Фантомный след

Но если она права… Если она сможет найти тот самый «разрыв в „р“», который отец описал как автограф убийцы, то она не только докажет состоятельность своего метода, но и пересмотрит дело отца. Это было больше, чем просто карьера. Это была миссия.

Где-то за окном проехала машина, и свет фар скользнул по стене, осветив старый портрет отца на книжной полке. Он улыбался, как всегда, чуть насмешливо, словно знал, что Алина придёт к этому моменту. Она перевела дыхание и закрыла глаза, решив, что всё равно уснуть не удастся, но организм предал её, и она провалилась в тревожный сон без сновидений.

Разбудил её телефонный звонок в восемь утра. Алина подскочила, схватила трубку, думая, что это генерал Воронцов звонит с отменой. Но на экране высветился неизвестный номер. Она нажала «принять».

— Алина Градова? — спросил мужской голос, резкий, металлический.

— Да, слушаю.

— Вы не могли бы приехать на час раньше? Я капитан Ивлев, из следственного отдела. Генерал Воронцов поручил мне встретить вас. Дело приобрело неожиданный оборот. Сегодня ночью нашли четвёртого убитого. И при нём была записка, адресованная лично вам.

Алина застыла. Кровь отлила от лица. Она слышала, как в трубке шумит ветер, словно капитан звонил с улицы, из толпы.

— Записка мне? — переспросила она, чувствуя, как начинают дрожать руки. — Что там написано?

— Мы не знаем, — ответил капитан. — Она зашифрована. Среди всего текста только одно слово, написанное от руки, и оно — ваше имя. Остальное — типографский шрифт, но мы думаем, что это послание предназначено именно вам. Приезжайте. Быстро.

И он отключился. Алина смотрела на тёмный экран телефона, и в ушах звенела тишина. Записка с её именем. Убийца знает её. Он выбрал её, ещё до того, как она согласилась участвовать в расследовании. Это не случайность. Это приглашение. Или предупреждение.

Она вскочила с дивана, начала лихорадочно одеваться. Глаза искали лупу — старую, отцовскую, с потёртой ручкой. Она сунула её в сумку, накинула пальто и выбежала из квартиры, даже не заперев дверь — настолько её охватила паника и решимость одновременно.

В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальной стене: бледное лицо, растрёпанные волосы, но глаза горят. Кажется, сейчас она была готова на всё. И когда двери лифта открылись на первом этаже, она на мгновение замерла, услышав странный звук, доносящийся из почтового ящика. Там, внутри, застрял чей-то конверт, просунутый, видимо, ночью.

Она подошла, открыла ящик и достала белый конверт без марки. Внутри — лист бумаги, пустой, если не считать одной фразы, нацарапанной чёрной шариковой ручкой ровными, как линейка, печатными буквами:

«Ты уже на линии. Не переходи её».

Алина выронила лист. Бумага упала на пол, белая, безмятежная, но буквы на ней кричали. Она подняла его, положила в карман, не оглядываясь, выбежала из подъезда и нырнула в первую попавшуюся машину такси.

— Адрес? — спросил водитель.

Она назвала здание Главного следственного управления, и машина тронулась. Алина сжала в руке отцовскую лупу и закрыла глаза. Четыре убийства. Записка на её имя. Угроза в почтовом ящике. Она понятия не имела, во что ввязывается, но одно было ясно: пути назад нет. Её линия уже началась, и она должна была её дописать, чего бы это ни стоило.

Машина свернула на набережную, и в окне мелькнул силуэт высокого здания с флагом на крыше. Вход в Управление, массивные двери, два охранника у входа. Всё это казалось ей декорацией к фильму, но пульс грохотал в висках так сильно, что она слышала его сама.

Она расплатилась, вышла и, глубоко вздохнув, ступила на серую плитку. Ровно десять утра. Капитан Ивлев ждал её у входа, высокий мужчина с неприятным острым подбородком. Он кивнул и сказал:

— Быстро вы. Пошли.

Они вошли в здание, и двери за ними закрылись с тяжёлым лязгом.

Глава 2. Предложение от полковника

Внутреннее убранство Главного следственного управления оказалось именно таким, каким Алина его и представляла: казённые коридоры, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, скрипучий линолеум на полу. А также запах офисной бумаги и дешёвого кофе, разлитый в воздухе вместе с лёгкой ноткой машинного масла от вечно работающих принтеров. Здесь пахло работой, тяжёлой, монотонной, круглосуточной — той, где человеческие драмы превращаются в папки с номерами и протоколы осмотров.

