СВЕТ ЯНТАРЯ

— Да какая же ты рыжая? — улыбнулся дед, поглаживая внучку по голове — Какая есть — золотая ты у меня. Золотая.

Тонечка прижалась к деду, и голос её дрожал: — Мальчишки дразнят, дед. Пугают меня.

— Как пугают? — нахмурился Антон.

— Говорят, влезут ночью в окно и косу мне ножницами обрежут. Будешь ещё страшнее, говорят. Дедушка, я правда такая некрасивая? — глаза девочки наполнились слезами.

— Это кто же такое говорит? — дед внимательно посмотрел на внучку.

— Сашка и Лешка! А девочки старшие смеются и кричат мне: «Пугало огородное!» А мне обидно, дедушка. Я играть с ними хочу, дружить.

Дедушка крепко обнял Тонечку.

— А ты не бойся, милая. Тебя солнышко любит, и мы тоже. Ты самая красивая для нас — Пойдём домой, там бабушка пироги завела, — улыбнулся дед.

— Пироги! — глаза Тонечки засветились.

— Пироги. С капустой и картошкой. Беги! Я тоже скоро приду, только дрова закончу колоть. Чай будем пить.

— Дай-ка я тебя поцелую, — дед нежно коснулся губами лба внучки — Ну, беги, беги.

Тонечка уже скрылась в глубине сада, а дед всё смотрел ей вслед. В кого она цветом пошла? В роду вроде рыжих и не было.

Смешная, худая, с огромными голубыми глазами. А волосы медные, на солнце выгорают, становятся золотые. Смешная, качает головой Антон, и сердце его наполняется нежностью.

* * *

Занятия в кружке сегодня затянулись. На улице уже смеркалось, и город постепенно погружался в вечернюю тишину. Девочки давно разошлись по домам, а Тоня всё ещё сидела за столом, внимательно слушая Марию Степановну. Та показывала, как вывязывать новый узор — сложный, но очень красивый. Тоня старалась не упустить ни одного движения, чтобы потом повторить всё сама.

Когда урок подошёл к концу, Тоня аккуратно воткнула спицы в клубок шерсти. Затем сложила моточки ниток в пакет, аккуратно положила образцы вязки в папку. Всё было на своих местах, как и должно быть.

Уже накидывая куртку, Тоня заметила, что не застегнула молнию на сумке. В спешке дернула за замочек — и хвостик молнии остался у неё в руке. Молния предательски расползалась, и сумка начала открываться.

— Тоня, тебя проводить? — заботливо спросила Мария Степановна, заметив замешательство девочки.

— Спасибо, не нужно. Мне недалеко, — быстро ответила Антонина, уже направляясь к двери.

— До свидания, Мария Степановна! — крикнула она, выходя на улицу, где уже сгущались сумерки.

На улице Тоня спрятала косу под шапку и уверенно зашагала к дому. Её шаг был быстрым, почти решительным.

Она почти дошла, как дорогу преградила компания мальчишек. Во главе стоял Санька — самый дерзкий и жестокий из них. Его глаза сверкали злобой, а в руках он держал большие ножницы.

— Ну привет, Рыжая! — злобно процедил он сквозь зубы. — Ненавижу рыжих!

Тоня растерялась, не ожидая такой встречи. Голубые глаза наполнились слезами.

— Парни, держите её! — смачно командовал Санька.

Двое парней схватили Тоню за руки. Санька, развязной походкой, держа перед собой ножницы, приближался всё ближе.

— Снимите с неё шапку, косу резать будем! — заржал он.

Тонина шапка упала на мокрую землю. Мальчишки сжали её запястья ещё сильнее. От боли Тоня пронзительно закричала и неожиданно для себя зубами вцепилась в руку одного из нападавших. Тот выпустил её руку и отскочил в сторону.

— Дура! Ты мне руку прокусила! — пронзительно крикнул он, зажимая место укуса ладонью. Рукав рубашки стремительно намокал от крови.

Видя это, второй нападавший мгновенно отпустил руку Тони.

— Ах ты, глиста рыжая! — орал Санька. — Я сейчас тебе!

Сердце Тони забилось со страшной силой. Она наклонилась вперёд, и из сумки выпал клубок с вязальными спицами. Молниеносно, как кошка, она нагнулась и выдернула большую спицу из мотка шерсти.

— Подойдёшь — глаза выколю, — спокойно произнесла она.

— Пойдём, Саня, — Лёшка дёрнул друга за рукав. — Эта дура рыжая может! Хватит уже крови.

