Пятая башня

Илья нервно подыскивал рациональное объяснение происходящему. Может, он надышался какой-то дряни? Или это был подлый глюк от недосыпа?..

— Я подписал… договор о неразглашении, — Илья слышал свой голос будто издалека.

— Ой, Алексеев, да хорош! Кого вообще ебут эти бумажки? Подпись — это подпись, а надёжнее всего, когда трепаться больше некому.

Илья метнулся в коридор. Существо, не раздумывая, бросилось следом, прямо через стол, с грохотом сметая посуду и бутылки. Возле двери Илья крутанулся на пятках, вскидывая баллончик. Большой палец вдавил клапан. Вперёд ударила едкая перцовая струя.

Но существо оказалось быстрее. Одно стремительное движение, и разделявшее их пространство замкнулось. Лезвие полоснуло воздух. Илья был уверен, что успеет уйти в сторону, однако плечо ударилось о стену. Струя аэрозоля чиркнула мимо цели, оставляя на стене рыжеватый маслянистый след

Боль впилась в шею. Илья осел на колени, обеими руками схватившись за горло. Кровь горячим потоком хлынула между пальцев.

Существо грязно выругалось, заслоняя нос сгибом локтя.

— Перцовкой?! Да я тебя сейчас рожей по всей лестнице размажу, пидор!

Илья пополз, не чувствуя боли — только тошнотворный адреналин и удушливую вонь распылённого аэрозоля, разъедавшую глаза. Мысли отключились; тело двигалось само, цепляясь за линолеум, таща его к свету. Дверь оставалась открыта.

Илья перекатился через порог и грохнулся на площадку. Предметы теряли очертания, потолок кренился, в глазах плясали чёрные точки. Илья дополз до стены, прижался к ней спиной, зажимая рану слабеющими пальцами.

Из квартиры, кашляя и отфыркиваясь, выступила черноглазая тварь. Она передвигалась на двух ногах; длинные руки с когтями волочились по полу, делая фигуру неестественной и вытянутой.

Илья зажмурился, давясь густым запахом крови. Была задета артерия. Значит, он сейчас умрёт. Таня расстроится. Он снова пропустит их встречу. Снова из-за работы… поломает Тане все планы. Он обещал помочь ей с переездом. Надо было съезжаться раньше, зачем же тянули? Как глупо всё сложилось. Кто же знал?

Где же Настя? Может, ещё не поздно, и у него есть шанс выжить? Но даже если Настя успеет — что она сможет сделать?

Илья попытался закричать, но смех твари заглушил его слабеющий голос. Тварь приблизилась и безжалостно ударила его увесистым ботинком в плечо.

Илью опрокинуло на пол. Затылок стукнулся о стену.

Тварь склонилась, заглядывая ему в глаза.

— Ну чё, Алексеев? Хочешь, я тебе напоследок ещё одну поганую фишку расскажу?

Илья скосил взгляд на выскользнувший из пальцев телефон. Экран вспыхнул. На заставке высветилась общая с Таней фотография, перечёркнутая уведомлением. Сообщение от матери.

Илья вспомнил, как она, заметив на кухне заставку на его телефоне, попыталась расспросить о Тане. Но тогда мысли Ильи были заняты совсем другим: он злился и любой ценой пытался докопаться до правды. До той самой правды, которую мать, кажется, и сама толком не знала. А отец — нет, человек, лишь числящийся по документам отцом, на деле же куратор трансферанта Р-17, — скрывал от них до последнего.

Сейчас Илья хотел только одного — отмотать время назад. Вернуться на кухню, сесть с матерью за стол и сделать вид, будто никакой правды, как и тех злосчастных, выдуманных созвездий, не существовало вовсе.

— В каком мире ни окажись, вы, чушпаны, везде одинаковые. Кто-то орёт: «Спасите!» — а вы первым делом двери на все засовы. Прикинь, а? Ну не тупорылые? Чё с вас взять, человеки… Вас по одному щёлкать — милое дело!

