Фантомный след

Алина улыбнулась, хотя в трубке её не видели.

— Посмотрю. А вы тем временем проверьте нотариуса Сафронова. Он упоминается во всех делах, и я думаю, что он может быть связующим звеном.

— Уже начали, — ответил Рыбин и отключился.

Алина осталась одна в наступающих сумерках, сидя за столом, уставленным папками и распечатками. В окно заглядывал вечерний город, зажигались огни в домах напротив, и она чувствовала, как внутри нарастает странное, почти первобытное чувство: она, наконец, на своём месте. Двадцать пять лет она шла к этому — через насмешки, отказы, финансовую нищету и одиночество. Она была готова.

Но в глубине души зрела тень сомнения: а что, если Трофимов действительно гений, который на двадцать шагов впереди? Что, если всё, что она делает, — часть его плана? Он ждал её, он готовил эту игру, и она в неё вступила, даже не до конца понимая правила.

Она взяла лист бумаги и ручку, начала набрасывать графический портрет убийцы. Наклон букв — под 70 градусов, сильный, но стабильный, что говорит о высоком интеллекте и самоконтроле. Давление — среднее, ровное, без перепадов, что указывает на скрытую агрессию, которую он научился купировать. Связки между буквами — разорванные, что говорит о недоверии к миру, о желании держать дистанцию. Разрыв в «р» — намеренный дефект, который он вставил как ключ, как пароль для тех, кто умеет читать.

Она записала вывод: «Целеустремлённый, параноидальный, интеллектуал с признаками ОКР. Скорее всего, страдает от чувства несправедливости, считает себя жертвой. Мотив — не деньги, а самоутверждение и месть системе, которая его отвергла. Ведёт двойную жизнь: внешне респектабельный, возможно, даже успешный бизнесмен, внутри — одержимый идеей восстановить истину в своей картине мира».

Эти выводы она отправила Рыбину в виде краткого отчёта, а затем легла на диван, глядя в потолок. Ей нужно было поспать, но сон не шёл. Мысли перебивали одна другую, и она снова и снова прокручивала в голове фразы из записки: «Не переходи её», «Ты уже на линии». Что он имел в виду? Граница между жизнью и смертью? Между правдой и ложью? Или между его миром и её миром? Она не знала, но чувствовала: завтра ей предстоит сделать ещё один шаг, и этот шаг может быть последним.

За окном прозвучал сигнал машины, и Алина подскочила, услышав странный звук у входной двери. Кто-то возился с замком. Она затаила дыхание, схватила телефон, готовая набрать 112. Но звук прекратился — это, видимо, соседи сверху возились с ключами. Она выдохнула, но в груди остался холодный комок.

Она решила, что завтра же попросит Ивлева проверить все связи Трофимова с риелторскими конторами, а заодно запросит архивное дело отца из хранилища. Но не через Рыбина — он может затянуть. Через генерала Воронцова, который имеет доступ к старым бумагам. И возможно, старые протоколы прольют свет на связи убийцы с жертвами.

В час ночи, когда город за окном затих, Алина, наконец, закрыла глаза. И в полусне ей почудилось, что она видит его — человека в кепке, стоящего на улице под фонарём, смотрящего вверх, прямо на её окно. Она моргнула — и видение исчезло. Но в душе засело смутное чувство, что за ней следят.

Она включила свет в комнате, на всякий случай задернула шторы и проверила замки. Дверь была заперта. Окна заперты. Вроде бы безопасно. Но где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: если Трофимов смог сунуть записку в почтовый ящик, что ему стоит проникнуть и в квартиру? Она на всякий случай положила рядом с диваном тяжёлый подсвечник — древний, бронзовый, отцовский, который всегда стоял на полке. Если что — будет оружие.

Сон пришёл только под утро, тревожный, с обрывками кошмаров, где она бежала по бесконечному коридору с расплывающимися буквами на стенах, а сзади кто-то нагонял её, шепча: «Не переходи линию». Она проснулась в поту, когда за окном уже было светло, а часы показывали восемь утра.

На столе всё так же лежала папка с материалами. На кухне — стылый чайник. А у двери — новый лист бумаги, просунутый снизу в щель.

Алина подошла, не веря своим глазам. Кто-то снова был здесь, пока она спала. Она подняла лист, развернула, прочитала.