Санька злобно зарычал и бросил ножницы в овраг.

— Сука, бросил он уже повернувшись к девочке спиной.

Мальчишки быстро скрылись из вида.

Тоня стояла, держа спицу, пока не убедилась, что осталась одна. Только тогда слёзы потекли по щекам. Она подняла шапку, моточки шерсти, неспеша убрала всё в сумку. Ладошкой вытерла губы от крови и побежала домой.

* * *

Тоня была лучшей в классе. Это знали все: учителя, одноклассники, и, конечно же, родители, чьи глаза светились гордостью, когда директор школы, с улыбкой, вручал диплом об окончании именно ей первой. Директор долго хвалил ее, отмечая не только блестящие успехи в учебе, но и активное участие во всех школьных делах. Тоня, смущенно теребя кончик своей огненной косы, стояла перед ним — высокая, тонкая, в голубом платье, с не по годам серьезным выражением лица.

Везде первая. В учебе, в спортивных соревнованиях, в организации школьных мероприятий. Она смогла выстоять над насмешками других, не озлобиться, не поддаться людской зависти. А ведь какой смешной она была, когда перешагнула порог школы! Самая маленькая в классе, рыженькая, курносая, она долго была предметом шуток. Но, как росточек, что тянется к солнышку, так и Тонечка тянулась к знаниям. Все ей давалось легко, как мелодия нежной песни.

— Жаль, дед не дожил, — вздыхала мама, глядя на свою дочь. — Сколько бы радости было.

* * *

Легко, без усилий, Тоня поступила в техникум. И вновь — первая. Но, к удивлению, многих, в городе после окончания она не осталась. Вернулась в родной поселок, где жизнь текла размеренно и предсказуемо. Очень быстро, из скромного товароведа, она стала директором местного магазина. Молодая, но требовательная, она руководила небольшим коллективом, состоящим в основном из бывших одноклассниц.

Молодые продавщицы, шушукались по углам, когда Тоня проходила мимо.

— Директриса, выбилась! — злобно шипела Зойка, чьи амбиции так и остались нереализованными.

— Так, рыжая! — вторила ей Людка, с нескрываемой завистью. — Она рыжая и есть! Ненужная никому, вот карьеру и делает.

— А что мы сегодня не работаем? — спокойно, но с ноткой стали в голосе, обвела взглядом сотрудниц Антонина. — Расходимся по своим местам.

— Пугало, — злобно прошептала Зойка, и, раскачивая бедрами, поплыла в соседний зал.

— Антонина Николаевна, товар привезли! Нужно бумаги подписать, — в дверях кабинета появилась товаровед Ирина Михайловна.

Тоня аккуратным почерком подписывала документы.

— Водитель, какой-то новый. Говорит, на время отпуска, — продолжила Ирина, кокетливо наклонив голову. — Ничего такой.

— Ирина Михайловна, а где водитель? — Тоня подняла голову от бумаг.

— Так там, у служебного входа. Товар разгрузил и бумаги ждет.

— Ирина Михайловна, чаю хоть предложили человеку? Ему ведь обратно час ехать, — спросила Тоня, в ее голосе звучала искренняя забота.

— Вот ещё, перебьется! — закатила глаза Ирина, явно не разделяя энтузиазма директрисы.

Антонина вздохнула. В ее глазах мелькнула тень разочарования, но тут же сменилась решимостью. Она встала из-за стола и, не говоря ни слова, направилась к служебному входу. Огненная коса, словно язычок пламени, развевалась за спиной.

Около микроавтобуса стоял молодой мужчина. Он зябко кутался в куртку, поглядывая на закрытую дверь. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина, с добрыми глазами и лучистой улыбкой.

— Здравствуйте, простите, не знаю, как вас зовут? — обратилась она к нему.

— Матвей, — мужчина улыбнулся в ответ, и его лицо сразу стало моложе и приветливее.

— А я Антонина Николаевна, будем знакомы, — она протянула руку. — Матвей, приглашаю вас на чай, — Антонина жестом пригласила войти.

— Отказываться не буду. Спасибо. Замёрз, если честно. А кафе у вас почему-то закрыто.

— Так понедельник! Выходной, — засмеялась Тоня, и её смех был таким же звонким, как колокольчик.