Капитан Ивлев шёл впереди быстрым, пружинистым шагом, не оборачиваясь и не замедляясь, словно проверял, поспевает ли она за ним. Алина едва поспевала, цепляясь взглядом за номера кабинетов, таблички с фамилиями, плакаты "Осторожно, мошенники!" и портреты руководства на стенах. Её рука в кармане пальто сжимала злополучную записку из почтового ящика — ту самую, с угрозой. Она до сих пор не показала её Ивлеву, решив, что сначала разберётся сама. Может быть, это совпадение. Может, кто-то из соседей решил пошутить — но какой сосед знает про её работу, про её участие в деле, о котором она сама узнала только вчера? Ответ был очевиден: никто. Записка была прямым посланием от убийцы, и это леденило кровь.

Ивлев остановился у массивной двери с табличкой "Полковник Рыбин П.В." и постучал. Изнутри раздался грубый, хрипловатый голос:

— Войдите.

Капитан открыл дверь и сделал приглашающий жест. Алина переступила порог, и первое, что она увидела, — это беспорядок. Кабинет представлял собой идеальную модель хаоса: столы, заваленные папками, стулья, на которых лежали куртки и коробки с документами, карта Москвы на стене, вся испещрённая красными и синими маркерами. На подоконнике дымилась пепельница, полная окурков, хотя на стене висела табличка "Не курить". И посередине этого бардака, за столом, сидел человек, которого Алина сразу определила как хозяина кабинета.

Полковник Павел Рыбин оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, с густыми седыми волосами, зачёсанными назад, и лицом, изрезанным глубокими морщинами — такими, которые оставляют не возраст, а годы недосыпа и бесконечных стрессов. Его глаза, светлые, почти бесцветные, смотрели на Алину с откровенным скепсисом и даже какой-то брезгливостью, словно она была насекомым, случайно залетевшим в окно. На столе перед ним лежала папка с гербовой печатью, и он машинально водил по ней пальцем, выстукивая ритм, который слышал только он.

— Градова, — сказал он, не вставая, не здороваясь. — Та самая, которая вчера выступала на конференции? Я наслышан. Академик Серебряков уже позвонил мне, предупредил, что вы, мягко говоря, не специалист, а фантазёрка.

У Алины перехватило дыхание. Серебряков успел и сюда? Он что, обзванивает все инстанции, чтобы перекрыть ей кислород? Она сжала кулаки, но заставила себя улыбнуться — натянуто, через силу.

— Приятно знать, что моя скромная персона вызывает такой интерес у уважаемых людей, — сказала она с едва заметной иронией. — Но я здесь не по просьбе Серебрякова. Меня пригласил генерал Воронцов. Можете проверить.

Рыбин хмыкнул и откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Воронцов — ваш крестный отец? Или просто старый друг семьи? Я знаю, что он был дружен с вашим покойным отцом. И мне совершенно не нравится, когда руководство пытается пристроить на мою шею протеже с сомнительной репутацией. Генерал может сколько угодно верить в графологию, но в моём отделе работают по фактам, по уликам, по отпечаткам и баллистике. А не по каракулям.

— Полковник, — вмешался Ивлев, стоящий у двери, — может, вы всё-таки дадите ей посмотреть материалы? Генерал настаивал.

Рыбин сверкнул глазами на капитана, но промолчал. Затем он медленно открыл папку, лежащую перед ним, и вытащил несколько листов, которые небрежно бросил на край стола.

— Смотрите, Градова. Это подписи наших жертв. Если вы такой эксперт, скажите нам, что вы видите.

Алина подошла к столу, взяла листы. Внутри всё сжалось: она впервые видела материалы дела — те самые, о которых ей говорили по телефону. На трёх листах формата А4, взятых с мест преступлений, были подписи: Березина, Ковальчук, Якубовича. Она разложила их на свободном участке стола и склонилась над ними, доставая из сумки отцовскую лупу. Рыбин скептически хмыкнул, но не сказал ни слова.