***

Над алтарём не было знакомого распятия. Не было ни витражей с апостолами, ни изображений Христа в Гефсиманском саду, Голгофы или Тайной вечери — ничего из того, что Кристина привыкла видеть в знакомых кирхах.

Вместо привычного убранства вдоль стен полукругом висели медные таблички: от самого входа до алтарного камня. Их было так много, что они казались звеньями одной гигантской цепи, охватившей весь храм.

— Ну? Чего застыла? Иди сюда, зайчонок. Будь пошустрей.

Положив ладонь на изгиб талии, госпожа Хворь обернулась к Кристине. От голоса наставницы, многократно усиленного эхом, у Кристины по спине побежали мурашки. Кристина поспешно укуталась в новую личину — личину сироты Таволги, ученицы вражбитки, которой суждено было помочь ей выжить в этом мире.

Нет, она больше не Кристина, напомнила себе Таволга. Больше нет. Пора было это усвоить.

«Господь — Пастырь мой», — неожиданно вспомнилось ей.

Таволга робко последовала за Хворью. Госпожа вражбитка ей не нравилась: ни её громкий голос, ни странные повадки, ни пустые, вороньи глаза. Так, наверное, смотрела старая ragana из сказки, что являлась по ночам с огромным топором.

Овод вражбитку не боялся. Ученик Хвори был старше Таволги на три года и выглядел вполне взрослым. Долгое время Таволга его сторонилась, считая грубым и неряшливым. Его изуродованная рука с обрубленными пальцами и вовсе приводила её в содрогание.

Всё изменилось, когда Таволга серьёзно отравилась. Несколько дней её мучила рвота, кружилась голова, приходилось то и дело прятаться в кустах. Всё это время Овод вёл себя с Таволгой заботливо и серьёзно, без капли глумления или мальчишечьей бестактности.

С тех пор Таволга всячески старалась с ним подружиться. Несколько раз они даже оставались вдвоём, отправляясь к реке за рыбой или раками. Однажды случилось, что допоздна они играли в придуманную Оводом забаву — складывали из звёзд собственные созвездия. Таволга сочинила всего два или три, да и те вышли корявыми, но ей всё равно нравилось смотреть, как Овод улыбался, водя пальцем по небу.

— Ай-ай-ай, — с укором протянула Хворь, зыркнув на приблизившуюся ученицу сверху вниз. — Тебе определенно не мешало бы есть побольше. Сил совсем нет, чтобы двигаться. Эй, сегодня доешь все до крошки, иначе пеняй на себя!

В лютеранской кирхе, куда Кристину иногда водила vecmāmiņa, рядами стояли длинные деревянные скамьи. На них лежали одинаковые песенники с потёртыми обложками. Впереди возвышалась пасторская кафедра, над алтарём висел простой крест. По праздникам под сводами гремел орган, и с первыми звуками гимна прихожане поднимались со своих мест.

В церкви Истока никто не пел. Не было ни скамей, ни песенников, ни кафедры. Алтарный камень был вкопан прямо в землю и возвышался над полом всего на несколько ладоней. Его края охватывали широкие железные полосы, скреплённые тяжёлыми заклёпками. Посреди камня зияла неровная расщелина. В её глубине бился огонь.

Хворь скрестила руки и равнодушно принялась разглядывать алтарные изображения из морёного дерева, скреплённые медными оковами. В колеблющемся пламени изображения оживали: складки их одежд струились, руки возносились, а пустые глазницы неотступно следовали за прихожанами.

— Что думаешь? — спросила неожиданно Хворь.

Таволга помедлила, подбирая слова.

— Мне здесь не нравится, — наконец призналась она. — Всё такое… как будто ненастоящее. Не знаю, как сказать.