Тоня спешно накрывала на стол в небольшом, уютном кабинете. Ажурная скатерть и белые чашки. Пригодились бутерброды, принесенные из дома, баночка варенья, домашнее печенье. Матвей стоял в дверях и любовался Антониной, её ловкими движениями, тем, как свет падал на её волосы. Чайник напомнил о себе резким щелчком.

Тоня повернулась к нему.

— Так проходите, раздевайтесь. Чай готов! — всплеснула она руками.

Матвей вошёл в кабинет и снял шапку.

— Рыжий! — ахнула Тонечка и звонко рассмеялась.

— Есть такое, — смущённо произнёс Матвей. — Так и вас, смотрю, солнышко любит.

— Любит, любит, так дедушка всегда говорил, — растрогалась Тонечка, и в её глазах заблестели слезы.

Зимний вечер окутал посёлок. Рабочий день давно подошёл к концу. Сторож заступил на смену, а в кабинете Антонины Николаевны горел свет.

Зойка с Людкой пытались заглянуть в окно с улицы, но мороз украсил стёкла причудливым узором.

— Ни черта не видно, — Зойка со злостью плюнула.

— Зоя, идём, — позвала Людка. — Холодно.

А молодые люди увлечённо вели разговор, забыв о времени. Да что о времени, забыв обо всём на свете.

— Поздно как! — Тоня посмотрела на часы. — Тебе ведь ещё ехать!

— Ну, вот мы и на ты, — довольно сказал Матвей.

— Извини, — смущённо прошептала Тоня.

— И это замечательно, — засмеялся Матвей уже в дверях.

— Приеду в следующий понедельник! Будешь ждать?

— Буду! — Тоня опустила глаза.

Матвей приехал через два дня.

С момента знакомства Матвея и Тони прошло полгода. По углам магазина поползли сплетни. Чего только не говорили злые языки. Но больше всего обсуждали цвет волос.

— И как это они нашли друг друга? Магнитом стянуло, — судачили сотрудницы.

А молодым людям было хорошо вдвоём. А летом сыграли свадьбу, и Матвей переехал в посёлок.

* * *

Матвей давно проснулся. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и любовался молодой женой. Тонечка сладко спала, её рыжие волосы разметались по подушке вокруг лица, словно солнечные лучи, рассыпавшиеся по утреннему небу.

— Точно солнышко, — улыбнулся Матвей про себя. — Моё солнышко.

На минуту он задумался, как бы сложилась его жизнь, если бы он тогда отказал своему товарищу и не поработал за него. Сердце кольнуло словно иглой — ведь именно тогда он встретил Тоню. Именно тогда началась их история.

Он осторожно провел рукой по её волосам, нежно касаясь каждого локона, словно боясь разбудить. Потом наклонился и вдохнул — ее запах, сама нежность, сама любовь, которая исходила от неё. Голова закружилась от этого чувства. Тоня во сне улыбалась.

Два рыжих человека встретились, чтобы больше никогда не расставаться.

Но река времени, неумолимая и быстрая, продолжала свой бег. Она уносила с собой дни, недели, месяцы, оставляя лишь тонкий след воспоминаний. Мгновения их встреч, их смех, их прикосновения — все это становилось частью прошлого. Но, несмотря на неумолимый ход времени, их любовь оставалась неизменной. Она не увядала, не тускнела, а наоборот, становилась только крепче, глубже.

* * *

Продавщицы стояли кружком, словно заговорщицы, шепчась о чем-то важном. Воздух в магазине сегодня был пропитан напряжением и любопытством.

— Видела я его! — нарочито громко, чтобы все слышали, заявила Зойка, ее голос звенел от возбуждения. Она была известна своей любовью к сплетням и умением превращать любую мелочь в настоящую драму.

— Где? — с придыханием вторила Людка, ее глаза расширились в предвкушении. Людка всегда была самой жадной до новостей, готовая слушать часами, если речь шла о ком-то из их небольшого поселка.

— В город ездила, смотрю, их машина стоит, — Зойка размахивала руками, словно дирижируя оркестром, — Я так вроде мимо прошла, а сама отошла в сторону и наблюдаю.

— Ну и что там? — нетерпеливо подстегнула ее продавщица Галя, которая обычно держалась в стороне, но сегодня явно не могла устоять.

— Сидят, парочка», — Зойка понизила голос, делая паузу для пущего эффекта — Матвей и девица городская. У нее стрижка модная, а он, рыжий чёрт, ее за руку держит.

— Ну, а потом? — выдохнула Людка, ее щеки раскраснелись.

— Целоваться начали, — заржала Зойка, и ее смех, казалось, эхом отразился от стен магазина.