Одной строчкой, написанной тем же каллиграфическим почерком:

«Ты перешла линию, Алина. Добро пожаловать в мою игру. Первый ход за тобой».

Она медленно опустила бумагу, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он был здесь, пока она спала. Прошёл мимо неё. И оставил послание. И это значило, что она вовсе не в безопасности.

Она схватила телефон и набрала Рыбина. В трубке раздался сонный голос полковника.

— Что случилось?

— У меня дома был убийца, — выдохнула Алина. — Пока я спала. Он оставил записку. Присылайте охрану, но не уберите с места. Я хочу, чтобы вы всё сняли на видео. И скажите Ивлеву, пусть проверит мою дверь на предмет отпечатков.

Рыбин, кажется, мгновенно проснулся:

— Оставайтесь на месте, не трогайте ничего. Я через двадцать минут.

Алина бросила телефон на диван и села на пол, прижав лист к груди. Она не знала, плакать ей или смеяться. Трофимов переиграл её ещё до того, как она начала. Но она была жива. Он не тронул её, пока она спала. Зачем? Потому что она была ему нужна живой? Для финала его игры?

«Первый ход за тобой», — написано в записке. Она встала, подошла к столу, взяла ручку и решила, что даст ответ. Но какой? Как заставить его выйти из тени, не дать ему загнать себя в угол?

Она набросала на чистом листе короткую фразу, твёрдым, уверенным почерком, без признаков страха: «Я принимаю игру. Покажи себя».

Она положила этот лист на стул у двери — так, чтобы тот, кто придёт в следующий раз, его увидел. Или чтобы она могла отдать его Рыбину — как приманку, как ключ к следующему шагу. Когда в дверь позвонили, она знала, что это Рыбин с группой. И она была готова к тому, что теперь её жизнь никогда не станет прежней.

Она открыла дверь, увидела полковника с двумя оперативниками и коротко сказала:

— Только не трогайте лист, который я положила на стул. Это мой ответ ему. Если он вернётся, он его заберёт.

Рыбин посмотрел на неё с уважением и лёгкой тревогой.

— Вы играете с огнём.

— Я знаю, — ответила Алина. — Но я умею держать линию. И я не отступлю.

— Тогда поехали, — сказал он. — У нас есть адрес, где мог бы прятаться Трофимов. Старая типография в промзоне. Мы едем туда сейчас.

Глава 3. Типография

Машина Рыбина — старенький, но ухоженный серый «Форд» без опознавательных знаков — неслась по утренней Москве, лавируя между рядами и игнорируя пробки. Алина сидела на заднем сиденье, сжимая в руках папку с материалами и то и дело, поглядывая в зеркало заднего вида — ей всё казалось, что за ними хвост. Но сзади были только обычные машины: жёлтое такси, белая «Лада», грузовик с надписью «Молоко». Ничего подозрительного.

Рыбин молчал всю дорогу, только изредка бросал взгляд на Алину через зеркало. Его лицо было напряжённым, как струна, и она понимала, что он обдумывает ситуацию: как эта гражданская, вчера ещё незнакомая женщина, вдруг стала центром его расследования, как её личная драма переплелась с четырьмя трупами, и как теперь они вместе едут в промзону, где, возможно, их ждёт серийный убийца.

— Полковник, — нарушила молчание Алина, — вы уверены, что адрес точный? Откуда он у вас?

— Камеры наружного наблюдения, — ответил Рыбин, не оборачиваясь. — Мы прогнали запись с почтового отделения через базу распознавания лиц. Тот тип в кепке, который отправил письмо Березину, засветился ещё на нескольких камерах в районе трёх промзон. В одной из них, на улице Промышленной, сигнал его телефона зафиксировался в течение нескольких часов. Там находится старая типография «Прогресс», закрытая с 1998 года. По документам принадлежит некоему ООО «Фаворит», которое, по иронии судьбы, связано с риэлтерской конторой, где работали двое из наших жертв.

Алина присвистнула.

— Значит, Трофимов действительно связан с ними. Но зачем ему типография?

— Не знаю. Может, он там живёт. Или у него там лаборатория. Или склад с компроматом. Мы проверяли арендаторов — никого. Но наши ребята сегодня утром зафиксировали движение внутри, хотя по документам здание законсервировано. Мы едем на разведку. Если он там, мы его возьмём. Если нет — поищем следы.