Хворь удивлённо вскинула брови и покосилась на Таволгу так, словно храм был возведён на её собственные деньги, а фигуры — вырезаны её руками.

— Погляжу, ты нахваталась дурного настроения от Овода! Вот поэтому, говорят, мальчиков и девочек следует разделять, как только им исполнится семь лет…

Таволга зарделась, но не стала объяснять, что детей, вероятно, разделяли совсем по другой причине. В такие минуты Таволга никогда не понимала, говорит ли госпожа Хворь всерьёз или просто издевается над ней самым подлым образом.

— Что тебе известно о вере Истока, зайчонок?

— Не так много, — Таволга сцепила пальцы и тихо продолжила. — Овод сказал, что на небе есть большое пламя. Его искры — души людей. И есть ещё Жница. Она помогает искрам не угаснуть раньше срока. Говорят, Жница слышит молитвы. И её можно… можно встретить в церкви в обличье черноволосой женщины.

Наставница лениво кивнула.

— Да, так и есть, — она указала на изображения. — ну а этот мужчина. Пророк Ила. Что скажешь о нём?

В центре возвышалась безликая фигура широкоплечего человека в длинном одеянии. В одной руке он держал посох.

Таволга на мгновение задумалась.

— Он… он написал законы Истока, которые ему поведала Жница. Пророк записал их, чтобы люди могли, м-м… как это сказать по-ирийски? Следовать за ними после того, как он умрёт. Ила его назвали потому что он пошёл в северные болота и там… исчез. И больше никто его никогда не видел.

— Ну а эти трое?

По обе стороны от пророка и немного позади него стояли три женские фигуры.

Одеяние одной расходилось у ног острыми лучами, над головой сиял медный круг. В руках она держала чашу, из которой вырывались тонкие языки пламени.

«Утренняя заря», — подумала Таволга. — «Совсем как в книге сказок, что я читала в детстве».

Вторая женщина напоминала первую, но её волосы отливали более густым багрянцем. По одеянию тянулись вырезанные птицы.

«Вечерняя заря».

Третья женщина стояла в стороне, позади остальных. Медные пластины на её одежде почернели, словно их долгие годы держали над огнём. Волосы спускались до самого пола и сливались с вырезанными вокруг тенями.

«Ночь», — назвала её про себя Таволга. — «Ночь, принявшая человеческий облик».

— Это три свидетельницы Ила, мученицы, да? — предположила Таволга, кусая от волнения губы. — Я почти ничего не знаю про них. Их было три, и… их мучили?

Хворь молчала, и Таволга, перекатываясь с пятки на носок, успела погрузиться в собственные размышления. Внезапно ей сделалось необъяснимо тревожно. Она привыкла считать кирху безопасным местом. Пусть в ней запрещалось громко разговаривать, смеяться и бегать между скамьями. Зато там присутствовал Бог, а значит, взрослые старались вести себя хорошо.

Но это была не та церковь, которую Таволга знала. Возможно, здешние боги требовали от людей совсем другого.

— Они не были сёстрами, — нахмурилась Хворь.

Таволга удивлённо посмотрела на наставницу.

— Я не понимаю.

— У них не было ни общей колыбели, ни отчего дома, ни перекрестка судеб. Их ничего не связывало — кроме веры Истока.

Хворь кивнула на «Ночь».

— Первую звали Мула, хотя её имени ты не найдёшь ни в одном писании. Как, впрочем, и имён двух остальных. Но это правда. И выглядела она совсем не так, как это изваяние. Жизнь обошлась с ней тяжело, и после родов и выкидышей её тело было далеко от того совершенства, которым его наделили резчики. Она была бродячей блудницей — причём из тех, кому законом запрещалось появляться на улицах при свете дня, дабы не смущать добропорядочных матрон. Её ценили не дороже четверти веска. Довольно обидная цена, скажу я тебе.