Антонина стала невольной свидетельницей этого разговора. Она шла в зал, чтобы сообщить радостную новость: будет хорошая премия. Хотелось обрадовать девочек, увидеть их улыбки. Но слова Зойки, словно острые осколки, вонзились в ее сердце.

Матвей. Ее Матвей. Рыжий чёрт, как его назвала Зойка. Ее муж. И девица городская с модной стрижкой. Сердце забилось раненой птицей, отчаянно пытаясь вырваться из груди. Дальше слушать она не могла. Не могла, да и не хотела. Словно в тумане, она вернулась в свой кабинет.

Попыталась продолжить работу. Цифры расплывались перед глазами, буквы превращались в неразборчивые каракули. Слез не было. Только какая-то опустошающая пустота. Темная и разрушающая, словно выжженная земля после пожара. Она чувствовала, как что-то внутри нее ломается, трещит по швам.

С трудом дождалась конца рабочего дня. Каждый час казался вечностью. Когда часы пробили шесть, она, словно робот, встала, закрыла кабинет. Спокойно прошла через торговый зал, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Невозмутимо пожелала всем хорошего окончания дня и вышла на улицу.

Горячий воздух обжег ее лицо. Она сделала несколько шагов, пока не оказалась в тени старого тополя, подальше от любопытных глаз. И только здесь, в одиночестве, под шелест листьев, разрешила себе заплакать. Слезы текли ручьями, смывая боль, обиду и горькое разочарование. Плакала она тихо и долго.

Антонина вошла домой и прислонилась к стене, глубоко вздохнув. Она так ждала этого вечера — в её душе зрела важная новость, которую она собиралась наконец рассказать. Рыжий кот ласково терся о её ноги, словно соскучился за день. Тоня наклонилась и погладила красавца.

— Проголодался? Давай, я тебя накормлю, — улыбнулась она, взяв Рыжего на руки и направляясь в кухню. Вечернее солнце заглянуло в окно, заливая комнату тёплым светом.

— Солнышко тебя любит, — вспомнила она слова деда и улыбнулась. Но тут же нахлынула тревога: «Но ведь ничего не ясно, правда?» — обратилась она к коту. И ей показалось, что он кивнул в ответ.

— А раз ничего не ясно, будем готовить ужин, — решила Тоня и включила музыку, чувствуя, как настроение постепенно улучшается.

Она решила, что не станет спрашивать у Матвея ничего лишнего. Пусть будет, как будет. Но и новость сообщить не решилась, стараясь вести себя как ни в чём не бывало.

Когда она убирала посуду со стола, Матвей остановил её.

— Тоня, что-то случилось? — попытался заглянуть ей в глаза.

— Ну-ка, садись! Рассказывай! Мы же договорились! Всё рассказывать друг другу, — уверенно сказал он и усадил её на стул.

Горькие слёзы потоком хлынули из Тониных глаз. Она больше не могла сдерживаться. Сбиваясь, пыталась рассказать, что невольно услышала в магазине.

Матвей внимательно слушал, а затем рассмеялся. Тоня могла ожидать чего угодно, только не этого, и заревела ещё сильнее.

Матвей перестал смеяться, опустился на колени и взял её руки в свои.

— Вот никак не могу поверить, что моя умная жена поверит бабским сплетням. Хорошо, что хоть рассказала — Эх, Тонечка, моё рыжее солнышко! — ласково прошептал он, нежно целуя её лицо. — Люблю тебя.

— Давай я буду мыть посуду, а ты мне подавай, — улыбнулся Матвей, вставая и направляясь к раковине.

— Матвей, — всхлипнула Тоня, — я хотела сказать…

— Что, милая? — спросил он, не отрывая взгляда от неё.

— У нас будет ребёнок, — прошептала она, едва сдерживая улыбку и слёзы одновременно.

Вечернее солнце давно спряталось за горизонт, и на кухне воцарилась тёплая тишина. Они стояли, обнявшись, и Матвей нежно гладил её рыжие волосы, целуя в макушку. Тоня счастливо прижималась к нему, чувствуя, как в её сердце расцветает новая жизнь.

На следующий день Антонина Николаевна подала заявление об увольнении. Её решение было твёрдым. А через несколько дней они вместе с Матвеем покинули посёлок.