— А если он ждёт нас? — спросила Алина, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Он ведь знает, что мы на него вышли. Он оставил записку у меня в квартире, пока я спала. Он наблюдает за нами. Может быть, это ловушка.

Рыбин усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Ловушка? Я двадцать лет в оперативной работе, Градова. Меня не так легко поймать в ловушку. У нас есть группа захвата: четверо человек, все в бронежилетах, с оружием. Плюс я и Ивлев. Если он там — он не уйдёт.

— А если он оставил нам сюрприз? Бомбу, например?

Рыбин на секунду замолчал, затем ответил:

— Поэтому мы и едем без сирен и мигалок. Тихо, как мыши. Сначала осмотрим периметр, потом зайдём. Если что-то не так — отступим и вызовем сапёров. Но я не думаю, что он станет взрывать свой тайник. Такие, как он, — они гордятся своей работой. Они хотят, чтобы её видели. Чтобы ею восхищались. Поэтому он не станет уничтожать свою коллекцию.

— Коллекцию?

— Ну, подписи, документы, письма. Наверняка у него там целый архив. Ведь такие маньяки всегда оставляют себе сувениры. Судя по тому, что вы рассказали о нём, он перфекционист и одержим своей «идеальной линией». Он сохранит всё до последнего клочка.

Алина задумалась. Рыбин, несмотря на свою внешнюю суровость, оказался проницательным и даже в какой-то мере психологом. Он понимал природу преступника не хуже неё. Может быть, поэтому они и сработаются.

Машина свернула с шоссе на разбитую дорогу, ведущую в индустриальную зону. С обеих сторон потянулись заброшенные заводские корпуса с выбитыми окнами, ржавые ворота, заросли бурьяна. Воздух стал тяжелее, с примесью машинного масла и горелого пластика. Здесь, казалось, время остановилось в девяностых, когда промышленность рухнула, а вместе с ней и тысячи рабочих жизней.

— Останавливаемся здесь, — сказал Рыбин, притормаживая у покосившегося забора. — Дальше пешком.

Они вышли из машины. Кроме них, на место уже прибыли две чёрных «Нивы» с затемнёнными стёклами, из которых вышли четверо оперативников в гражданской одежде, но с характерной выправкой. Ивлев был среди них, и он махнул Алине рукой, приветствуя.

Рыбин собрал группу вокруг себя и заговорил тихо, почти шёпотом:

— Здание бывшей типографии «Прогресс» — трёхэтажное, кирпичное, с подвалом. По плану, входов два: главный, с улицы, и чёрный, со двора. Окна на первом этаже заколочены досками, на втором — частично выбиты. Мы разделимся: я и Градова заходим через главный вход. Ивлев с двумя бойцами — через чёрный. Остальные держат периметр снаружи. Если увидите кого-то — не стреляйте сразу, только если будет угроза жизни. Нам нужен живой.

Оперативники молча кивнули и начали бесшумно рассредоточиваться. Алина почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она никогда не участвовала в таких операциях, и хотя она не была вооружена, кроме своей лупы и папки с документами, ей казалось, что каждый шаг может стать последним.

— Градова, вы идёте за мной, — сказал Рыбин. — Держитесь на расстоянии двух метров, ничего не трогайте, не говорите громко. Если что — падаете на пол и не двигаетесь. Поняли?

— Поняла, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Они подошли к главному входу — массивным железным воротам, покрытым слоями краски, которая облупилась и висела лохмотьями. Замок был старым, навесным, но кто-то уже взламывал его: он висел, сломанный, и дверь была приоткрыта на несколько сантиметров.

Рыбин толкнул её, и она с противным скрипом отворилась, открывая тёмный проём. Изнутри пахнуло сыростью, пылью и ещё чем-то сладковатым, неуловимым — Алина не могла понять, что это, но запах показался ей тревожным. Рыбин достал фонарик, включил его, и луч света вырвал из тьмы части огромного помещения: высокие потолки, ряды старых печатных машин, покрытых паутиной, груды бумаги, стеллажи с типографскими формами.