Первые несколько секунд она просто смотрела, стараясь абстрагироваться от эмоций. Она знала этот почерк. Нет, она не была знакома с почерком убитых — она узнавала почерк убийцы. Тот самый, который она видела в деле своего отца, в старых дневниках, на подделанных завещаниях, которые двадцать пять лет назад отправили её отца в тюрьму, а затем в могилу. Тот самый разрыв в букве "р" — микроскопическая щель, которую заметит только обученный глаз. Здесь, на подписи Березина, он был чётко виден: нижняя петля буквы "р" не соединялась с основной линией, оставляя зазор в доли миллиметра.

Алина медленно перевела взгляд на подписи двух других жертв. Та же особенность. Тот же дефект. Идеальная, почти машинная точность во всём, но один крошечный "сбой" — как автограф, как насмешка. Кто-то хотел, чтобы его узнали. Или чтобы та, кто умеет читать этот знак, наконец, пришла.

Она подняла глаза на Рыбина, стараясь держать лицо бесстрастным.

— Что я вижу? — переспросила она. — Я вижу, что все три подписи выполнены не жертвами. Они сделаны одним человеком, который держал руку каждого из убитых и принуждал их к написанию, либо же сам воспроизвёл их подписи с высокой степенью точности. Но есть нюанс: в каждой из подписей присутствует графическая аномалия — разрыв в букве "р". Это не случайность, не дрожь руки и не огрех чернил. Это сознательное внедрённое клеймо. Убийца хочет оставить свой знак.

Рыбин посмотрел на неё с выражением, которое трудно было прочитать. Он явно не ожидал, что она так быстро выдаст что-то конкретное. Но, видимо, не поверил до конца.

— Откуда вы знаете, что это не жертвы? Может, у них у всех был один и тот же дефект в почерке? В конце концов, Березин, Ковальчук и Якубович могли иметь общего учителя или работать с одним нотариусом.

Алина покачала головой:

— Нет. Я вижу разницу в нажиме: подлинные подписи имеют вариативность — где-то сильнее, где-то слабее в зависимости от усталости, эмоций, положения руки. Здесь — абсолютный, стабильный нажим на всех участках. Это механическое воспроизведение, возможно, под диктовку или с принудительной фиксацией кисти. Но главное — разрыв в "р". Он одинаков на всех трёх образцах. Вероятность случайного совпадения — одна миллионная. Это сознательная метка.

Она выпрямилась и посмотрела Рыбину прямо в глаза.

— И я знаю, кто оставляет такие метки. Это человек по фамилии Трофимов. Виктор Трофимов. Он был учеником моего отца, гениальный графолог, одержимый идеей идеальной линии. Он подставил моего отца двадцать пять лет назад. И теперь, похоже, он вернулся.

Рыбин откинулся на спинку кресла и долго смотрел на неё, переваривая информацию. Затем он коротко хохотнул — беззлобно, скорее удивлённо.

— Надо же. А Серебряков говорил, что вы будете толкать ерунду про "карму почерка" и "энергетику букв". А вы сразу с конкретным именем и историей. Это неожиданно.

— Я работаю с фактами, — холодно ответила Алина. — Факты: три убийства, один почерк, один метод, один подозреваемый. Кстати, где четвёртое тело, о котором говорил капитан Ивлев? И та записка, которая была адресована мне?

Рыбин и Ивлев переглянулись. Полковник кивнул капитану, и тот подошёл к сейфу в углу кабинета, набрал код, вытащил ещё одну папку — на этот раз с красной биркой "Срочно". Ивлев открыл её на столе, и Алина увидела фотографию: мужчина лет сорока, в дорогом костюме, лежит на полу собственной гостиной. Рядом с ним — опять лист бумаги с подписью. И отдельный файл, в котором лежал напечатанный на принтере листок с коротким текстом. Алина взяла его в руки, и внутри всё сжалось.

Текст был набран типографским шрифтом, без единой орфографической ошибки, без абзацев — просто пять строк, ровно по центру:

«Истина не в буквах, а в линии. Ты ищешь тень, но не видишь света. Я ждал тебя двадцать пять лет. Алина, ты не уйдёшь от этой линии. Ты — продолжение того, что не дописал твой отец. Приходи или уходи — я всё равно найду тебя.»

А ниже — одна-единственная фраза, написанная от руки чёрной шариковой ручкой: «Трофимов».