* * *

Антонина аккуратно убрала волосы в тугой пучок и подколола шпильками. Подняла руки над головой и сладко потянулась. Шесть часов утра. Пора готовить праздничный обед. Сегодня годовщина их с Матвеем свадьбы. Приедут дети и внуки. Все соберутся за столом в большом доме, который они с мужем построили.

Трое сыновей с невестками, шестеро внуков и четырёхлетняя внучка — рыжее Солнышко, самая любимая всеми и особенно дедом Матвеем.

Один день

— Ты мое Море, шепчу я тебе, и слова эти, словно легкий бриз, касаются твоих губ. Ты улыбаешься.

— Мой Маячок, шепчешь ты.

Я кладу голову тебе на колени, и мир вокруг перестает существовать. Только твои руки, нежные касаются моих волос. Каждое прикосновение — это волна, ласкающая берег моей души. По моему телу бегут предательские мурашки, словно крошечные рыбки, скользящие по глади воды. Я вздрагиваю даже от твоего взгляда, такого глубокого и бездонного, как море, в котором я тону.

Сердце перестает биться, замирает, словно застывшая волна, готовая вот-вот обрушиться. Я забываю, как дышать, захлебываясь в безмолвном восторге. В твоих объятиях я — лишь песчинка, унесенная потоком.

Я умираю без тебя, Море мое. Умираю в этой сладкой агонии, в этом блаженном забвении, где каждый твой вздох — моя жизнь, а каждый твой взгляд — мой вечный закат. И в этой смерти я обретаю истинное бытие, потому что ты — мое все.

Ты мое Море.

* * *

Шасси коснулись взлетной полосы с мягким, почти неслышным шорохом, и самолет, словно гигантская птица, плавно покатился по бетону. Посадка. Еще одна точка в бесконечной череде перелетов. Ты, как всегда, ждешь меня.

Одной рукой поправляю сумку на плече, другой тяну ручку чемодана. Усталые лица пассажиров, утомленные долгим перелетом, мелькают вокруг. Сегодня багаж пришлось ждать особенно долго. Лента с медленным скрипом тащила тяжелые чемоданы, и казалось, это будет бесконечно. На экране мобильного высветилось сообщение: «Я жду тебя!»

Я пробираюсь через толпу, пытаясь ускориться, но это невозможно, и меня это раздражает. Впереди — толстая мамаша с детьми, обвешанная котомками, как новогодняя елка игрушками. Дети такие же неприятные, как она сама, растянулись во весь проход, перекрыв все движение.

— Ладно, — уговариваю я сам себя — еще пятнадцать минут я смогу потерпеть, но не больше.

Я вижу тебя сразу. Тебя трудно не заметить. Ты всегда привлекаешь внимание, ты другая, не такая как все. Я даже ревную тебя к себе, к тому образу, который ты создаешь, к тому, как ты притягиваешь взгляды. До сих пор не могу поверить, что ты моя или я твой? Эта мысль, как сладкая пытка, преследует меня.

Ты видишь меня, и на твоем лице расцветает улыбка. Делаешь шаг вперед. На тебе любимые красные туфли на высоком каблуке, и я знаю, что это не просто обувь. Это твой вызов миру, твое заявление о себе. И я люблю тебя за это. За твою смелость, за твою яркость, за то, что ты всегда остаешься собой.

Я ускоряю шаг, забыв о толпе, о раздражении, о долгой дороге. Все исчезает, когда я вижу тебя.

* * *

Таксист наблюдает за нами в зеркало. Его глаза, кажется, прожигают нас насквозь, но нам все равно. Мы слишком долго были вдали друг от друга, изголодались по прикосновениям, по запаху кожи, по биению сердца рядом. Многочасовые телефонные разговоры, полные обещаний и томных вздохов, не могут заменить физическую близость, которая сейчас, кажется, витает в воздухе, густая и осязаемая.

Моя рука скользит по твоей блузке, пальцы находят пуговицы, расстегивают одну за другой. Ткань податливо расходится, открывая взору нежную кожу.

Я дотрагиваюсь до груди, чувствую ее упругость, тепло, которое проникает сквозь кончики пальцев прямо в душу. Ты вздрагиваешь, но не отстраняешься. На твоем лице появляется улыбка, легкая, почти незаметная, но такая желанная.

Аккуратно, почти невесомо, ты убираешь мою руку, глазами показывая на таксиста. Его взгляд в зеркале становится еще более настойчивым, почти осуждающим. Мое лицо искажается от злости, от бессилия, от невозможности сейчас же, здесь, в этой тесной машине, утолить жажду, которая разрывает меня изнутри. Я не могу больше терпеть, я хочу тебя разорвать от нетерпения, от желания слиться с тобой в одно целое.

