Степной волк

— Убийца левша, — сказала она, не открывая глаз. — Но резал правой рукой. Это значит, он тренировался. Делал это много раз — возможно, на животных. Нож тонкий, скальпель или лезвие. Он работает быстро, без колебаний. Он не боится крови.

Она открыла глаза и посмотрела на лицо девушки.

— Она не кричала. Потому что он сначала вколол ей что-то — местный анестетик или сильное обезболивающее. На внутренней стороне локтя — след от укола. Видите? — Анна указала на крошечную точку.

Горелов подошёл, наклонился. Кивнул медленно.

— И что это меняет?

— Это меняет всё, — Анна выпрямилась. — Это не маньяк-импульсивник. Это расчётливый, терпеливый человек. Он хочет, чтобы жертва чувствовала каждый надрез, но не могла сопротивляться. Он получает удовольствие не от боли, а от контроля.

Она перевела взгляд на платье.

— И этот наряд — не совпадение. Кто-то знал мою сестру. Или знал о ней. Это сообщение для меня. Вызов.

Ковалёв побледнел. Горелов нахмурился:

— Вашу сестру убили в другом городе, при других обстоятельствах. Вы уверены, что не проецируете?

Анна повернулась к нему. Взгляд стал тяжёлым, почти физически ощутимым.

— Посмотрите мне в глаза, Горелов. И скажите, что я похожа на женщину, которая проецирует. Я здесь, потому что вы позвали. Потому что эти девушки умирают. И если вы будете тратить моё время на сомнения — я уеду. И вы останетесь с четырьмя трупами, нулём подозреваемых и умирающим городом, который скоро превратится в призрак.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Горелов отвернулся первым.

— Хорошо, — сказал он. — Что предлагаете?

— Материалы по всем трём предыдущим жертвам. Фото мест преступлений, протоколы вскрытия, список вещей. И комнату, где я могла бы работать. Немедленно.

Ковалёв кивнул:

— У нас есть пустой кабинет на первом этаже. Раньше был архив.

— И кофе. Чёрный, без сахара. — Анна сняла перчатки и бросила их в утилизатор. — Я буду работать всю ночь. Утром скажу, есть ли шанс.

Она вышла из морга, не оглядываясь. На лестнице она остановилась, прислонилась к стене. Руки дрожали. Не от страха — от гнева. Тот самый холодный мотор, который гудел в ней годами, включился на полную мощность.

Она знала, что этот вызов — от Учителя. Или от Ученика. Но главное — он знал про Надю. И использовал её память как приманку.

Анна Волкова была приманкой всю свою жизнь. Сначала для Фотографа, теперь — для его последователей. Разница была в том, что приманка иногда выживает. А иногда — кусает.

Она выпрямилась, поправила куртку и пошла в архив. Работать.

Глава 4. Ученик говорит

Группа захвата прибыла через двадцать минут, но Анне эти минуты показались часами. Она стояла над Михаилом Охрименко, наступив ногой ему между лопаток, и не спускала пальца со спускового крючка. Михаил лежал неподвижно, только изредка поворачивал голову, чтобы посмотреть на неё через плечо. Взгляд у него был спокойный, даже скучающий. Будто его задержание — не катастрофа, а часть какого-то плана.

— Ты когда-нибудь уставала так стоять? — спросил он под конец. — У меня уже спина затекла.

— Потерпишь, — ответила Анна. — Или я могу пристрелить тебя и сказать, что ты нападал. В степи такое бывает.

— Не пристрелишь. Ты не убийца.

— Ты уверен?

Он улыбнулся той же кривой улыбкой, и Анна с трудом удержалась, чтобы не ударить его ногой по лицу. Внутри клокотала ярость — не профессиональная, а личная. Она видела перед собой человека, который надевал кофту её мёртвой сестры на тело другой женщины. Человека, который резал живых девушек и наслаждался их болью. И этот человек лежал у её ног, и она имела полное право размозжить ему череп прикладом.

Но она не сделала этого. Потому что тогда он выиграет. Потому что закон есть закон. И потому что Надя, если бы могла выбирать, попросила бы её не пачкаться.

Первым приехал Горелов на своей «Ниве», затем — два уазика с бойцами СОБРа. Степь наполнилась рёвом моторов, криками команд, топотом сапог. Анна, наконец, убрала ногу со спины Михаила и отошла в сторону. Бойцы скрутили его, надели наручники, обыскали. В пакете, который он принёс, оказались продукты, новая упаковка лидокаина и женские трусы — явно не его.