Они шагнули внутрь, и пол под ногами захрустел от битого стекла и мусора. Свет фонарика танцевал на стенах, высвечивая пятна плесени и грязные граффити. Было тихо, только изредка где-то сверху слышался звук — то ли ветер гулял в разбитых окнах, то ли шаги.

Алина шла за Рыбиным, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох её собственных подошв казался оглушительным. Вдруг она остановилась, заметив на полу следы — свежие, отпечатки мужской обуви сорок третьего размера, с характерным протектором. Она наклонилась, но не стала трогать, а только указала на них Рыбину. Тот кивнул — он тоже их заметил.

Они прошли через главный цех и оказались в коридоре, ведущем в административную часть. Здесь было больше офисных помещений, часть дверей была открыта, часть — заперта. Рыбин заглянул в первую комнату — там стоял старый письменный стол, на нём — пожелтевшие бумаги и пепельница, полная окурков, но не старых, а относительно свежих: табак ещё не выцвел.

— Он здесь был, — прошептал Рыбин. — И совсем недавно.

Алина подошла к столу и взяла в руки один из листов — это была типографская карточка с каким-то текстом, но её внимание привлёк не текст, а чернильные пометки на полях. Они были сделаны той же рукой, что и подписи на местах убийств — чёткие, ровные, с идеальным наклоном. И с разрывом в букве «р».

— Полковник, это его рабочий стол, — сказала она. — Эти пометки — калибровка. Он проверял здесь свои чернила, ручки, бумагу. Он готовил свои «подписи» заранее.

Рыбин подошёл ближе, внимательно осмотрел стол.

— Значит, он использовал эту типографию как лабораторию. Но где он сейчас? И что он здесь делает?

Они вышли в коридор и направились к лестнице на второй этаж. Там было ещё темнее, но в конце коридора пробивался слабый свет из открытой двери. Рыбин выключил фонарик, чтобы не выдать себя, и прижался к стене. Алина сделала то же самое, чувствуя, как учащается дыхание.

Из открытой двери доносился звук — ритмичный, почти монотонный. Похоже на тиканье часов, но с другим ритмом. Это мог быть метроном. Или… печатная машинка.

— Он там, — прошептал Рыбин почти беззвучно. — Ждите здесь.

Он двинулся к двери, вытаскивая из кобуры пистолет. Алина осталась стоять, вцепившись в папку, не в силах пошевелиться. Она слышала, как где-то внизу, со стороны чёрного входа, раздались шаги — это Ивлев и его группа входили в здание. Но здесь, на втором этаже, тишина была абсолютной, если не считать того странного тиканья.

Рыбин достиг двери, осторожно заглянул внутрь и замер. На его лице отразилось удивление, смешанное с разочарованием. Он убрал пистолет в кобуру и обернулся к Алине.

— Идите сюда. Здесь никого нет.

Она подошла, заглянула в комнату. Это была небольшая, но хорошо оборудованная мастерская: вдоль стен стояли стеллажи с папками, на столе — компьютер, принтер, несколько дорогих ручек в подставке, лупы, увеличительные стёкла. На стене висели распечатки подписей — тех самых, что были на местах убийств, и множество других, незнакомых. В центре комнаты стоял старый печатный станок, на котором лежала недопечатанная открытка. Но самое главное — на стуле у стола сидел… манекен. Обычный манекен, одетый в чёрную куртку и кепку. На его коленях лежала бумага с надписью, сделанной всё той же рукой: «Вы опоздали. Следующий ход — за мной. Ждите вестей».

— Он знал, что мы придём, — выдохнула Алина. — Он ушёл. И оставил это как насмешку.

Рыбин выругался сквозь зубы, сжал кулаки.

— Чёрт! Он просто играет с нами! Но тогда где он? Мы проверили все камеры по пути, он не мог уйти незамеченным.

— Мог, — возразила Алина. — У него есть выход, который мы не знаем. Подвал, например, или подземный ход. Старые фабрики часто имели такие коммуникации.

Она подошла к столу, открыла один из ящиков. Внутри лежали аккуратно разложенные по папкам документы. Она вытащила верхнюю папку и раскрыла. Внутри были копии доверенностей, купчих, договоров аренды — все с разными подписями, но везде был тот самый разрыв в «р». Это была его коллекция. Он хранил здесь образцы подписей десятков, а может, сотен людей.