С силой сжимаю твое колено, пальцы впиваются в плоть, причиняя боль. Ты терпишь, не издавая ни звука, лишь слегка прикусываешь губу. В ответ получаю поцелуй. Жадный, но короткий, как вспышка молнии. Твои губы обжигают мои, язык проникает внутрь, исследует, обещает. Этот поцелуй — как глоток воды в пустыне, он лишь усиливает жажду, но дает надежду, что скоро, очень скоро, мы сможем утолить ее полностью.

Таксист продолжает наблюдать. Но теперь его взгляд кажется мне неважным, далеким. Вся вселенная сузилась до нас двоих, до этого поцелуя, до этого невыносимого ожидания.

* * *

Как хорошо, что не нужно тратить драгоценное время на ресепшен, только взять ключи. Я уже чувствую твой запах, твою близость, и это предвкушение сводит меня с ума. Двери лифта бесшумно смыкаются, и я притягиваю тебя к себе, впиваясь в твои губы. Я как вампир хочу твоей крови. Алой, сладкой и терпкой, как красное вино.

Ты отвечаешь сразу, с той же неистовой страстью, что и я. Твои руки обвивают мою шею, пальцы запутываются в моих волосах, и я чувствую, как ты дрожишь. Ты тоже скучала. Я знаю это по тому, как ты целуешь, по тому, как твои губы ищут мои, по тому, как ты прижимаешься ко мне всем телом, словно боишься, что я исчезну.

— Моё Море…

Я шепчу это имя, вдыхая твой аромат, чувствуя твою кожу под своими пальцами. Ты моё Море, бескрайнее и глубокое, способное поглотить меня целиком, унести в свои пучины, где нет ничего, кроме нас двоих. И я готов утонуть в тебе, раствориться без остатка, лишь бы быть рядом, чувствовать твою близость, твою любовь.

Лифт поднимается, но мы не замечаем этого. Для нас время остановилось, застыло в этом поцелуе, в этом объятии, в этом безумном желании, которое охватило нас обоих. Мы — две половинки одного целого, две души, которые нашли друг друга в этом огромном мире. И сейчас, в этот момент, мы едины, неразделимы, и ничто не сможет нас разлучить.

Двери лифта открываются, но мы не спешим выходить. Мы стоим, прижавшись друг к другу, наши сердца бьются в унисон, наши дыхания сливаются в одно. И я знаю, что эта ночь будет долгой, страстной, незабываемой. Потому что ты моё Море, и я готов плыть по твоим волнам до самого рассвета, до самого конца света.

* * *

Я беру тебя сразу. Без всяких прелюдий. Я больше не могу ждать. Наверное, грубо, мне плевать. Мне нужно чувствовать себя в тебе. Врасти в тебя, поглотить. Ты не сопротивляешься. Я жаден до изнеможения. Я никогда так не хотел ни одну женщину.

— Прости, шепчу я — Прости, не могу без тебя.

Я вдыхаю твой запах, прижимаясь сильнее. Хочу пахнуть тобой. Закрываю глаза, но только на секунду. Боюсь закрыть их надолго — кажется, что, если я это сделаю, ты исчезнешь, как сон. Я смотрю на тебя с восхищением и задаюсь вопросом: за что мне выпало такое счастье? Впервые за всю свою жизнь я жалею, что у меня были другие женщины. Одно воспоминание о том, что я прикасался к ним, вызывает во мне чувство неприязни. Сейчас я понимаю, что это была просто мужская похоть, по-другому я не могу это назвать. Грубый секс и ничего более. Я жалею, что это было…

Я глажу тебя, трогаю. Какая у тебя нежная кожа. Целую каждый сантиметр твоего тела. Хочу быть грубым и нежным одновременно. Хочу ещё и ещё.

— Я в душ, ты со мной? — нужно ещё спуститься и купить продукты. Ты слышишь меня? — ты аккуратно убираешь мою руку и смеёшься.

— Или ты решил сегодня ужинать мной?

Я не против. Нежно целую твои губы.

— Но выйти в город всё равно придётся! — ты встаёшь и подбираешь нашу одежду с пола.

Я слышу звук воды в ванной. Лениво встаю, расслабился. Многочасовой перелёт с пересадкой даёт о себе знать. Нужно бы немного поспать, но не могу себе это позволить. У нас слишком мало времени побыть вдвоём.