— Чьи это? — спросил Горелов, показывая на трусы.

— Нашёл, — пожал плечами Михаил. — Вампиры? Мне нравится коллекционировать.

— Это вещи жертв? — спросил Горелов, обращаясь к Анне.

— Скорее всего, да. Надо проверить по списку пропавших вещей.

Михаила увели к машине. По дороге он обернулся и крикнул Анне:

— Скажи, Волкова, тебе не интересно, кто Учитель? Или ты думаешь, что это я? Думай дальше.

Его затолкали в уазик, хлопнули дверцей. Горелов подошёл к Анне, протянул фляжку с водой.

— Выпей. Выглядишь так, будто сейчас упадёшь.

Анна взяла фляжку, сделала глоток. Вода была тёплой, с привкусом металла, но горло перестало саднить.

— Спасибо, что быстро приехали, — сказала она.

— Не благодарите. Вы нарушили кучу инструкций: самовольное задержание, применение оружия без предупреждения, отсутствие понятых. Если адвокат Охрименко будет хорош, ваши показания могут не принять.

— Примут. Потому что я нашла его на месте, где он хранил улики. Это косвенное, но доказательство.

Горелов вздохнул, убрал фляжку.

— Поехали в отдел. Будем допрашивать. Вы — как специалист, я — как следователь. Без самодеятельности.

— Договорились, — кивнула Анна.

Она села в машину к Горелову — свой УАЗ оставила на ферме, её потом заберут криминалисты. По дороге в город она молчала, прокручивая в голове каждое слово Михаила. «Ты думаешь, что это я?». Нет, она так не думала. Михаил был учеником — импульсивным, жестоким, но не главным. Учитель оставался в тени. И теперь, когда ученика взяли, Учитель либо заляжет на дно, либо начнёт действовать активнее. Анна надеялась на второе — тогда его можно будет выманить.

В отделении их уже ждали. Ковалёв суетился, раздавал указания, проверял, готов ли кабинет для допроса. Увидев Анну, он подошёл и положил руку на плечо.

— Молодец, — сказал он тихо. — Я волновался.

— Зря, — ответила Анна, убирая его руку. — Мне нужно полчаса, чтобы привести себя в порядок. Потом начнём.

Она ушла в туалет, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина с жёсткими глазами и седыми прядями, которых ещё год назад не было. Анна провела пальцами по шраму на скуле — память о деле Фотографа. Шрам был тонким, белым, почти незаметным, но она чувствовала его всегда.

— Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась.

Из туалета она вышла другой — спокойной, собранной, готовой к допросу. Взяла диктофон, блокнот, ручку. Прошла в кабинет, где уже сидел Горелов, а напротив него — Михаил Охрименко в наручниках, пристёгнутых к кольцу в столе. Рядом с Михаилом — адвокат, женщина лет сорока в строгом костюме, с лицом, которое не выражало ничего.

— Здравствуйте, — сказала Анна, садясь рядом с Гореловым. — Меня зовут Анна Волкова, эксперт-криминалист. Я буду присутствовать на допросе.

— Это законно? — спросила адвокат.

— Вполне, — ответил Горелов. — Госпожа Волкова приглашена как консультант по особо сложным делам. У неё есть допуск.

Адвокат пожала плечами, не стала спорить. Михаил смотрел на Анну с лёгкой усмешкой, будто они сидели в кафе, а не в кабинете для допросов.

— Итак, Михаил Охрименко, — начал Горелов. — Вы обвиняетесь в совершении серии убийств на территории Степного района. Вам предъявят обвинение после того, как мы соберём все доказательства. Пока же мы хотим задать вам несколько вопросов.

— Без адвоката ни слова не скажу, — вставила адвокат.

— Я и не прошу без адвоката, — Горелов был вежлив, но твёрд. — Михаил, вы признаёте, что находились на ферме, где были обнаружены улики?

— Я живу на ферме, — пожал плечами Михаил. — Это моя собственность, оформлена на отца. Имею право там находиться.

— А эти? — Горелов выложил на стол пакет с лидокаином и женскими трусами. — Ваши?