Пока Таволга стояла в растерянности, не понимая, то ли она неверно истолковала услышанное, то ли просто не знала некоторых слов, Хворь указала на «Вечернюю зарю» и продолжила:

— Рута. Она была повитухой и целительницей, а ещё самой рассудительной из всей троицы. В знамения она не верила, небесными огнями не восхищалась и, вероятно, сочла бы Мулу впечатлительной дурочкой, если бы сама не встретила Ила, когда у него ещё было лицо.

Таволга не поняла и половины сказанного Хворью, но перебивать и переспрашивать не решилась.

— Рута слушала его проповеди, — продолжила Хворь. — И видела, как он исцелил ребёнка, которого местные лекари уже велели готовить к погребению. Видела и другие чудеса, хотя в поздних книгах их стало подозрительно больше, чем было в ранних. Люди, знаешь ли, обожают приукрашивать хорошие истории. Дай им одно исцеление — и через сто лет получишь воскрешение целого кладбища.

Хворь протянула руки к огню, погрела над пламенем пальцы и продолжила:

— Поэтому вера Руты опиралась не на предания, а на собственное свидетельство. Она видела пророка, слышала его слова и наблюдала то, чему не могла найти объяснения.

Хворь на некоторое время умолкла, задержав взгляд на «Утренней заре».

— Ну а третьей была… Ирис. Соларийка, как и две старших мученицы. Ирисы… знаешь, такие цветы. Здесь их ещё называют кукушкиными слёзками. Помнишь, Овод нарвал их для тебя на сыром лугу у реки, чтобы ты наконец перестала реветь, точно маленькая плакса-клякса?

Таволга смущённо опустила глаза и принялась щупать край рукава.

Хворь продолжала:

— Самая юная из трёх сестёр, совсем ещё дитя. Ирис родилась в достатке, среди родичей, которые со временем могли подыскать ей достойного жениха и обеспечить безбедную жизнь.

Таволга постаралась скрыть недовольство. Ей претила мысль, что в этом мире женщина без покровительства мужчины или родни была почти обречена. Самостоятельно прокормить себя она могла лишь ценой доброго имени: занявшись ремеслом, которое общество считало постыдным. Вражбицкое дело, судя по всему, тоже относили к числу грязных и недостойных занятий.

— Ирис тоже встретила пророка Ила?

— Нет. Во время голода Ирис видела, как последователи Истока делились последним хлебом с умирающими. Кормили тех, кто проклинал их веру, ухаживали за больными, брошенными родными, и хоронили умерших, даже не зная их имён. Ирис решила: если вера побуждает людей проявлять милосердие к тем, от кого им нечего ждать взамен, значит, в ней должна быть хоть крупица истины. Ну, или весьма убедительное безумие…

Таволга отняла прищуренный взгляд от пламени.

— И почему они связаны?..

— В Книге пророка Ила сказано, что их заточили в одну темницу за хулу на Старых Богов. На суде от них потребовали отречься от ложной веры Истока и признаться, будто они всё выдумали, чтобы сеять среди людей смуту. Но в ночь перед казнью они поклялись не отступать и назвали друг друга сёстрами. Наутро их казнили.

— Но ты сказала, что они никогда не встречались?

Хворь улыбнулась, но так широко и жутко, что Таволгу до костей пробрало страхом.

— Но разве так не звучит красиво? — с деланым негодованием возразила вражбитка. — Три женщины, ставшие сёстрами перед лицом смерти. Жертва во имя символа, на которой можно основать целую религию.

— «Основать религию»? Это сделать так, чтобы люди верили? Я не понимаю, сложные слова. А что красивого в истории, где все умерли? Это некрасиво, мне кажется. Грустно… от такого.

— Люди рано или поздно всё равно умирают. Но смелая смерть во имя веры звучит куда лучше правды. Мулу забили до смерти под мостом. Рута умерла от заражения крови. Ну а крошка Ирис… Её семья умерла от чумы, сама же она выжила, но болезнь изуродовала ей тело. Жница не услышала их криков, а Исток… оказался бесполезной игрой света.

