Полынь - трава горькая 2

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – хмыкнул он, пододвигая стопку Андрею. – На, прими, хоть боль уймёт.

Андрей жадно выпил, поморщился и сунул в рот маринованный огурец.

– Слышал я ваш разговор, – сказал Николай, наливая по второй. – Как ты эту Полинку в деревню звал. Только не пойму, на хрена тебе эти проблемы, Андрюха? Или баб вокруг мало? Ты ж только полгода как развёлся, а сам опять петлю на шею повесить хочешь. Ещё и такую. Нет, Полина – девка красивая и всё такое. Но она же с этим Стасом шкуру трёт. А он, слышь, зверь! Видел, как у него глаза кровью наливаются? Ну вот, тогда пощады не жди. Так что, Полину лучше не трогать, себе дороже. Зачем она тебе сдалась?

Андрей тяжело вздохнул, глядя в одну точку на захламлённом столе. Покрутил стопку в пальцах и заговорил, роняя слова медленно, словно смакуя каждое:

– Ты не понимаешь, Коля. Полина – это тебе не городская истеричка. Она обычная деревенская баба. И правильно ты говоришь, всё при ней – и лицо, и фигура. Помнишь Ленку мою?

– Как не помнить, – усмехнулся Николай. – Та ещё кобыла. Все нервы тебе вымотала.

– Вот именно, – кивнул Андрей, выпил и сделал глубокий вдох, чувствуя, как разливается по телу тепло. – У неё рот не закрывался ни на секунду. Квартира маленькая, машина – не такая, шуба – дешёвая. «Хочу то, хочу это». Задрала! Вечно требовала, орала, доводила до белого каления. А сама сидела у меня на шее!

Андрей в запале ударил себя ребром ладони по затылку и тут же поморщился от боли, которая эхом отозвалась в голове.

– Падла, до сих пор как вспомню, так тошнит… А Полинка… – он мечтательно прикрыл глаза. – Полинка –другая. Она жила в охотничьей избушке в лесу, прикинь? Ведром воду из ручья таскала, печку дровами топила. Ей подарков не надо, ресторанов не надо. Она сама по себе может быть счастливой. Вот что хорошо, Коля. Эх, откуда только этот Стас взялся? Сдох бы он там…

Николай задумчиво почесал щеку.

– Ты, брат, того… Остынь. И поезжай домой. От греха подальше.

Андрей тоскливо посмотрел на запотевшее окно, тяжело вздохнул и кивнул:

– Ладно. Уеду. Но я не прощу ей. Ни ей, ни ему.

***

Серое утро снова и снова встречало Полину промозглым ветром и мелкой ледяной крупой, которая больно колола лицо. Она стояла у двери отделения полиции уже в пятый раз за эту неделю, сжимая в озябших руках маленький пакет с домашней едой. Её глаза, окружённые темными кругами от бессонных ночей, смотрели на глухие стены с отчаянной надеждой. Она приходила сюда каждый день, упрямо и молчаливо, и каждый раз её ждало одно и то же – холодный отказ.

– Девушка, ну сколько можно? – устало проговорил дежурный, выглянув в окошко. – Вепрев на изоляции. Передавать ничего не положено. Идите уже домой, не стойте тут. Освободится – сам придёт.

– Но ведь здесь просто его вещи и еда. Другим же можно…

Дежурный равнодушно пожал плечами и закрыл окошечко.

Снова ничего не добившись, Полина отправилась в женскую консультацию на приём к врачу. Несколько часов она провела в женской консультации и вышла оттуда воодушевлённая официальным подтверждением: она действительно ждёт ребёнка и у неё все хорошо. Только нужно меньше нервничать.

– Я буду стараться, – пообещала она доктору и невесело улыбнулась.

***

– Пап! – стоя в толпе встречающих, Татьяна помахала отцу рукой, и он, как всегда подтянутый, в дорогом пальто, махнул ей в ответ.

– Спасибо, что встретила, дочь, – Гальперин обнял её и крепко прижал к себе.

– Как долетел?

– Нормально. Домой хочу. По внуку соскучился безумно. Подарков вам привёз.

