СВЕТ ЯНТАРЯ

Ольга Аман

СВЕТ ЯНТАРЯ

Две недели

Он поставил чашку на стол и сел рядом, наблюдая, как она убирает свои сокровища. Вот мягкий ластик, похожий на кусочек серого теста. Вот точилка, похожая на серебряного жука. Вот карандаши, каждый сточен под своим, только ей ведомым углом. Они были продолжением ее пальцев, ее мыслей, ее души. Он смотрел на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, испачканными графитом. Эти руки могли сотворить чудо на пустом листе бумаги, а могли нежно провести по его щеке, и от этого прикосновения внутри все замирало.

— Дом становится пустым, неживым, без тебя — повторил он, скорее для себя, чем для нее.

Она застегнула молнию на пенале и отложила его в сторону. Взяла его руку в свои.

— Он не пустой, — тихо сказала она. — В нем остаешься ты. И все мои вещи. И мои чашки. Она кивнула в сторону буфета.

— Они будут тебе напоминать обо мне.

— Они только усиливают тоску, — усмехнулся он. — Каждое утро я буду думать, из какой бы ты сегодня пила кофе. Из той, с синими васильками, если бы у тебя было игривое настроение? Или из строгой, с золотым ободком, если бы ты была сосредоточена на новой идее?

Она улыбнулась.

— Ты так хорошо меня знаешь.

— Я люблю тебя. Этого достаточно, чтобы знать.

Она допила кофе, поставила чашку на блюдце и поднялась. Он тоже встал. Мгновение перед уходом всегда было самым тяжелым. Воздух густел, наполнялся невысказанными словами, которые цеплялись за одежду, за волосы, не желая отпускать.

— Я оставила альбом на столе, — сказала она, уже накидывая на плечи легкий плащ.

— Можешь посмотреть.

Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Проводил ее до двери, помог выкатить небольшой чемодан на колесиках в коридор. Последнее объятие, долгое, отчаянное. Он вдыхал аромат ее волос, смешанный с запахом дождя и чего-то неуловимо-цветочного. Ее духи.

— Я позвоню, как доберусь, — прошептала она ему в самое ухо.

— Буду ждать.

Она никогда не разрешала себя провожать. Какая-то примета, ведомая только ей одной.

Дверь щелкнула. Замок провернулся. Тишина, оглушающая и вязкая, мгновенно заполнила дом, вытесняя остатки ее тепла. Он постоял так с минуту, прислушиваясь к удаляющему шороху шин. Медленно вернулся в комнату.

На столе лежал ее альбом. Сердце забилось быстрее. Он всегда уважал ее просьбу «не смотри», ее личное пространство, ее маленький мир, куда она пускала его только тогда, когда сама была готова. И вот этот момент настал.

Он сел на диван и осторожно, словно это было нечто хрупкое и драгоценное, взял альбом в руки. На последней странице альбома был рисунок.

Это был не портрет. Не его лицо.

На листе бумаги, в легких, летящих штрихах графита, была изображена кухня. Его кухня. Утренний свет падал из окна, очерчивая контуры старого дубового буфета. На плите стояла медная турка, над которой вился едва заметный парок. А рядом, на столешнице, стояли две чашки. Одна — ее, тонкая, фарфоровая, с едва заметным узором. А вторая — его. Обычная, большая, белая, из которой он пил кофе каждое утро. Они стояли рядом, близко-близко, словно вели безмолвный диалог.

И под рисунком, ее знакомым, чуть наклонным почерком, была всего одна фраза:

«Мой дом».

Он смотрел на рисунок, и комок подступил к горлу. Она никогда не рисовала его, потому что рисовала нечто большее. Она рисовала их мир. Их утро. Их тишину. Их любовь, запечатленную в двух чашках, ждущих кофе.

Дом больше не казался пустым. Он был наполнен до краев. Он осторожно закрыл альбом, прижал его к груди, как недавно это делала она, и улыбнулся сквозь подступившие слезы. Две недели. Он сможет подождать.

Сердце на краю

Тишина ванной комнаты давила на уши. Анна сидела на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к белоснежной стене. В руке она сжимала пластиковый корпус теста на беременность, его гладкая поверхность казалась чужой и враждебной. Полчаса. Целых полчаса она не могла заставить себя перевернуть его. Полчаса, которые тянулись как вечность, наполненные гулом собственных мыслей и страхом перед неизвестностью.