Алина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Двадцать пять лет. Он ждал её двадцать пять лет. Знал, что рано или поздно она возьмётся за дело отца, и подготовил это послание. Ей стало душно в кабинете, и она прислонилась рукой к столу, чтобы не упасть.

— Вы в порядке? — спросил Ивлев с беспокойством.

— Да, — выдавила она. — Просто… это слишком личное.

Рыбин поднялся из-за стола, подошёл к ней вплотную. Теперь он смотрел на неё иначе — без прежней надменности, с осторожным интересом, как на ценный, но ещё не изученный артефакт.

— Я не верю в совпадения, Градова. Три убийства с одинаковым почерком, записка на ваше имя, и вы называете фамилию, которую мы не нашли ни в одном из наших архивов. Я проверил: Трофимова нет в базах. Ни судимостей, ни паспортных данных, ничего. Как будто он призрак. Откуда вы о нём знаете?

— Из дневников отца, — сказала Алина. — И из дела, по которому отца осудили. Трофимов был его учеником, блестящим, но психически неуравновешенным. Он считал, что его методология превосходит отцовскую, что отец украл его идеи. Он подделал завещание, чтобы опозорить отца, и это сработало. После суда отец покончил с собой, а Трофимов исчез. Я думала, он давно мёртв. Но, видимо, нет.

Рыбин вернулся на своё место и открыл ноутбук, быстро застучал по клавишам, что-то выискивая в базах данных. Через минуту он разочарованно откинулся.

— Ничего. Никаких Трофимовых. Или он сменил имя, или его никогда не существовало в официальных записях. Но если он ваш "призрак", то нам нужна ваша помощь. Я не люблю привлекать гражданских, особенно с сомнительной репутацией, но у нас нет других экспертов, которые заметили бы этот чёртов разрыв в "р". Мои криминалисты посмотрели — не увидели. Только вы.

Алина выпрямилась, чувствуя, как к ней возвращается уверенность. Это был тот самый момент, которого она ждала годами. Её метод, её знания, наконец признаны — пусть не академиками, но хотя бы практиками.

— Я согласна, — сказала она твёрдо. — Но я ставлю условия: я работаю как консультант, не как штатный сотрудник. Я не ношу форму, не хожу на оперативки и не участвую в захватах. Я анализирую почерки и даю заключения. И ещё одно: я получаю доступ ко всем материалам дела моего отца. Которые хранятся у вас в архивах. Если я найду связь между этими убийствами и старым делом, мы сможем пересмотреть его.

Рыбин скривился, словно проглотил лимон, но затем медленно кивнул.

— По рукам. Но учтите: я не собираюсь нянчиться с вами. Вы даёте заключения — я их проверяю. Если они окажутся бесполезными, вы уходите. Если же вы правы — мы продолжим работать вместе. Я — человек дела, а не слов. Докажите свою состоятельность.

— Докажу, — ответила Алина, и её голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Дайте мне копии всех материалов по этим убийствам: протоколы, фотографии, личные вещи жертв, любые записки, письма, черновики. Всё, что имеет отношение к их почерку. И я начну.

Рыбин открыл ящик стола, достал толстую папку и протянул ей.

— Здесь всё, что мы собрали. Включая предварительные экспертизы, которые не привели ни к чему. И, раз уж вы согласились, вот ваше удостоверение — временное, на три месяца. Если за это время не будет результата, я его аннулирую.

Алина взяла папку и удостоверение — пластиковую карточку с её фотографией, печатью МВД и надписью "Внештатный консультант-эксперт". Она смотрела на них, и внутри поднималась странная, почти забытая гордость. Она больше не изгой, не неудачница, засмеянная в конференц-зале. Она — эксперт по расследованию серийных убийств. По крайней мере, пока.

Ивлев проводил её до дверей кабинета, но на пороге она обернулась к Рыбину:

— Полковник, ещё один вопрос. Записка с угрозой, которую я нашла в почтовом ящике этим утром… вы знаете о ней? Я не сказала Ивлеву сразу, но вот она.

Она достала из кармана мятую бумагу, развернула её и положила на стол перед Рыбиным. Тот прочитал, нахмурился.

— «Ты уже на линии. Не переходи её». И где вы её нашли?

— В своём доме, в ящике. Просунули ночью, я думаю.