– Ой, пап, мне так тебя не хватало…

Через два часа они уже сидели в уютной гостиной их дома и спокойно беседовали, глядя, как Платон перебирает кучу новых игрушек и заливисто смеётся над гримасами заводной обезьянки.

– Подрос как…

– Да, такой шустрый становится, – кивнула Татьяна. – Пап, я очень рада, что ты вернулся.

– Таня, я не мог там сидеть бесконечно, – заговорил Гальперин, отставляя чашку с остывшим кофе. – Дела сами не делаются, а ты, боюсь, без меня можешь натворить слишком много ошибок. Я знаю твой импульсивный нрав.

Татьяна протянул к нему руку.

– Пап, я вся в тебя, – проговорила она мягко. – Ну да, немного погорячилась. Но теперь ты рядом и всё будет хорошо. Я всё буду продумывать очень тщательно. Клянусь тебе. Никаких спонтанных решений. Только холодный ум.

Гальперин пристально посмотрел на неё, изучая каждую чёрточку её лица, а затем спросил прямо, без обиняков:

– Ты так и не решила, что делать с Вепревым? Я слышал, он в камере сидит. Твоих рук дело?

Татьяна вздрогнула. В её глазах мелькнула такая глубокая, такая древняя боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Она отошла к окну, отдёрнула штору и уставилась на серое, затянутое тучами небо.

– Нет. Но я рада этому. Раньше я безумно любила его, папа, – сказала она, и голос её задрожал от едва сдерживаемых слез. – Безумно. Я была готова отдать ему всё, что у меня есть. А теперь… – она резко обернулась, и её глаза полыхнули ненавистью. – Теперь я его ненавижу. Также сильно, как любила. Он унизил меня. Сделал из меня посмешище. Я хочу, чтобы он страдал. Чтобы он понял, что такое потерять всё.

– Твой муж уже потерял всё. Теперь прячется где-то, как крыса…

– Стас прятаться не будет. Его надо уничтожить, папа. Раздавить. Но сначала причинить ту же боль, что испытала я.

– Я подумаю, что можно сделать, дочка.

– Я уже подумала об этом, папа.

***

– Да кого там ещё принесло? – проворчала Вера. Она только что вернулась домой и ещё даже не успела накричать на Николая и Андрея, которые уже открыли вторую бутылку водки, сидя на неубранной кухне. И с испугом посмотрела на двух женщин в строгих костюмах и мужчину в очках и с папкой в руках.

– Здравствуйте, – сказал он Вере. – Мы к вам из органов опеки. Проверка условий проживания несовершеннолетнего Дмитрия Кузнецова.

Глава 17

– Что?! – ахнула Вера. – Зачем это? У нас всё нормально. Мы никого не вызывали.

– За вас это сделали другие люди, – сказала одна из женщин. Голос её звучал сухо и официально. – Мы из органов опеки и попечительства. Меня зовут Анна Сергеевна, это моя коллега – Ольга Викторовна, а это – юрист отдела по защите прав несовершеннолетних, Сергей Алексеевич. Нам необходимо войти для проверки условий проживания несовершеннолетнего Кузнецова Дмитрия. Он проживает здесь, с вами?

Вера почувствовала, как сердце проваливается в пятки. Она попыталась захлопнуть дверь, но Сергей Алексеевич ловко подставил ногу, не давая ей этого сделать. Следом он протянул ей официальное постановление с печатью и подписью.

– Вот документы, – произнёс он бесцветным голосом. – Всё законно. Просим вас не препятствовать выполнению служебных обязанностей.

– Коль! – закричала Вера вглубь квартиры, и голос её вдруг сорвался. – Коля! Иди сюда!

Из кухни вышел Николай и окинул непрошенных гостей мутным, ничего не понимающим взглядом.

– В чём дело? – спросил он хрипло, становясь между Верой и гостями. – Что вы здесь забыли?

– Вы, как я понимаю, второй опекун мальчика? – Анна Сергеевна окинула его презрительным взглядом, остановившись на помятом лице и несвежей одежде. – Прошу вас пройти в комнату. Мы проверим условия проживания ребёнка и зададим вам несколько вопросов.