Шесть лет. Шесть лет брака, которые казались одновременно и долгими, и пролетевшими как один миг. Шесть лет, наполненных тишиной, которую они оба старательно поддерживали. Шесть лет, когда дети были для Сергея чем-то вроде назойливых мух — раздражающими, ненужными, отвлекающими от его упорядоченного мира. Он всегда говорил это с такой уверенностью, с такой незыблемой категоричностью, что Анна даже не смела спорить. Ей казалось, что его раздражало практически все: слишком громкий смех подруг, слишком яркое солнце за окном, слишком долгий разговор по телефону. И все чаще, с болезненной ясностью, она понимала, что и она сама, его жена, его спутница жизни, тоже начала его раздражать.

Но уходить из этого уютного, налаженного быта, из этой предсказуемой жизни, Сергей не собирался. Он ценил комфорт, стабильность, отсутствие лишних хлопот. И вот, несколько месяцев назад, он объявил. Буднично, как будто речь шла о покупке нового дивана или замене лампочки.

— Нам нужен ребенок, Аня, — сказал он, жуя тост с джемом. В его голосе не было ни тени сомнения, ни намека на глубокие размышления. Просто констатация факта, как будто он решил, что пора обновить интерьер.

С тех пор первое число нового месяца превратилось в ритуал. Утром, за завтраком, Сергей, с той же невозмутимостью, с которой он подавал ей утреннюю газету, вручал ей новый тест на беременность.

Он покупал их сам, всегда разные, как будто проводя какое-то свое, неведомое ей исследование. И каждый месяц, после того как она, с дрожащими руками, выполняла предписанные инструкции, наступало это мучительное ожидание. Ожидание, которое сегодня достигло своего апогея.

Ее пальцы были холодными, несмотря на тепло комнаты. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Что там? Две полоски, означающие новую главу, новую жизнь, новую надежду? Или одна, означающая продолжение этой тягостной неопределенности, этого молчаливого ожидания, которое, казалось, разъедало их брак изнутри?

Сергей поставил условие. Это было не просто условие, это был ультиматум. Если в этом месяце она не забеременеет, он уйдет. Уйдет из этого дома, из этой жизни, которую они так тщательно строили. И это было самое страшное. Не сама беременность, не сам ребенок, а именно это условие. Оно превращало ее тело, ее женственность, ее способность к продолжению рода в некий товар, в условие для сохранения брака.

Она закрыла глаза, пытаясь отогнать образы. Образы Сергея, его холодного взгляда, его равнодушного тона. Образы их пустой квартиры, где эхом отдавались только их шаги. Образы того, что будет, если…

С дрожью в руках она перевернула тест. Две яркие, четкие полоски. Две полоски, которые должны были означать счастье, но сейчас казались приговором. Приговором к чему? К новой борьбе? К попытке удержать его, доказав свою «полезность»? Или к неизбежному концу, если даже это не сможет его удержать?

Анна подняла голову, ее взгляд упал на дверь ванной. Там, за ней, ждал Сергей. Ждал вердикта. И она, с тестом в руке, чувствовала себя так, будто стояла перед судом, где ей предстояло вынести приговор не только себе, но и их будущему. И она не знала, какой приговор будет правильным.

Тишина за дверью ванной комнаты казалась оглушительной. Анна чувствовала, как по спине стекает холодный пот несмотря на то, что в помещении было тепло. Две полоски. Две полоски, которые должны были стать символом их совместного будущего, а теперь казались лишь очередным звеном в цепи его условий. Он хотел ребенка, но не потому, что любил детей или мечтал о семье. Он хотел ребенка, потому что это было очередным пунктом в его списке "обязательных атрибутов" для сохранения брака.

Ее пальцы сжимали пластиковый корпус теста так сильно, что костяшки побелели. Она видела эти полоски, но мозг отказывался их воспринимать. Это было слишком сюрреалистично. Шесть лет он избегал этой темы, как чумы, а теперь, когда она наконец-то наступила, это было не радостью, а очередным испытанием. Испытанием на прочность его любви, его верности, его желания быть с ней.