— О Господи, — прошептала Алина. — У него целый архив. Он собирал подписи годами. Все эти люди, возможно, даже не подозревают, что их почерк у него.

Рыбин подошёл и взглянул на папки.

— Это может быть компромат. Если он имел доступ к их подписям, он мог подделывать документы, оформлять сделки, продавать квартиры, переводить деньги. Это же идеальное преступление: никто не узнает, что подпись подделана, потому что она выглядит как настоящая.

— Но она не идеальна, — сказала Алина. — В ней есть эта аномалия. Его знак. Он не может не оставить его, потому что это его гордость, его клеймо. Он оставляет его даже тогда, когда это может выдать его.

Они стали листать папки. В одной из них Алина нашла то, что искала — старое дело, с жёлтыми, пожелтевшими от времени страницами. Это была копия дела о подделке завещания, по которому был осуждён её отец. Здесь были те же подписи, та же экспертиза, те же документы. И, конечно, тот же разрыв в «р».

— Полковник, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вот доказательство. Он хранил это всё время. Он виновен в подделке, а не мой отец.

Рыбин подошёл, посмотрел на документы. Его лицо окаменело.

— Если это действительно так, то дело вашего отца должно быть пересмотрено. Но сначала нам нужно поймать Трофимова. Пока он на свободе, он продолжит убивать.

— Он может убить меня, — сказала Алина. — Он сказал, что я на линии. Что я перешла её. Он предупредил меня. Зачем ему предупреждать?

— Он хочет запугать вас. Вывести из себя, заставить ошибиться. Он считает, что вы — главное препятствие к его идеалу. Он не может просто убить вас, потому что тогда он лишится зрителя. Ему нужно, чтобы вы видели его работу, чтобы вы восхищались его мастерством, пусть даже через страх. Именно поэтому он оставил вас в живых, когда был у вас в квартире.

Алина содрогнулась при этой мысли. Она представила, как он стоял над её спящим телом, мог бы легко нажать на спусковой крючок или перерезать горло, но вместо этого положил записку и ушёл. Это было хуже, чем угроза, — это было признание того, что он полностью контролирует ситуацию.

В этот момент снизу раздался крик Ивлева:

— Полковник! Сюда! Мы нашли подвал!

Они поспешно вышли из мастерской и спустились на первый этаж, где в углу за старыми шкафами обнаружился люк, ведущий в подвал. Ивлев стоял у люка, освещая его фонариком.

— Дверь не заперта, — сказал он. — Но внизу темно, и оттуда тянет химией. Как будто типографская краска, но сильнее.

Рыбин подошёл, принюхался.

— Это ацетон. Или растворитель. Он что-то делал там.

Они спустились вниз по шаткой лестнице. Подвал оказался просторным, почти таким же большим, как главный цех. Здесь были установлены дополнительные стеллажи, но не с документами, а с банками и бутылками — чернила, растворители, красители. В углу стоял верстак, на котором лежали заготовки для поддельных документов: бланки паспортов, свидетельств о рождении, нотариальных заверений.

Алина оглянулась и застыла. На одной из стен, во весь рост, висел плакат с напечатанным крупным шрифтом текстом: «Линия — это судьба. Ты не можешь её избежать». Ниже — подпись, выполненная той же рукой.

— У него здесь целая фабрика, — произнёс Рыбин. — Он подделывает документы на продажу? Или для своих целей?

— Для своих, — ответила Алина. — Но возможно, он и другие заказы выполняет. Он мог зарабатывать этим. Но главное — он живёт здесь, по крайней мере, ночует. Вот, смотрите.

Она указала на угол, где стоял раскладной диван, покрытый пледом, рядом — тумбочка с книгами по графологии, истории каллиграфии, криминалистике. На столе — грязная кружка и тарелка с остатками еды.

— Он здесь был совсем недавно. Может, час назад.

Ивлев уже осматривал верстак и вдруг резко обернулся.

— Полковник, у меня здесь странная находка.

Он поднял небольшую коробку, внутри которой лежали несколько конвертов. Алина подошла и взяла один из них. На конверте было написано её имя — Алина Градова — и адрес её квартиры. Конверт был заклеен, но не отправлен.