Таволга замешкалась, прежде чем задать мучивший её вопрос:

— Но откуда… откуда ты знаешь имена, госпожа? Ты читала про них?

— Они сами назвали мне свои имена.

— Но сёстры жили очень-очень давно, да? Как это возможно?

— Около восьми веков назад. Не так уж давно, по правде говоря. Порой мне кажется… это было меньше оборота Хорта назад.

Таволга попятилась. За правдой Хвори разверзалась бездна, в которую Таволга не могла — не хотела! — заглядывать. Она знала, что Хворь — не человек. Но разве могло хоть какое-нибудь существо прожить так долго? Какой же силой она обладала? Какие тайны хранила?

— Нет, зайчонок, так не пойдёт. У тебя все чувства на лице написаны. Учись сдерживаться, — Хворь укоризненно покачала указательным пальцем. — Да, история, конечно, грустная. Но всё это давно в прошлом. Да и прах с ней, с этой правдой, верно? Кому она вообще сдалась?

У Таволги закружилась голова, она чуть не упала; вздохнула так глубоко, как только могла.

— Госпожа Хворь?

— М?

— Ты обманула меня. Ты знаешь, как мне вернуться домой, да? В мой мир.

Вражбитка изобразила удивление, но глаза её оставались льдом. В них не было ни жизни, ни сочувствия. В ней не было Бога.

Здесь, в этих стенах, Бога не было вовсе.

— Знаю, — Хворь наклонилась, словно старалась казаться безобидной. — Но ты туда больше не вернёшься, зайчонок. Тебе нельзя возвращаться. Если ты это сделаешь, то умрёшь.

— Госпожа, пожалуйста…

— Тс! Не пытайся меня уговаривать. Не плачь, не угрожай, не ползай передо мной на коленях. Я такого не выношу, ты же знаешь. Ты должна мне верить. Просто поверь и не заставляй меня делать то, о чём мы обе потом пожалеем.

Хворь помолчала, словно давая Таволге возможность одуматься. Улыбнулась ещё шире, становясь похожей на хищную волчицу.

— Скоро мы доберёмся до Галлу-Дар, и там я дам тебе силу. С её помощью ты научишься выживать. Перестанешь быть беспомощной. Вот о чём тебе следует думать, зайчонок. Не о побеге и не о глупостях, которыми ты только навлечёшь беду. Сосредоточься на том, кем можешь стать.

— Пожалуйста, госпожа, отпусти меня! Я не хочу быть сильной. Не хочу быть вражбиткой. Я хочу домой, хочу домой!

Глаза вражбитки оставались печальны и точно пусты.

— Тебе не суждено вернуться. Никогда. Ты станешь вражбиткой — по собственной воле или вопреки ей.

С того дня Таволгу обуял страх: еды, сна, каждого взгляда Хвори. Но страх приходилось скрывать — держать лицо спокойным, чтобы не разгневать существо, возомнившее себя богом.

— Таволга… почему ты меня обманываешь?

Голос Вель вырвал её из воспоминаний.

Химера забилась в расщелину между корнями раскидистого дерева, по стволу которого тянулись светящиеся прожилки. Вель сильно исхудала, глаза на осунувшейся личике казались огромными. Упрямая, она по-прежнему отказывалась от еды.

Таволга опустилась на лиственный ковёр.

— Я никогда тебе не обманывала, Вель. Ты ведь знаешь.

Вель отвела взгляд. Она знала. Химеры чувствовали ложь — это было их проклятием, вплетённым в кровь. Они не могли обмануться, даже если сильно желали.

— Почему ты не спишь? — строго спросила Таволга; сердце её болезненно сжалось при мысли, что Вель всё дальше ускользала из её рук.

Химера зажмурилась, съёжилась и спрятала лицо между коленями. Принялась раскачиваться взад-вперёд.