"Если не забеременеешь в этом месяце, я уйду". Эти слова эхом отдавались в ее голове, заглушая даже стук собственного сердца. Он не сказал "мы расстанемся", он сказал "я уйду". Это звучало так окончательно, так безжалостно. Как будто он уже собрал чемоданы и просто ждал удобного момента, чтобы объявить о своем решении.

Анна медленно поднялась, ноги казались ватными. Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Бледное лицо, испуганные глаза, растрепанные волосы. Она не узнавала себя. Где та Анна, которая когда-то мечтала о детях, о смехе в доме, о семейных вечерах? Эта Анна была сломлена, испугана и совершенно потеряна.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с силами. Нужно было выйти. Нужно было встретиться с ним лицом к лицу. Нужно было сказать ему. Но что сказать? "Да, я беременна. Теперь ты останешься?" Или "Да, я беременна. Но я не уверена, что хочу этого ребенка от тебя, который ставит мне условия"?

Ее рука потянулась к дверной ручке. Холодный металл обжег кожу. Она представила его лицо, когда он увидит тест. Будет ли в его глазах хоть тень радости? Или только облегчение от того, что она выполнила его условие?

— Сергей…, — с дрожью в голосе произнесла она. Ее голос прозвучал хрипло и неуверенно. Она открыла дверь. Он стоял там, в гостиной, с чашкой кофе в руке, его взгляд был прикован к телевизору. Он даже не поднял головы.

— Да? — равнодушно спросил он, не отрываясь от экрана.

Я не беременна. Эта фраза, произнесенная ею с дрожью в голосе, повисла в воздухе, как невидимая стена между ней и Сергеем. Он, казалось, не услышал ее слов, или, что еще хуже, не придал им значения.

— Что ж, я не меняю своих решений! — его голос был спокоен, но в этой спокойствии таилась стальная решимость, которая пугала Анну до глубины души. Он поставил чашку на стол, звук фарфора о дерево показался ей оглушительным, и вышел из комнаты, оставив ее наедине с тишиной и собственными страхами.

Анна опустилась на диван, чувствуя, как ноги отказываются держать ее. Часы на стене, казалось, замедлили свой ход, каждая секунда растягивалась в вечность. Ей хотелось верить, что это какая-то нелепая шутка, что Сергей сейчас вернется, сядет рядом, обнимет ее и прошепчет, что ничего страшного, что прошло еще не так много времени, и все обязательно получится. Она с надеждой смотрела на проем в коридор, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть его силуэт. Руки ее лежали на коленях, в правой зажат тест на беременность. Сердце колотилось в груди, как загнанная птица, готовая вырваться на свободу. В голове роились сомнения: может, стоило сказать правду? Может, нужно было признаться, что она беременна? Зачем эти проверки, эти унизительные тесты, когда они семья? Или они уже не семья? Не нужно тешить себя иллюзиями, твердила она себе, но надежда, эта коварная спутница, не отпускала.

В коридоре послышался шум. Анна нашла в себе силы встать, ноги все еще казались ватными. Она вышла из гостиной. Сергей обувался, рядом с ним стоял чемодан. Он даже не посмотрел на нее, словно она была невидимкой. Выпрямился, вынул из кармана ключи, бросил их на консольный стол с глухим стуком. Буднично, словно собираясь на работу, посмотрел на себя в зеркало, поправил непослушную челку и вышел.

Дверь хлопнула, и этот звук, такой обыденный, прозвучал для Анны как приговор. Она вздрогнула, словно от удара, и медленно сползла по стене, чувствуя, как силы покидают ее. Слезы покатились по щекам, горячие и горькие. Шесть лет семейной жизни, шесть лет общих планов, надежд и мечтаний лопнули, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь пустоту и горький привкус разочарования.

Анна не помнила, сколько просидела в коридоре. Время, казалось, остановилось, застыв в тягучей, беззвучной паузе. Только тиканье часов, где-то в глубине квартиры, отбивало свой привычный, равнодушный ритм, напоминая о существовании мира, который сейчас казался таким далеким и чужим. Наконец, с усилием, словно поднимая неподъемный груз, Анна встала. Ее тело ныло от долгого сидения, но физическая усталость была ничем по сравнению с той опустошенностью, что поселилась в душе. Она медленно погасила свет, погружая коридор в полумрак, и шагнула на лестничную клетку.

