Хаос волшебста или Холмс не придет

Это хуже ада. В аду, говорят, есть боль. А тут — ничего. Пусто. Ты идёшь по улице, и тебя не обтекают, как камень. Тебя просто не существует.

Прошло время. Много. Я уже не помню сколько. Я перестал злиться. Злость — это когда есть на что. А у меня не было ничего.

Я научился ждать. Наблюдать. Слушать.

Я знаю этот город. Не как полиция. Не как кэбмены. Я знаю его изнутри. Знаю, где в домах спят тревожно. Где плачут без слёз. Где врут, не краснея. Я прожил в Лондоне сто лет и не прожил ни одного дня.

А потом я увидел его.

Холмса.

Он шёл по улице, и я понял, вот человек, который смотрит иначе. Он видит не то, что перед ним. А то, что за. За воротником — след от пудры. За улыбкой — страх. За тишиной — крик.

Я пошёл за ним. Не потому что хотел что-то украсть или выведать. Нет. Я пошёл, потому что подумал, если кто и заметит меня, то только он.

Я прожил в его доме три года.

Алиса встала. Не потому что хотела уйти. Просто сидеть стало тяжело.

Стоял у его кресла, когда он считал трещины на потолке. Лежал у камина, когда Ватсон читал вслух. Смотрел, как миссис Хадсон ставит чай, который он не тронет.

Я видел, как он угасал.

Сначала он перестал играть на скрипке. Потом перестал выходить. Потом перестал есть. Потом перестал смотреть.

И я не мог ничего сделать. Я мог только стоять рядом. Как тень. Как воздух. Как раскаяние, которое никому не нужно.

В ночь, когда убили миссис Уинтер, я был в доме.

Я видел её. Компаньонку. Она стояла над телом и смотрела не на мёртвую. А на свои руки. Долго. Так, будто впервые увидела их.

Я закричал.

Но Холмс уже выходил. Он сказал: «Племянник. Наследство. Нож». И уехал.

Я пытался остановить его. Встал на пороге. Он прошёл сквозь меня.

...

— Вы не знаете, что это такое — когда человек проходит сквозь тебя. Это не боль. Боль — это когда ты есть. А тут — наоборот. Ты понимаешь, что тебя нет. Окончательно. Что даже тот, кто видит всё, не заметил твоей тени.

Потом были другие. Приходили, пытались, уходили. Один всё время поправлял усы. Другой искал созданное им чудовище. Третий просто хотел, чтобы его заметили. Никто не задержался.

Я остался.

Не потому что был сильнее. А потому что у меня не было ни сил, ни воли, ни желания уйти. Я уже был частью этого тумана.

А потом появились вы.

Сначала я не понял. Думал, ещё одна сиделка.

Но вы заметили лаванду.

Не отмахнулись. Не сказали «сквозняк». Спросили.

И что-то сдвинулось.

Впервые за годы я смог. Не заговорить. Не показаться. Но оставить след.

Сначала цветок. Потом шкатулку. Потом скрипку.

Это всё, что я мог. Но для меня это было как крик. Как первый вдох.

Я не хотел вас пугать.

Я хотел, чтобы вы поняли: я здесь. Я был здесь всё это время. Я видел, как вы входили в дом. Как вы садились к камину. Как вы слушали.

И вы услышали.

А теперь...

Он замолчал.

Туман закачался.

— А теперь я не знаю, что делать дальше, — тихо сказал он. — Я так долго хотел, чтобы меня заметили. А когда это случилось, я понял, что не готов. Что я разучился быть тем, кого видят.

Алиса молчала.

— Вы слышите меня? — спросил он.

— Да.

— Тогда попросите меня о чём-нибудь. Иначе я снова исчезну.

Алиса посмотрела в туман.

— Останьтесь, — сказала она. — Хотя бы до утра.

И туман не рассеялся.