— Лидокаин — для зубов. У меня кариес. Трусы — моей девушки. Она уехала, забыла.

— Назовите имя девушки.

— Не помню.

— Вы помните имя, — вмешалась Анна. — Вы помните каждую деталь. Это видно по тому, как аккуратно вы вырезаете узоры на спинах. Вы не забываете имён.

Михаил перевёл взгляд на неё. Усмешка исчезла.

— Откуда вы знаете про узоры, госпожа эксперт? Вы их видели?

— Видела. Четыре раза. Пятый — сегодня утром. Вы оставили кофту моей сестры на теле жертвы. Вы хотели, чтобы я увидела. И я увидела.

Адвокат подняла руку:

— Моему подзащитному не предъявлено официальное обвинение в убийствах. Никаких доказательств, связывающих его с преступлениями, нет. Просьба не вести допрос в агрессивном ключе.

Горелов кивнул, жестом попросил Анну сбавить тон. Но Анна не собиралась сбавлять.

— Михаил, — сказала она спокойнее. — Расскажите мне о вашем отце. Тимофее Охрименко. Он жив?

— Жив, — ответил Михаил. — А что, вы хотите его арестовать за то, что он вырастил такого сына? Это не преступление.

— Где он сейчас?

— Понятия не имею. Мы не общаемся.

— Ложь, — сказала Анна. — Вы жили на ферме вдвоём. Соседи видели вас. Вы ездили в город за продуктами. Вы — правша, но левша. Отец научил вас резать левой рукой, а вы режете правой — в знак протеста. Он — Учитель, вы — Ученик.

Михаил замолчал. Впервые его лицо стало серьёзным. Адвокат что-то шептала ему на ухо, но он не слушал.

— Вы умная женщина, Анна Волкова, — сказал он, наконец. — Умная и опасная. Но вы не понимаете главного. Учитель — это не тот, кто учит. Учитель — это тот, кто вдохновляет. Мой отец никогда не брал в руки нож. Он только рассказывал истории. Истории о Фотографе. О том, как тот резал, как убивал, как оставался неуловимым. Я слушал эти истории с детства. И однажды понял: я могу лучше. Я могу создавать красоту.

— Красоту? — переспросила Анна. — Вырезанные спины — это красота?

— Для того, кто умеет видеть, — да, — Михаил говорил спокойно, будто читал лекцию. — Каждый узор — это отражение души жертвы. Первая была пекарем — я вырезал ей колосья. Вторая — студенткой, я вырезал ей формулу счастья, которую она искала. Третья — уборщица, ей я вырезал молитву. Четвёртая — просто девушка, но я надел на неё платье вашей сестры, чтобы вы поняли: мы с вами на одной волне.

— Мы не на одной волне, — отрезала Анна. — Я ловлю таких, как вы. И я поймала вас.

— Меня — да. Но Учителя — нет. И пока он на свободе, он найдёт нового ученика. Или станет действовать сам.

Михаил откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. Горелов и Анна переглянулись. Адвокат подала голос:

— Мой подзащитный устал. Допрос следует перенести.

— Нет, — возразила Анна. — Ещё один вопрос. Где Тимофей Охрименко?

— В степи, — Михаил улыбнулся. — Он всегда в степи. Как и вы, Степной волк. Может быть, вы встретитесь. Если он захочет.

На этом Горелов закончил допрос. Михаила увели в камеру предварительного заключения. Анна осталась сидеть за столом, глядя на пустой стул напротив.

— Что думаете? — спросил Горелов.

— Он не главный, — ответила Анна. — Тимофей — мозг. Михаил — руки. Без Тимофея Михаил — никто. Но Тимофей теперь исчезнет, уйдёт в глубокое подполье. Нам нужно найти его, пока он не объявился с новым учеником.

— Как искать?

— Через прошлое. Через Фотографа. Тимофей знал Фотографа лично. Возможно, он был его соглядатаем2, помощником. Надо поднять все старые дела о Фотографе, найти связи, которые мы упустили. И найти Олега.

Горелов удивлённо поднял бровь:

— Ковалёва? При чём здесь он?

Анна замялась. Она не могла рассказать Горелову о своих подозрениях — недостаточно доказательств, только смутные ощущения и телефонный звонок Тимофея. Но она знала: Олег Ковалёв — ключ. Если он предатель, то он связующее звено между следствием и убийцами.