Дверь за ней закрылась с глухим щелчком, отрезая ее от остатков привычной жизни. Каждый шаг вверх отдавался эхом в пустом пространстве. Третий этаж, четвертый, пятый, шестой… Двери соседних квартир, плотно прижатые друг к другу, безмолвно смотрели на нее. В их темных глазницах окон, казалось, отражалась вся скорбь, что плескалась в глазах Анны. Она чувствовала их немой укор, их равнодушие к ее боли. Но ей было все равно. Ее путь лежал выше.

Наконец, она достигла последней двери, ведущей на крышу. Толкнула ее. Дверь, на удивление, легко поддалась, словно приглашая ее войти. Анна шагнула вперед, и перед ней открылся город. Ветер тут же подхватил ее растрепанные волосы, заставив их танцевать в воздухе. Она медленно подошла к краю, к бетонному парапету, который казался таким хрупким перед лицом бездонного неба. Села, подтянув колени к груди. Город внизу жил своей жизнью. Она была одна, наедине с собой и с этой безграничным, пустым вечером.

Она сидела на краю крыши шестиэтажного дома. Ноги спустила вниз, почти не держалась, словно сама была ветром, который играл с её светлыми волосами. Ветер развевал их, и она не пыталась убрать их с лица — они ей не мешали. Ей ничего не мешало. Она сидела уже час и не могла принять решение.

Внизу пестрели машины, обгоняя друг друга, словно соревнуясь в бесконечной гонке. Одиночные прохожие не спешили поднять голову, чтобы обратить внимание на одинокую молодую женщину, сидящую так высоко, на краю мира. Жизнь текла в своем ритме — у кого-то медленном вальсе, у кого-то страстном танго, а кто-то танцевал фокстрот своей судьбы, не замечая ничего вокруг.

Городское солнце медленно пряталось за крыши домов, словно боясь за неё, за эту одинокую женщину, которая казалась частью ветра и неба. Теплый вечер спустился на крышу и старался обнять её за плечи, подарить немного покоя и тепла.

Она глубоко вздохнула, почувствовав, как сердце начинает биться чуть быстрее. Решение не пришло сразу, но в этот момент она поняла — жизнь не всегда требует мгновенных ответов. Иногда достаточно просто быть здесь и сейчас, позволить ветру унести страхи и сомнения.

Она поднялась, отряхнула платье и, улыбнувшись своему отражению в стекле соседнего окна, сделала шаг назад от края. Внизу город продолжал свой танец, а она — свой новый путь.

Муха

Муха медленно ползла по стеклу. Ползла, ползла и свалилась.

Как символично, подумала Маша. Она сидела за учительским столом, подперев голову, и с тоской смотрела на студентов.

Как мухи сонные, не могут доползти до финиша. Вот теперь сиди с ними в субботу, принимай зачёт. Наказали и себя, и ее. Она глубоко вздохнула. Солнце нещадно палило. Воздух в кабинете можно было резать ножом на куски. Открытые форточки не помогали.

— Зачем я напялила этот костюм? — подумала она, чувствуя, как блузка под пиджаком совсем промокла от пота. Ох уж этот дресс-код. Она провела рукой по лицу. Хорошо, что хоть догадалась волосы убрать в пучок.

Мария Васильевна преподавала в этом колледже второй год. Сначала попросили заменить заболевшего преподавателя, потом ещё одного — и затянуло. Она несколько раз пыталась уйти, но директриса слёзно просила остаться, и Маша сдавалась.

— Ну чего они там? — думала Маша, глядя на пятерых девочек, сидевших за мониторами. — Совсем от жары все забыли.

— Пусть бы уже списали, — с тоской думала Маша, и все дружно пошли бы домой.

Муха пошла на разворот, стремительно взлетела и снова ударилась о стекло.

— Вот дура! — покачала головой Маша. — Форточка рядом!

Но муха усердно билась о стекло, словно не замечая выхода.

Сейчас хорошо, одни тесты. Сиди, выбирай из предложенных вариантов — и всё. А когда я сдавала экзамены, всё было совсем иначе: билет, время на подготовку, ответ.

Вспомнилось Маше, как в школе на экзамене по географии она вооружилась шпаргалками — узкими тетрадными листочками, исписанными красивым мелким почерком.