— У меня болят кости. Болят глаза. Я хочу вернуться к папеньке. Хочу вернуться в монастырь, где стены и тишина. Отпусти меня. Я хочу вернуться. Почему? Почему ты меня не отпускаешь?

— Если ты вернёшься сейчас, ты умрёшь.

— Мне не нравится твоя правда… она мне не нравится! Не нравится! Я хочу, чтобы ты соврала! Соври, Таволга! Я приказываю тебе мне соврать. Почему ты не врёшь, глупая Таволга? Мне ведь так больно от твоей правды! Так больно. Из-за тебя болят мои кости. Из-за тебя болит моё сердце!

Вель всё ещё не оправилась после приступа. Правда, не один приступ был всему виной — слишком многое сошлось разом.

От самого рождения Вель была слабее прочих химер. Она принадлежала к выводку, на котором Хозяин задумал испытать новый способ выведения: изменять зародыши ещё прежде, чем отдавать их на вынашивание. Он рассчитывал получить химер крепче прежних, но замысел его обернулся не прибытком, а уроном. Одни зародыши погибали, едва начав развиваться. Другие не переживали первых месяцев во чреве. Те немногие, что дотянули до рождения, являлись на свет слишком слабыми и вскоре угасали.

Из всего выводка уцелела одна лишь Вель — живое напоминание о той неудаче. Потому она и росла в одиночестве.

Надлежало дать ей больше времени, чтобы окрепнуть, обучиться, войти в силу. Нельзя было выпускать её в мир прежде срока.

О женщинах, которым отдавали зародыши химер на вынашивание, Таволга старалась не думать вовсе.

Хозяин не доверял рождение случаю. Он сам создавал зародыши, отбирал среди них годных, менял их, сколько считал нужным, и лишь после помещал в женское чрево. Женщина была нужна затем, чтобы довести начатое им до конца: питать растущее тело собственной кровью, пока оно не окажется способно жить отдельно от неё.

Не всякая выдерживала. Иная умирала ещё при вынашивании, когда химера начинала расти слишком быстро или тело матери переставало справляться с тем, что в нём поселили. Иная погибала, разрешаясь от бремени. Та, что оставалась жива, нередко делалась калекой либо лишалась рассудка. После такие были уже не нужны. От них избавлялись, как от сосуда, исполнившего своё назначение.

Таволга помнила, что стало с той, которой досталась Вель. Помнила и крохотное, едва тёплое тело у себя на руках — слишком лёгкое даже для новорождённой химеры. Помнила, как молила Хозяина дозволить ей самой растить девочку с младенческих лет. Но он не дозволил.

И верно. Химера не должна была с первых дней знать чьи-то руки лучше его рук. Не должна была искать защиты у чужого голоса, повиноваться чужой воле, любить кого-то прежде него.

У химеры не могло быть двух властителей. Лишь один хозяин.

Один бог.

— Не хочу больше! Не хочу больше быть на воле… Спой мне, Таволга. Ту песню, как тогда. Я больше не ненавижу тебя. Только спой. Когда ты поёшь, твоя ложь становится правдой. Я слышу это по тому, как бьётся твоё сердце.

— Знаю, зайчонок. Знаю.

***

— И-рис…

Человек, чьи глаза напоминают глаза пророка, а волосы — золотой лён, вымоченный в уксусе, поднимает голову. Смотрит на вас, и в его облике есть что-то от лосёнка, настороженно поднявшего голову и прислушивающегося к шорохам чащи.

Его имя всякий раз ускользает от вас.

— Ирис? — повторяет человек, похожий на лосёнка.

Вы не даёте ему ответа; память, запятнанная тёмными цветами, не позволяет решить, что делать дальше.

— Он частенько повторяет это слово, не бери в голову, — Овод встаёт рядом с человеком, похожим на лосёнка.