— Он приготовил их заранее, — сказала она, чувствуя, как холодеют руки. — Каждый конверт — это, наверное, его следующие шаги. Он планирует убить меня, но не сейчас. Он будет присылать мне письма.

— Мы вскроем их, — сказал Рыбин. — Это улики.

— Нет! — воскликнула Алина. — Они написаны его рукой. Если мы их вскроем, его почерк сохранится, но мы можем потерять информацию о том, где он собирается их отправить. На конвертах могут быть почтовые штемпели, которые он планировал. Лучше отдать их на экспертизу, не вскрывая. Возможно, он оставил там свои отпечатки.

Рыбин с уважением посмотрел на неё.

— Хорошо, вы правы. Ивлев, упакуй всё, что здесь есть, в уликовые пакеты. Особенно те конверты. Мы отвезём их в лабораторию. Градова, а вы как думаете, зачем он оставил их здесь? Он знал, что мы найдём подвал?

Алина задумалась.

— Он хотел, чтобы мы их нашли. Он оставил это как часть своей игры. Он знает, что я эксперт, и что я пойму, что он хочет, чтобы я видела его план. Может быть, он даже специально ждёт, чтобы я каким-то образом использовала эти конверты.

— Использовала?

— Да. Он, возможно, рассчитывает, что я прочитаю их содержимое и попаду в его ловушку. Или что я попытаюсь перехватить его следующий ход и тем самым сама выдам себя.

Она опустилась на корточки и осмотрела пол вокруг верстака. На полу были видны свежие следы, ведущие к дальней стене. Она подошла туда и увидела почти незаметную дверь, замаскированную под стену. Небольшой металлический люк, открывающийся в узкий туннель.

— Вот его путь, — сказала она. — Он ушёл через этот туннель, пока мы были наверху. Он знал, что мы в здании, и просто ждал, пока мы поднимемся на второй этаж, чтобы уйти.

Рыбин подошёл, посветил фонариком в туннель. Тот уходил в темноту, и конца видно не было.

— Он мог уйти далеко. Надо проверить, куда ведёт этот туннель.

— Только не сейчас, — сказал Ивлев. — Мы не знаем, что там, а у нас нет карты. Может быть, он заминирован. Лучше вызвать сапёров и группу с тепловизорами.

Рыбин кивнул, хотя было видно, как он раздосадован тем, что убийца снова ускользнул.

— Всё, сворачиваемся. Охраняем здание до приезда криминалистов. Градова, едем в участок. У нас есть много нового материала для анализа.

Они выбрались из подвала, оставив оперативников на месте. Алина шла, чувствуя, как в душе борются страх и азарт. Она была в логове зверя, он ускользнул, но оставил столько улик, что она могла бы месяц разбирать их. И главное — конверты с её именем. Что он в них написал? Угрозы? Объяснения? Признания?

В машине Рыбин завёл двигатель и тронулся с места. Алина смотрела в окно на проплывающие серые здания промзоны. Каждое из них казалось ей потенциальным убежищем Трофимова. Везде он мог спрятаться, везде мог оставить свою метку.

— Я хочу увидеть эти конверты завтра, — сказала она. — Я хочу проанализировать их в лаборатории. Мне нужно понять его эмоциональное состояние, когда он их писал. Это даст нам ключ к его следующему шагу.

— Завтра так завтра, — ответил Рыбин. — Но сегодня вы едете ко мне. Нет, не возражайте. Я не могу рисковать, чтобы он снова пробрался в вашу квартиру. У меня есть гостевая комната. Жена уехала к дочери, так что не стесняйтесь. Соберёте вещи завтра, под охраной.

Алина хотела возразить, но внутри неё сама собой вспыхнула благодарность. Она чувствовала себя такой уязвимой после утренней записки, что мысль о безопасном ночлеге казалась почти спасительной.

— Спасибо, полковник.

— Не за что. Мы в одной команде. И если он хочет вас, он имеет дело со мной.

Они ехали в тишине, каждый думал о своём. Алина смотрела на дорогу, и перед её глазами всё ещё стоял тот плакат в подвале: «Линия — это судьба». Он был прав в каком-то смысле. Она действительно была связана с этой линией, с этим делом, с этим убийцей. И теперь она должна была дописать свою линию до конца — или умереть, пытаясь.