Николай, словно очнувшись, выпрямился и грозно нахмурился.

– Никуда я не пойду! – рявкнул он. – И вас не пущу! Митька наш подопечный! Убирайтесь отсюда, пока я полицию не вызвал!

– Мы сами можем сделать это, – спокойно парировал Сергей Алексеевич, протискиваясь в прихожую. – Поэтому, давайте без истерик. У нас есть основания полагать, что ребёнок находится в опасности. Вы, на момент проверки, замечены в злоупотреблении алкоголем. Ваша супруга, как мы видим, не может полноценно контролировать ситуацию.

Он заглянул в кухню и покачал головой, увидев избитого Андрея, сидевшего за столом, на котором громоздились бутылки и грязная посуда.

– У вас ещё и собутыльники тут. Вы что, дрались?

– Это мой брат, – выкрикнул Николай. – Он только вышел из больницы! Мы что, не можем выпить за встречу?

– Нам всё равно, кто он вам, – отрезала Ольга Викторовна, холодно глядя на него поверх головы Анны Сергеевны. – Нам важно, что в квартире, где воспитывается несовершеннолетний, систематически собираются сомнительные личности. Кроме того, у нас есть вопросы по поводу того, как ребёнок оказался в игровой комнате торгового центра с человеком, имеющим судимость за убийство, и получил там травму. Расскажите нам, как вы объясните этот факт?

Вера побледнела так, что её лицо стало одного цвета с белой стеной. Она судорожно сглотнула, пытаясь найти слова.

– Это была случайность, – прошептала она, испугавшись, что эти люди сейчас потребуют у неё деньги, которые она вырвала-таки у Урмановой. – Митька сам виноват…

– Ребёнок не может быть виноват, – перебил её Сергей Алексеевич, поправляя очки. – Виноваты те, кто допустил нахождение малолетнего в потенциально опасной среде без присмотра. Виноваты вы. Его жизнь была в опасности. А мы здесь для того, чтобы оградить ребёнка от подобной халатности.

Он открыл папку и достал оттуда несколько листов, залитых печатями и подписями.

– Также мы должны потребовать от вас отчёт по целевым средствам, которые вы получили на содержание ребёнка, – продолжал он ледяным тоном. – Предоставьте нам все квитанции, все траты. Мы проверим каждую копейку. Если мы увидим нецелевое использование, мы подадим на вас в суд не только за халатность, но и за хищение.

Вера всхлипнула и прижала руки к груди. Из соседней комнаты донёсся тихий, испуганный шёпот. Это переговаривались дети. Представители опеки прошли туда.

– И ещё, – сказала Анна Сергеевна, оглядывая сжавшихся на диване ребятишек. – Если мы решим, что вы не способны создать безопасные условия даже для одного приёмного ребёнка, мы поставим вопрос об изъятии и ваших собственных детей.

Угроза была страшной, сокрушительной. Николай, который ещё мгновение назад выглядел разъярённым медведем, вдруг сник, словно из него вынули стержень. Он переглянулся с Верой, и в его глазах плескался немой, животный страх. Вера разрыдалась.

– Прекратите истерику и соберите ребёнка.

Митька смотрел на чужих тёть и незнакомого дядю с удивлением и робостью. Ольга Викторовна подошла к нему и мягко, но настойчиво взяла за руку.

– Пойдём, Дмитрий, – сказала она с неестественной, приторной улыбкой. – Мы тебя отведём в одно хорошее место. Там много игрушек, сладостей и других детей. Тебе там понравится.

Митька вырвал руку и забился в угол дивана, прячась за спину Вовки.

– Я не хочу! – закричал он. – Я хочу к дяде Стасу и тёте Полине!

Николай развернулся и ушёл на кухню. Он не хотел смотреть, как эти представители силой одевают, а потом уводят перепуганного, плачущего ребёнка.

Плач Митьки эхом разносился по лестничной клетке и затих где-то внизу, у подъездной двери. Вера вошла в кухню, налила полный стакан водки и опрокинула его в себя, пытаясь унять сотрясающую её дрожь.

