственной его реакцией была помешанная обида, когда я не согласилась тайком утащить припасы и сбежать. Ни следа агрессии или намёка на то, что он был готов меня задушить. Векша просто дулся, как ребенок, которому не дали конфету. Тогда ему даже в голову не приходило свернуть мне шею. А сейчас…

Сейчас, извольте радоваться. И самое обидное — я ведь даже понятия не имею, чем это заслужила. Хотя, какая разница? Такое поведение не имеет оправданий.

— Не вынуждай… — его пальцы сильнее сдавливают мои щёки, заставляя запрокинуть голову. — Не заставляй меня делать тебе больно.

Из недр сознания выползает страх, неумолимо затапливая последние уцелевшие обрывки мыслей. Я знала, что Векша способен на жестокость, и что его биография полна неприглядных страниц. Но когда он был рядом, эта правда как будто отступала. Было ли это объективным восприятием или просто желанием закрыть глаза на очевидное?

Нить, удерживающая мой рассудок, перетирается.

Везде угроза. Усталость въелась в кости — я и забыла, что значит не ждать гибели. Потеряла не только дом, но и ориентиры внутри себя. И сейчас исчезает последняя опора. Последняя, мать её. Меня швыряет о камни, перемалывает с обвалом, хороня заживо.

— Да… — выдавливаю тихо, — наверное, этим всё и должно было закончиться.

Больше не пытаюсь сбросить его хватку, не вырываюсь и не ищу выхода. Мне вдруг становится всё равно. Лишь поднимаю руку и робко касаюсь его виска. Словно проверяю, настоящий ли он. Тот ли это мужчина, к которому я прижималась во сне? Тот ли, чьё тепло принимала за защиту? Пальцы мои скользят по остриженным волосам с бессмысленной нежностью, точно при расставании.

Как глупо было думать, что я смогу по-настоящему назвать его своим. Тот, кто несёт боль и угрозу, никогда не становится чьим-то по-настоящему. Он ведь как стихия, которую невозможно удержать или присвоить. От такой силы остаётся только уворачиваться, учиться пережидать и запоминать, как выживать рядом с ней. Он — как солнце: чуть тепла — и ты счастлив, чуть больше — и ты в огне. Или как дождь? Да, дождь питает поля, но потоп лишает всего, оставляя без крова.

Ясно. Его избыток для меня смертелен.

Нервно усмехаюсь.

— А ведь ты даже деревяшки для меня не вырезал. Ни одной. Забавно, наверное. Мне обидней за эти деревяшки, чем за то, что мне сейчас… больно.

Сквозь слёзы лицо Векши расплывается тёмным пятном. Не могу разглядеть, изменилось ли его выражение. Могу только чувствовать, как ладонь его смещается, как большой палец проходит по мокрой щеке, стирая слезу. Движение выходит неуклюжим. Словно Векша сам не понимает, что ему делать дальше.

— Ну и? — нарочито строго вопрошаю. — Давай. Делай больно. Я потерплю. Только поско…

Его губы накрывают мои. Поцелуй выходит напористым и нелепо злым. Но злость тает во рту, смешиваясь с его вкусом, до боли знакомым, от которого почему-то внутри разливается покой. Свободной рукой Векша стягивает ткань с моего плеча. Рубаха с неприятным треском натягивается и сползает, открывая кожу. Векша прижимается губами к моему плечу, прикусывает.

Следом — ещё один поцелуй. На этот раз влажный и долгий. Жёсткость в нём всё ещё ощущается, но она уже не служит стержнем; крошится, как корка, обнажая упрямую нежность, которую он никак не может задушить.

Не вижу его лица. Векша утыкается лбом мне в плечо. Его внезапная бережность терзает сильнее, чем любая грубость. Выносить эту муку дальше просто не остаётся сил. Прижимаюсь к нему плотнее, вплетаюсь в его объятья, умоляя без слов. Ткань между нами крадёт его прикосновения, и я не чувствую его по-настоящему.

Припадаю губами к его виску и шепчу:

— Ну же…

Голос рвётся, как пересохшая, натянутая до предела струна. И как я же мечтаю, чтобы он смог разобрать в этом срыве всё: и горечь, и просьбу, и робкую нежность, и признание, которое я не решаюсь произнести громче. Разве нужно вырывать то, что я и так держала на раскрытой ладони?

Его руки скользят по ткани, стягивая её вверх, собирая у горла. Векша безжалостно кусает меня за грудь. Боль вспыхивает под кожей яркой точкой. Прогибаюсь, жадно глотая воздух.

— Раздевайся, — требует он, сжимая меня за бёдра.

Подчиняюсь, опускаясь на колени. Трава врезается в ладони, царапает колени. Стоит тёплой слюне упасть мне между ног, как я вздрагиваю, пытаясь отстраниться. Но его пальцы касаются меня, и я замираю вновь. Давлю стон, опуская голову, пряча лицо в волосах. Лопатки сводит напряжением.

— Хватит, я больше не могу… — сбито шепчу, дрожа от нетерпения, — начинай, ну?

Векша останавливается. Трава режет ладони, пока я сжимаю её в кулаках: пусть лучше сгорю от унижения, лишь бы он продолжил. Такое ожидание разъедает сильнее самого грязного слова.

— Тогда проси.

— Издеваешься?..

— Проси как следует. Или я оставлю тебя вот так и уйду.

— Ты не… даже не вздумай, сволочь!

Векша отстраняется.

— Ну, ты свой выбор сделала.

Пытаюсь зарядить ему ногой как следует, но он ловко ловит меня за щиколотку и принимается дразнить пальцами по голой пятке. Быстро отпускает, встаёт и отворачивается. Отворачивается всерьёз, будто ничего и не случилось. Поверить не могу!

— Нет, стой… да стой же!

Стыд жжёт лицо. Прячу его за волосами, но от этого только хуже — теперь я не вижу его, а он, уверена, видит всё.

— Хорошо, ладно… — непослушные пальцы цепляются за траву, вырывают стебли, будто это может хоть немного вернуть контроль. — Я сделаю… Только не уходи.

Слишком слабо. Ему этого явно недостаточно.

— Пожалуйста…

Всё ещё мало. Я понимаю это по его молчанию. И мне приходится разжигать себя дальше, подбрасывая в огонь стыд за собственные слова, которые рождаются с колен, из-под спутанных волос. Разжигать злостью от осознания, что он вынуждает меня унижаться — и что какая-то часть меня находит в этом мучительное удовольствие.

Слова срываются с губ беспорядочным, захлёбывающимся потоком. Прошу прощения за своё бессилие и то, что не сумела вытащить его из ловушки на болоте. Признаюсь в чувствах, давно проросших в груди и опутавших каждое ребро. Сбиваясь и задыхаясь, говорю ему о своём страхе. О том, что, если в сокровищнице не окажется способа уйти в другой мир, он просто покинет меня, и это будет чертовски больно. Больней, чем если он уйдёт сейчас.

И уж если говорить откровенно, вокруг миллионы способов, которыми я могу умереть. И если мне суждено погибнуть от его рук, то, наверное, это далеко не самый ужасный вариант — возможно, мне стоит выбрать именно его. Ведь он, скорее всего, не станет меня мучить и сделает всё быстро, не причиняя лишних страданий.