— Неважно, — сказала она. — Я сама разберусь. Дайте мне доступ к архиву по делу Фотографа. В электронном виде.

— Это закрытые материалы.

— Я имею допуск. Бывший, но могу восстановить через главк.

Горелов помолчал, потом кивнул:

— Я позвоню, договорюсь. Но вы должны быть осторожны, Анна Викторовна. Если Тимофей Охрименко действительно тот, кого вы ищете, он будет защищаться. И не только руками ученика.

— Я знаю, — сказала Анна. — У меня есть свой способ защиты.

Она встала, взяла блокнот, вышла. В коридоре её ждал Ковалёв. Он смотрел на неё странным взглядом — будто видел впервые или боялся спросить о чём-то.

— Ну что? — спросил он. — Признался?

— Частично. Умный очень. И опасный.

— Ты как? Держишься?

— Держусь, — ответила Анна. — Олег, мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Ковалёв кивнул, провёл её в свой кабинет, закрыл дверь. Анна села на стул, положила блокнот на стол. Смотрела на него несколько секунд.

— Когда мы работали по Фотографу, ты знал, что у него есть сообщник?

— Нет, — ответил Ковалёв. — Ты первая заговорила о двойном следе.

— А о том, что сообщник — Тимофей Охрименко?

— Откуда? Я даже не знал этого имени до нынешнего дела.

— Странно, — Анна прищурилась. — Потому что Тимофей утверждает, что вы знакомы. Он сказал мне по телефону, что вы — «свой». Что вы росли в одном детдоме с Фотографом и с ним.

Ковалёв побледнел. Побледнел так, что веснушки на лице стали тёмными пятнами.

— Аня, это ложь. Я никогда не был в детдоме. У меня есть родители, они живут в Твери. Ты их знаешь.

— Знаю, — согласилась Анна. — Но Тимофей сказал это не просто так. Он хочет, чтобы я тебе не доверяла. Или он говорит правду? Проверить твоё прошлое мне несложно. Обидно будет, если окажется, что ты врал мне двадцать лет.

Ковалёв встал, подошёл к окну. За стеклом — серая степь и низкое небо. Он стоял молча, потом повернулся.

— Проверяй, — сказал он глухо. — Я не боюсь проверки. Но, Аня, если ты начнёшь подозревать каждого, кто был рядом, — останешься одна. А в одиночку в степи долго не живут.

— Я уже давно одна, — ответила она. — И ничего, живу.

Анна встала, вышла из кабинета. В коридоре она достала телефон, набрала номер старого знакомого в Москве — начальника архива МВД.

— Привет, Сергей Иванович. Это Волкова. Мне нужно полное досье на одного человека. Фамилия Ковалёв, имя Олег, отчество Викторович. Всё: место рождения, образование, служба, родственники, связи. И побыстрее.

— Аня, ты же уволена, — сказал голос в трубке.

— Я знаю. Но это по старому делу Фотографа. Он снова проявился.

Трубка помолчала, потом ответила:

— Через три часа скину на почту.

— Спасибо.

Анна убрала телефон, вышла на крыльцо. Степь дышала ей в лицо сухим ветром. Где-то там, среди жёлтой травы и белых солончаков, прятался Тимофей Охрименко. Старик, который воспитал убийцу. Который знал Фотографа. Который, возможно, знал Олега.

И который теперь знал, что Анна идёт по его следу.

— Я иду, — прошептала она ветру. — И я тебя найду.

Ветер не ответил. Только донёс запах соли — горькой, как слёзы, и древней, как сама степь.

Глава 5. Тени прошлого

Ночь после допроса Анна провела не в архиве, а в гостинице. Горелов настоял — сказал, что ей нужно выспаться, иначе завтра она рухнет прямо на месте преступления. Анна не спорила, хотя знала: всё равно не заснёт. Но в гостинице, в тесном номере с жёлтыми обоями и запахом дешёвого освежителя, она хотя бы могла лечь, вытянуть больную ногу и смотреть в потолок, не боясь, что кто-то войдёт.

Она не спала. Лежала с открытыми глазами и думала.

Михаил Охрименко — ученик, руки, исполнитель. Его взяли, но он не будет говорить. Такой тип наслаждается своим молчанием, своей тайной. Он будет кормить их кусочками информации, играть, как кошка с мышкой. А Тимофей — учитель, старый, мудрый, неуловимый — он уже знает, что сына арестовали. И теперь он либо скроется, либо начнёт действовать сам.