Рыбин резко поднялся, его лицо побледнело.

— Это значит, что убийца знает ваш адрес. Он следит за вами, Градова. Мы должны обеспечить вам охрану.

— Нет, — отрезала Алина. — Если меня будут охранять, он не выйдет на контакт. А мне нужен контакт. Я хочу, чтобы он сам вышел на меня. Это единственный способ его поймать.

Рыбин смотрел на неё так, как смотрят на безумцев, готовых прыгнуть с моста.

— Вы понимаете, что это смертельно опасно? Он убил четырех человек. Он оставляет вам личные послания. Он играет с вами, как кошка с мышью.

— Я знаю, — тихо сказала Алина. — Но я играю в ту же игру. И я выиграю.

Она развернулась и вышла из кабинета, оставив Рыбина в недоумении. Ивлев догнал её в коридоре.

— Алина Андреевна, позвольте, я провожу вас до выхода. И хочу предупредить: Рыбин — человек суровый, но справедливый. Если вы действительно сможете помочь, он будет вашим самым верным союзником. А если нет — он вас уничтожит. Будьте осторожны.

— Спасибо, капитан, — кивнула она. — Я буду осторожна.

Они вышли на улицу, и июльское солнце ударило в глаза, яркое, слепящее, контрастирующее с мраком казённых коридоров. Алина стояла на ступенях, вдыхая воздух, насыщенный выхлопными газами и летней пылью, и чувствовала, как внутри начинает разворачиваться страшная, но восхитительная пружина. Она была в игре. Трофимов ждал её, но теперь и она ждала его.

Она села в автобус, который довёз бы её до дома, но по пути она вышла на две остановки раньше и зашла в небольшое кафе, чтобы привести мысли в порядок. За столиком у окна она раскрыла папку с материалами и начала изучать первые страницы.

Первое убийство, Березин Игорь Анатольевич, 52 года. Найден 14 марта в собственной квартире, застрелен в голову из пистолета калибра 9 мм без глушителя. На месте преступления обнаружена подпись. Свидетелей нет, камеры наблюдения в доме не работали, консьерж ничего не видел. Убийца вошёл и вышел, словно призрак.

Алина отметила: метод убийства — один и тот же: выстрел в правый висок, без следов борьбы. Жертва не сопротивлялась. Может быть, её застали врасплох? Или она знала убийцу? Или её принудили к чему-то ещё до выстрела? Она перечитала показания соседей: Березин вёл уединённый образ жизни, но постоянно общался с каким-то нотариусом по фамилии Сафронов. Алина зафиксировала это имя в памяти.

Второе убийство, Ковальчук Светлана Ивановна, 45 лет. Найдена 20 мая в своём загородном доме. Те же обстоятельства: выстрел в голову, подпись рядом. Но здесь был свидетель — дочь погибшей, которая вернулась домой через час после убийства и увидела на полу лист с подписью. Девочка была в шоке и не могла внятно описать происходящее. Но главное — Алина заметила в протоколе пометку: на подписи Ковальчук, помимо стандартного разрыва в "р", была ещё одна аномалия: наклон букв чуть больше, чем у остальных. Может быть, это случайность? Или Трофимов экспериментировал с разными техниками?

Третье убийство, Якубович Фёдор Ильич, 49 лет. Найден 25 июня в своём офисе, застрелен за рабочим столом. Подпись оставлена на клочке бумаги, лежащем прямо на клавиатуре. Примечательно: рядом с телом обнаружили дорогую шариковую ручку, которой, по всей видимости, была выполнена подпись. Экспертиза установила, что ручка принадлежала самому Якубовичу, но на ней не было отпечатков убийцы. Тот работал в перчатках или протирал всё после себя.

Алина закрыла папку и задумалась. Четыре убийства — все риелторы, все успешные, все работали с недвижимостью. Эту связь она тоже заметила. Значит, Трофимов имел к ним финансовый интерес. Может быть, они были замешаны в тех же сомнительных сделках, что и в деле её отца? Она вспомнила старые документы, которые читала в дневниках отца: завещание, подделанное Трофимовым, касалось передачи крупного земельного участка в центре Москвы. Этот участок несколько раз перепродавался через риелторов. Может быть, Трофимов мстит тем, кто замешан в той давней афере?