– Стас нас убьёт, – проговорила она, наконец. – Ему ведь не объяснишь.

***

Некоторое время в комнате стояла тягучая, звонкая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Веры. Николай разлил остатки водки по стаканам. Андрей выпил, не чокаясь, взъерошил ладонью волосы и заговорил неожиданно спокойно и уверенно.

– Слушайте сюда, – сказал он, глядя по очереди на Веру и Николая. – Заявление я забирать не буду. Пусть этот ваш Стас понюхает нары подольше. Но вам всё равно надо уезжать отсюда.

– Как это уезжать? – всхлипнула Вера, разводя руками. – Куда? У нас здесь квартира, у меня работа, дети в школу ходят…

– А я говорю, – хлопнул ладонью по столу Андрей, – что уехать надо. Здесь вам всё равно житья не будет. И правильно ты говоришь, Веруха, Стас, если выйдет, вообще головы оторвёт из-за Митьки. Это факт. Или эти … снова явятся, ваших тоже заберут. Этого, что ли, хочешь?

Андрей наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и его распухшие глаза загорелись неожиданным азартом.

– Ко мне поехали, – сказал он твёрдо. – В Голыбино. Или в какую другую деревушку рядом. Там дома копейки стоят. Вы же деньги от той врачихи получили? Вот и отлично. Купите себе жилье. Ваших денег хватит и на дом, и на обиход, ещё и останется.

Николай нахмурился, но промолчал, задумчиво теребя вилку. Вера подняла на Андрея заплаканные глаза, пытаясь уловить в его словах надежду.

– Я егерь, – продолжал Андрей, обращаясь уже больше к Николаю. – Понимаешь, Коля? Со мной не пропадёте. На охоту будем ходить. У меня там медведь есть один на примете, почти ручной. Я тебе покажу места. А ты, Вера, представь: лес под боком – там грибы, ягоды. Колька ружьё себе купит, дичью вас кормить будет. Хозяйство заведёте. Опять же, там воздух чистый, тишина. Дети будут на улице бегать, а не по этим прокуренным подъездам. Там и школы есть.

– А квартира? – спросил Николай, и в его голосе послышались нотки сомнения. – Что с ней делать?

– Сдавать, – пожал плечами Андрей. – Сдавать будете. Пусть стоит, копейка капает. Дом в деревне свой, огород, своё хозяйство. Захотите – приедете, проверите. Не за тридевять земель же уезжаете. А здесь вас ждут только проблемы.

Николай медленно повернулся к Вере. Его лицо, осунувшееся и бледное, вдруг разгладилось. Он взял её руки в свои, и она вздрогнула от его прикосновения – такого родного и крепкого.

– Вера, – сказал он тихо, но настойчиво. – Послушай его. Он прав. Если Стас выйдет – нам житья не будет. Он из-за Митьки с ума сошёл. А эти, из опеки… они нас до печёнок прощупают. Уехать – это единственный выход.

Вера долго молчала, глядя в окно на серое, хмурое небо. Снегопад начался снова, но в этом холоде она вдруг почувствовала странный покой.

– А работа? – прошептала она. – Мне же надо будет заявление написать…

– Напишешь завтра утром, – сказал Николай, сжимая её ладони. – А мы с Андреем поедем в деревню. Посмотрим, что там есть. Поищем дом.

– Да что там, первое время у меня поживёте, если что.

Вера кивнула.

– Хорошо, – выдохнула она. – Завтра утром я иду подавать заявление об увольнении. И со школой решу. А вы поезжайте. Посмотрите, есть ли там для нас жизнь.

Андрей поднялся из-за стола, опираясь на столешницу. Он подошёл к Вере и положил тяжёлую ладонь на её дрожащее плечо.

– Всё будет хорошо, Вера, – сказал он. – Главное, держаться вместе. А остальное – наживём.

Николай молча кивнул, поднялся и хлопнул Андрея по плечу, словно скрепляя уговор.