Овод. Вы склоняете голову, сосредотачивая всё своё внимание на нём.

Он всё ещё тот самый отрок, утирающий слёзы с лица и швыряющий в вас камнями на берегу ручья. Тогда Овод был ниже ростом и худ, как кустарник. Теперь — теперь его тело сравнимо с окрепшим клёном. Узлы рук крепче; он держит ими вещи, что создают люди.

Но это он. Это Овод. Вы способны узнать его в любом обличье. Способны отыскать его имя в самом широком омуте.

— Ирис, — задумчиво повторяет лосёнок. — В переводе с соларийского это значит цветок. Кукушкины слёзы. Но откуда Весельчаку известно это слово? Разве он не живёт здесь, вдали от людей?

Овод упирает руки в бока, морщит лоб.

— Честно? Без понятия. М-да, я уж и забыл, что ты так хорошо знаешь соларийский. Я-то всего пару слов только, чтобы торговаться. Надо будет у тебя поучиться.

— Может, это его имя? Ну, Ирис? Раз уж он всё время повторяет это слово. Хм… Почему же ты тогда не стал звать его Ирисом?

Овод морщит нос.

— Ну, знаешь ли, мне было лет двенадцать где-то, и я решил, что Весельчак подходит ему больше. Весельчак? Что мыслишь по этому поводу?

Вы не находите ответ на этот вопрос, но шевелите ухом, желая выразить участие в разговоре.

— Видишь? Он не против, — Овод усмехается.

Вы застываете, не сводя глаз с его изогнутых губ. Это движение мышц и кожи на лице — сейчас Овод способен издать смех? Вам хочется, чтобы он издал смех.

Смех Овода редок, как вспышки светлячков в ночном сгустке пространства. Вам хочется во что бы то ни стало повторить его вслед за ним. Вспыхнуть и угаснуть, как испорченная память.

Память. Память. Память.

Ирис. Вы вспоминаете сад и тонкие пальцы, ловящие в темноте светлячков.

— Овод, — просите вы, потому что ваше сердце тяжелеет. — Давай играть.

Овод качает головой.

— Прости, приятель. Давай-ка в другой раз. Нам тут надо… кое-что важное обсудить. Ярмола, идём.

Вы следуете за людьми. Вы не хотите, чтобы Овод снова исчез. Как исчез перед тем, как вырасти и стать клёном.

У костра ждёт третий человек. Для вас он — филин с потускневшими перьями.

Лосёнок садится на кочку. Филин ворошит палкой костёр.

— Это правда, что ты — государев байстрюк? — спрашивает Овод.

— Векша проболтался, да? — лосёнок виновато опускает голову. — Знаете… я даже не удивлён. От него, наверное, этого и стоило ждать. Чудно, что он не разболтал раньше.

Овод скрещивает руки на груди.

— Брось. Плевать нам, чей ты там сын. Мы тебе доверяем. Вот только загвоздка не в этом…

Лосёнок подскакивает, но не встает. Восклицает неровным голосом:

— Я… я избавился от знака волетворца, правда! — лосёнок вкидывает руки. — Я не собираюсь вас сдавать. И подставлять тоже не собираюсь. Клянусь! А то, что я будто бы байстрюк… да кому до этого есть дело? Меня растили в монастыре. Я никакого особого почтения сроду не знал. Ни почтения, ни власти, ни… ничего такого. Да по правде, мне и самому кажется, что здесь ошибка. Я ведь не могу… Не могу я носить ту же кровь, что и…

Овод вздыхает, проводит ладонью по лицу. Вы следите за его рукой, пытаясь понять, зачем он это делает. Пытаетесь повторить за ним жест. Жест ворошит память. Среди тёмных цветов проступает нечто яркое. Если повторять, если наблюдать — память может окраситься вновь.

— Тпру! — перебивает его филин. — Погоди-ка. Что ты сейчас сказал? Выбросил знак? Зачем?