В кафе зашёл официант, принёс чашку эспрессо, которую она не заказывала, но которая, видимо, была ошибкой другого посетителя. Она махнула рукой и оставила чашку на столе, не притрагиваясь. Мысли текли лихорадочно, как вода в бурной реке.

Она достала телефон, открыла заметки и начала набрасывать цепочку событий.

Дело отца (1998-2001): подделка завещания с разрывом в "р" — обвинение против Градова.

Исчезновение Трофимова — вероятно, он ушёл в подполье.

Убийства риелторов с теми же графическими метками — месть? Или он решает старые финансовые счёты?

Записка с её именем — вызов, провокация, попытка вовлечь её в игру.

Она записала внизу важный вопрос: «Почему сейчас? Почему именно через 25 лет? Что изменилось?»

Ответ пришёл сразу: возможно, Трофимов узнал, что Алина начала работать над делом отца, что она подготовила доклад на конференции, что она приближается к истине. И он решил опередить её, показать, что он всё ещё здесь, всё ещё контролирует ситуацию. Он хотел заставить её бояться. Или — что более вероятно — хотел, чтобы она вступила в игру.

Алина допила остывший кофе, расплатилась и вышла из кафе. Сейчас ей нужно было вернуться домой, систематизировать все материалы, составить графический профиль Трофимова на основе его автографов из старых дел. Она знала, что это будет сложно: у неё было мало образцов его почерка — только те, что сохранились в дневниках отца и в судебных документах. Но этого могло быть достаточно, чтобы выявить его характер: уровень агрессии, тревожности, самоконтроля. Она уже знала, что он педантичный, одержимый порядком, возможно, страдающий обсессивно-компульсивным расстройством. Идеальная линия для него — не просто метод, а навязчивая идея. Такие люди не остановятся, пока не достигнут цели.

Она шла по улице, и вдруг ей показалось, что кто-то идёт следом. Она остановилась у витрины магазина, взглянула на отражение — в стекле она увидела мужчину в тёмном плаще, стоящего в двадцати метрах позади, который тоже остановился и рассматривал что-то в телефоне. Она прошла дальше, свернула за угол и спряталась за колонной подъезда. Мужчина прошёл мимо, не обернувшись, и исчез в толпе. Возможно, это было просто совпадение. Возможно, нет. Алина выдохнула, чувствуя, как дрожат руки.

Она решила не идти сразу домой, а сделать крюк — зайти в книжный магазин, потом в парк, потом ещё раз пересечь улицу и только после этого зайти в свой подъезд. Всё это время она была начеку, но никто не следовал за ней. Возможно, она просто перепугалась после утренней записки. Или это паранойя начала прорастать в душе так же быстро, как правда прорастала в расследовании.

Она поднялась в квартиру, заперла дверь на все замки и прислонилась спиной к стене. Внутри пульсировал страх пополам с азартом. Папка с материалами лежала на столе, и она смотрела на неё, как на бомбу замедленного действия.

В этот момент раздался звонок телефона. Алина вздрогнула, взяла трубку — это был Рыбин.

— Градова, я изучил ваш файл, — сказал он без приветствия. — И нашёл кое-что, что вас заинтересует. В деле Березина есть показания его помощницы. Она говорит, что Березин собирался продать особняк на Рублёвке, но перед смертью получил странное письмо. Почерк неизвестный, но она запомнила, что в письме была фраза: «Следующий шаг — твоя подпись». Я переслал вам фото письма на почту. Посмотрите.

Алина открыла ноутбук, зашла в почту и увидела вложение. Письмо было написано на простом листе, аккуратным, почти печатным почерком. И в самом конце — тот самый разрыв в «р». Она увеличила изображение, вгляделась до рези в глазах. Да, это был его почерк. Трофимов предупреждал жертву. Зачем? Чтобы заставить их бояться? Или чтобы проверить, как они отреагируют?

— Полковник, это он, — сказала она. — Сто процентов.

— Тогда мы на верном пути. Но есть ещё одно. Письмо было отправлено из почтового отделения в центре, с камеры мы получили записи. На них — человек в кепке, лица не видно. Но мы установили, что он приходил туда дважды: перед убийством Березина и перед убийством Якубовича. Завтра я пришлю вам скриншоты. Может быть, вы увидите что-то в походке, в жестах. Вдруг ваш метод работает не только на бумаге?