***

Полина, продрогшая после очередного похода к отделению, с трудом добралась до своего подъезда. Ноги гудели, в висках стучала тупая, изнуряющая боль, а внутри, где-то под сердцем, разрастался холодный ком тревоги. Но первым делом она направилась не к себе, а к двери Веры. Ей очень хотелось увидеть Митьку, прижать к себе этого славного мальчугана, который стал для неё почти родным, почувствовать его тепло и хоть на миг забыть о кошмаре последних дней.

Полина нажала на звонок. Тишина. Нажала снова, сильнее. Где-то в глубине квартиры раздался приглушенный звук, но дверь осталась закрытой. Она постучала кулаком по обитой дерматином поверхности, но в ответ – лишь гулкая пустота.

– Да то ж такое…

Она ушла к себе, но через час, отдохнув и приготовив обед, снова вышла на лестничную клетку. На этот раз она нажала звонок и не отпускала кнопку до тех пор, пока за дверью не послышалось шаги и раздражённый голос Веры.

– Вера, дай мне, пожалуйста, Митьку, – попросила Полина, когда та открыла дверь. – Я через пару часов приведу его.

– Нету Митьки, нету, – ответила та.

– Как нет? – не поняла Полина. – А где он?

– Его забрали, – сказала Вера. – Органы опеки. Приехали, сказали, что мы ненадлежащим образом присматриваем за ним… и забрали.

– Как забрали? – не веря своим ушам, воскликнула Полина. – Куда? Вера! Говори!

– А я знаю? – рассердилась Вера. – В «Аист» наверное.

Полина не стала слушать дальше. Она не поверила ни единому слову. Внутри неё всколыхнулась дикая ярость, смешанная с ледяным ужасом. Оттолкнув Веру, она стремительно вошла в её прихожую и толкнула дверь комнаты, где стояла кровать Митьки:

– Митя!

Но его там не было, зато навстречу поднялся старший сын Веры, Вовка.

– Вова, – Полина остановилась перед ним. – Вова, скажи мне, где Митька?

Мальчик шмыгнул носом:

– Так забрали его… Дядька в очках и две тётки. Злющие такие. Одели его и увезли…

Полина резко повернулась к Вере:

– Где этот «Аист»?

– На окраине, адрес я не помню. Только уже поздно, тебя туда не пустят.

Полина ничего не ответила. Она и сама знала, что сегодня ничего уже не добьётся, но утром, за несколько минут до восьми, уже стояла у дверей длинного трёхэтажного здания из красного кирпича с синей табличкой «Детский дом «Реабилитационный центр для детей Аист»».

– С кем я могу поговорить по поводу Дмитрия Кузнецова? – спросила Полина на проходной, когда дверь наконец-то открыли для посетителей.

– Ваше имя и родство с ребёнком? – равнодушно спросила женщина, не отрываясь от монитора.

– Я… я ему никто, – призналась Полина. – Но хорошо знакома с его опекунами. Мы соседи.

– Тогда у нас нет оснований для разговора, – отрезала женщина, поднимаясь. – Опека занимается благополучием детей. Вы ему никто. Не мешайте работать.

– Люди вы или нет?! – взорвалась Полина, и её крик эхом разнёсся по коридору. Несколько сотрудников обернулись, но в их глазах не было сочувствия, только раздражение.

– Мы не люди, – спокойно ответила женщина, заходя за стеклянную дверь. – Мы госслужащие. Наша задача – заботиться о детях. Посторонние нам не помощники.

Последующие дни превратились для Полины в бесконечный кошмар. Она звонила во все инстанции, пыталась добиться встречи с Митькой, но везде натыкалась на глухую, казённую стену. Ей отказывали снова и снова. Ей не давали даже узнать, как себя чувствует мальчик. Она пыталась передать весточку Стасу, через полицию, но и там всё было бесполезно. Её просьбы тонули в бюрократической бумажной пучине.

Полина чувствовала себя абсолютно беспомощной. Огромный, холодный и безразличный город сжимал её в своих тисках, отбирая одного за другим всех, кого она любила. Стас был за решёткой, Митька исчез в системе, а она не знала, куда идти, чтобы добиться правды.