Маша аккуратно подвернула пояс на юбке и спрятала их. Билеты она знала хорошо, географию любила. Шпаргалками никогда не пользовалась, да и списывать не умела. Зачем их сделала — до сих пор остаётся загадкой. Когда она вытащила билет, он оказался чудесным — любимые облака. Ответила блестяще. Комиссия довольно кивала головами. Маша улыбалась.

— Иди, Веселова. Отлично! — четко проговорила председатель комиссии.

Маша на радостях поправила юбку и выбежала в коридор.

Ровно через минуту вышла Елена Тимофеевна, учитель географии. В руках — листочки, исписанные Машиным почерком.

— Тебе повезло, что поставили тройку! — вздохнула она, покачав головой. — Эх, Маша, Маша… Забирай! Елена Тимофеевна протянула руки с предательскими шпаргалками и резко развернулась к Маше спиной.

Горечь обиды захлестнула Машу. Слезы беззвучно катились по её щекам. Эту тройку она запомнила на всю жизнь — эдакий урок.

— Господи, как давно это было. Какая я древняя, — вздохнула Маша и посмотрела на студентов, сидевших перед ней. Сейчас всё иначе.

Лена Горохова сидела за партой и перебирала прядки волос, словно пыталась упорядочить мысли, запутавшиеся в голове. Рядом Ирина что-то бормотала себе под нос, словно повторяя заклинание, чтобы успокоиться. Глаза Гали были полны слёз — она не могла сдержать эмоций.

— Интересно, я машину закрыла? — вслух проговорила Маша, словно пытаясь убедить себя.

— Если сомневаетесь, Мария Васильевна, нужно проверить. Мало ли что! — прокричали девочки хором.

— Я быстро! — сказала Маша, подхватила сумку и выскочила из класса.

Прикрыв дверь, она медленно спустилась на первый этаж. Там стоял кофейный автомат. Она опустила монетки и выбрала американо. Кофе темной струйкой наполнил бумажный стаканчик.

— Бе, — подумала Маша и всё-таки сделала глоток. Держа стаканчик, подошла к окну. Во дворе цвели яблони их бело-розовые цветы казались особенно нежными в солнечном свете. На посту тихо сопел охранник, погружённый в свои мысли.

Маша посмотрела на часы — пора! Бросила стакан в мусорку, и каблучки застучали по лестнице.

Нарочито громко подошла к классу и дернула ручку двери.

Поток воздуха подхватил муху и вынес её в форточку.

— Девочки, забыла закрыть машину-то! — засмеялась она.

Река времени

Река Времени… Она такая. Движение, движение, движение. Неумолимое, вечное, без начала и конца, лишь с бесконечным продолжением.

Вот она, полноводная, во всю ширь, весной, когда талые воды горных вершин и бескрайних полей сливаются в единый мощный поток. Несет с собой обломки льда, ветки, прошлогоднюю листву, словно воспоминания о минувшем, унося их прочь, чтобы освободить место для нового. Ее течение стремительно, бурлит, пенится, отражая в своих волнах бездонное голубое небо и яркое солнце. Кажется, нет силы, способной остановить этот натиск, эту безудержную энергию.

А вот и зима. Река замедляет свой ритм. Ее воды становятся тяжелыми, свинцовыми, покрываются тонкой коркой льда, а затем и толстым панцирем. Течение едва заметно, лишь легкое дрожание подо льдом выдает его присутствие. Она не замирает полностью, нет, но ее движение становится почти медитативным, глубоким, скрытым от глаз. Под толщей льда, в темноте и холоде, она продолжает свой путь, невидимая, но неизменная.

Мы хотели бы остановить ее. Хоть на мгновение, хоть на секунду. Задержать этот поток, рассмотреть каждую каплю, каждый отблеск, каждую частичку ее истории. Но никак. Она может только пересохнуть. И это будет конец. Не просто остановка, а полное исчезновение, забвение.

Вот и человек так. Родился. Кажется, все впереди. Во всю ширь. Как та весенняя река, он полон энергии, надежд, планов. Каждый день — новое открытие, каждый шаг — новое приключение. Мир кажется безграничным, возможности — бесконечными. Он бурлит, пенится, стремится вперед, не оглядываясь, не задумываясь о том, что ждет впереди. Он верит в свою неуязвимость, в свою вечность.