Анна поставила на второе.

Она закрыла глаза и попыталась представить Тимофея Охрименко. Шестьдесят два года, бывший зоотехник. Живёт на отдалённой ферме, знает степь как свои пять пальцев. Потерял жену, вырастил сына, который оказался садистом. Научил его истории Фотографа. Для чего? Для мести? Для продолжения дела? Или просто потому, что хотел передать кому-то знание, которое копилось годами?

Анна достала телефон, посмотрела на экран. Сообщения от Сергея Ивановича из Москвы ещё не было — тот обещал прислать досье на Ковалёва только утром. Она набрала сообщение: «Не забудьте», — отправила.

Потом перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Правая нога ныла — погода менялась, и старая травма давала о себе знать. Анна помассировала лодыжку, вспомнила, как в реабилитационном центре училась ходить заново. Врач говорил: «Волкова, вы железная. С таким позвоночником другие в инвалидной коляске остаются, а вы на ноги встали». Она не ответила, что её держало на ногах — не железо, а ярость. Ярость, которая не остыла за два года.

Она заснула только под утро, когда за окном начало сереть. И спала всего два часа — разбудил звонок телефона.

— Волкова, — голос Горелова был бодрым, будто он не спал всю ночь. — Поднимайтесь. Охрименко просит адвоката и хочет дать показания.

— Какие показания? — Анна села, пытаясь прогнать остатки сна.

— Говорит, что знает, где находится отец. Но хочет заключить сделку.

— У него ничего не выйдет — у нас достаточно улик. Но слушать надо.

— Я заеду через десять минут, — сказал Горелов и отключился.

Анна встала, умылась ледяной водой, натянула джинсы и свитер. Трость оставила в углу — сегодня нога болела меньше. Она взяла рюкзак, проверила пистолет — два магазина, патрон в стволе. Затолкала всё в рюкзак, вышла.

Гостиница стояла на окраине, рядом с автовокзалом. Утро в Степном было серым, холодным, по асфальту стучали редкие капли — начинался дождь. Анна подняла воротник куртки, села в машину Горелова. Он выглядел свежим, в чистой рубашке, выбритый. Пахло от него хорошим одеколоном — контраст с общей убогостью города.

— Выспались? — спросил он, заводя мотор.

— Достаточно, — соврала Анна.

Они поехали в отдел. По дороге Горелов рассказывал: ночью Михаила перевели в более надёжную камеру, но он вёл себя спокойно, даже попросил книгу почитать. Дал «Мастера и Маргариту».

— Цитирует оттуда, — добавил Горелов. — «Люди как люди, любят деньги, но ведь это всегда было... Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца». Выглядит очень интеллигентно. Не похож на маньяка.

— Самый страшный маньяк — тот, кого не видно, — сказала Анна. — Обычный, вежливый, начитанный. Пока не вскроет вам живот.

В отделе было тихо — выходной день, начальства нет. Ковалёва не было видно. Анна спросила у дежурного, где он, тот пожал плечами: «Уехал в область, сказал, по делам». Анна нахмурилась — удобное время для исчезновения. Но она пока отложила подозрения.

В кабинете для допросов Михаил уже сидел в наручниках, рядом — адвокат, та же женщина. Войдя, Анна обратила внимание на её лицо — оно было напряжённым, будто адвокат не спала всю ночь. Видимо, Михаил был не самым лёгким клиентом.

— Итак, — начал Горелов, садясь напротив. — Вы хотели сообщить нам что-то важное?

— Да, — Михаил смотрел на Анну, а не на следователя. — Я скажу, где мой отец. Но взамен я хочу, чтобы мне смягчили приговор. С учётом сотрудничества со следствием.

— Вы совершили серию жестоких убийств, — жёстко сказал Горелов. — Смягчение приговора невозможно. Но суд может учесть вашу помощь в качестве смягчающего обстоятельства. Это максимум.

Михаил вздохнул, будто ожидал этого ответа.

— Тогда я скажу не всё. Но достаточно, чтобы вы его нашли.

— Говорите, — Анна скрестила руки на груди.

— Отец живёт не на ферме. Он там ночует иногда, но основное место — солевой комбинат. Заброшенный, на южном берегу озера. Там есть подземные тоннели, ещё советские. Он их обустроил — провёл свет, воду, даже интернет.

— Комбинат закрыт десять лет, — заметил Горелов.

— Для людей — закрыт. Для него — нет. Он работает там сторожем неофициально. Знает все ходы, все выходы. Если вы поедете туда без подготовки — он уйдёт через чёрный ход.

Анна запомнила информацию. Комбинат — это то место, о котором она думала, когда смотрела на карту. Там была соль, там были тоннели — идеальное убежище для того, кто знает степь.

— Что ещё? — спросила она.

— У него есть оружие. Не нож, а пистолет. И он не боится его использовать. Он говорил, что умрёт, но не сдастся.

— Зачем он это делает? Зачем все эти убийства, узоры, послания?

Михаил улыбнулся своей кривой улыбкой.

— Разве вы не поняли, Анна Волкова? Это театр. Он — режиссёр. Вы — главная зрительница. Каждая жертва — сцена, каждый узор — реплика. Он хотел, чтобы вы пришли. И вы пришли.

— А ваша роль?

— Я — актёр. Самый лучший. Я воплотил его идеи в жизнь. А теперь, когда спектакль раскрыт, он уйдёт за кулисы. И начнёт новый. Без меня.

Михаил замолчал. Адвокат что-то писала в блокноте. Горелов посмотрел на Анну, она кивнула — достаточно.

Допрос закончили. Михаила увели, адвокат вышла следом. Горелов повернулся к Анне:

— Что думаете?

— Правда, но не вся. Комбинат — место, где можно спрятаться. Но Тимофей наверняка уже знает, что сын сдал его. Значит, он либо ушёл, либо готовит ловушку.

— Тогда едем на комбинат сейчас, — предложил Горелов. — Возьмём группу, перекроем выходы.

— Нет. Если мы нагрянем всей толпой, он уйдёт через тоннели. Нужен кто-то один, кто сможет незаметно проникнуть. Я.

— Опять вы одна? — Горелов покачал головой. — Нет, Анна Викторовна. Вы гражданское лицо, да ещё с травмой. Я не позволю.

— А я и не спрашиваю. Я еду. Вы — с группой подстраховки снаружи. Если через два часа я не выйду на связь — штурмуете.

Горелов хотел возразить, но Анна уже вышла из кабинета.

Она нашла Ковалёва? Нет, его не было. Но в его кабинете она заметил открытый сейф — Ковалёв второпях что-то искал? Анна заглянула внутрь — пусто, только старая папка с надписью «Фотограф. Личное». Она взяла папку, быстро пролистала. Внутри — фотографии места последнего преступления Фотографа, отчёты, вырезки из газет. Но в конце — листок, исписанный от руки. Почерк Ковалёва.

«Фотограф — Михаил Соболев, 1958 г.р. Детдом №3 г. Твери. Одногруппники: Ковалёв О.В., Охрименко Т.П.»

Анна замерла. Тверской детдом. Ковалёв врал. Врал, что никогда не был в детдоме. Врал о родителях в Твери — возможно, приёмных. Врал двадцать лет.

Она положила папку на место, закрыла сейф. Пальцы дрожали. Не от страха — от ярости. Олег был другом. Она доверяла ему жизнь. А он оказался частью той же цепи, что Фотограф и Тимофей.

Но сейчас не время разбираться. Сначала Тимофей. Потом — Ковалёв.

Анна вышла из отдела, села в свою машину — УАЗ пригнали с фермы. Завела, поехала к комбинату. По дороге она набрала номер Горелова:

— Я еду. Группу готовьте через час. И, Горелов… не говорите Ковалёву. Ни слова.

— Почему?

— Потому что он, возможно, связан с убийцей. Я проверю. Позже.

Она отключилась, бросила телефон на пассажирское сиденье. Степь за окном была серой, дождливой, дорога размокла — УАЗ заносило на поворотах. Анна вела машину молча, сжав зубы.

Через сорок минут она увидела силуэты комбината — серые здания, трубы, ржавые конструкции. Всё это было окружено колючей проволокой, но в одном месте проволока была разорвана — проход. Анна припарковалась в низине, чтобы машину не было видно, взяла пистолет, фонарик, рацию. Надела бронежилет, который взяла из отдела.