А вот и нет.

Постепенно, незаметно, течение замедляется. Не сразу, не резко. Сначала это лишь легкое замешательство, потом — усталость, затем — осознание того, что некоторые берега уже пройдены, некоторые повороты остались позади. Жизнь, как река, начинает замедлять свой ритм. Зима приходит не с морозами, а с мудростью, с опытом, с пониманием того, что не все мечты сбудутся, не все дороги будут пройдены.

Человек, как и река, не останавливается полностью. Он продолжает свой путь, но уже не с той безудержной силой. Его движение становится более глубоким, более осмысленным. Он уже не стремится вперед сломя голову, а скорее плывет, наслаждаясь каждым мгновением, каждым отблеском солнца на воде, каждым шорохом ветра в прибрежных камышах. Он смотрит на мир уже не глазами юнца, а глазами того, кто многое видел, многое пережил.

И он тоже хотел бы остановить. Хоть на мгновение, хоть на секунду. Задержать этот поток воспоминаний, этот бег времени, чтобы еще раз пережить самые яркие моменты, еще раз обнять тех, кого любил, еще раз почувствовать себя молодым и полным сил. Но никак.

Река Времени не останавливается. Она может только пересохнуть. И для человека это тоже конец. Не просто остановка, а полное исчезновение, забвение.

Но пока она течет, пока есть движение, есть жизнь. И в этом движении, в этом неумолимом потоке, есть своя красота, своя мудрость.

* * *

Антонина сидела на крыльце террасы, щурясь от утреннего солнца. Оно ласково гладило ее лицо, выхватывая золотистые нити в косе, что тяжелым жгутом лежала на плече. Несмотря на возраст, она была статной, с прямой спиной и искоркой в глазах, которая, казалось, никогда не угасала. Тихо, хорошо. Это словосочетание стало ее мантрой с прошлой весны, когда они с мужем окончательно перебрались жить на дачу.

Она по-деловому окинула взором хозяйство. Вон там, у забора, пышно цветет жасмин, его аромат уже доносится до террасы. Чуть дальше, на грядках, зеленеют ровные ряды моркови и свеклы, а над ними, словно стражи, возвышаются кусты помидоров, уже наливаясь соком. Вдоль дорожки, выложенной аккуратными камешками, тянутся яркие петунии, а в дальнем углу сада, под старой яблоней, притаилась уютная беседка, увитая диким виноградом.

Антонина улыбнулась и довольно кивнула. Все сделано добротно, с любовью. Каждый уголок сада радовал глаз, каждая деталь говорила о заботливых руках. А ведь кажется, совсем недавно они купили этот участок. Пустой и заброшенный, с бурьяном по пояс и покосившимся сараем. Соседи тогда крутили пальцем у виска, мол, зачем вам это старье, да еще и в таком возрасте. Но Антонина с мужем лишь отмахивались. Они видели потенциал, чувствовали, что это место станет их домом, их райским уголком.

Поднимали с нуля. Сначала расчищали, выкорчевывали сорняки, вывозили мусор. Потом планировали, чертили схемы, спорили до хрипоты, где будет грядка, а где — клумба. Муж, с его золотыми руками, строил террасу, беседку, чинил забор. Антонина же, с ее неиссякаемой энергией, сажала, поливала, ухаживала за каждым ростком, как за малым дитем.

Было тяжело, конечно. И спина болела, и руки ныли, и солнце палило нещадно. Но они не сдавались. Каждый новый цветок, каждый созревший плод был для них маленькой победой, подтверждением того, что они на правильном пути. И вот теперь, сидя на террасе, Антонина чувствовала глубокое удовлетворение. Это был не просто сад, это была их история, их труд, их любовь, воплощенная в каждом листочке, в каждом цветке.

Она закрыла глаза, вдыхая свежий утренний воздух, смешанный с ароматом цветов и земли.

* * *

— Тонечка, ты чего, милая? Опять плакала? — ласково спросил дед Антон, присев рядом на скамейку в саду.

Девочка, смахивала слёзы ладошкой.

— Дедушка, ну чего они! Смеются надо мной! Рыжая и рыжая!