Гордыня

Они сели за свой стол.

Первый – во главе. Второй – справа от него. Третий – слева. Четвёртый – рядом с первым, по правую руку. Пятый – на краю, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу.

– Не смотри на них, – прошептала Ли.

Я хотела отвернуться. Честно хотела. Приказала себе – опусти глаза, смотри в тарелку, пей кофе, делай вид, что тебя здесь нет.

Но не могла.

Первый поднял голову.

Он смотрел прямо на меня.

Его глаза – тёмно-синие, почти чёрные в этом свете – смотрели сквозь зал, сквозь людей, сквозь столы, сквозь меня. В них не было угрозы. Не было вызова. Не было ничего, кроме внимания. Холодного, абсолютного, нечеловеческого внимания.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине – от шеи до копчика, как чья-то невидимая рука провела пальцем по позвоночнику.

Я не могла дышать.

Я не могла отвести взгляд.

Его губы дрогнули. Не улыбка – тень улыбки. Призрак.

Я отвернулась первой.

Рывком – как будто меня дёрнули за волосы.

Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело.

– Это он, – прошептала я.

– Кто? – спросила Ли. Её голос доносился откуда-то издалека, как сквозь вату.

– Себастьян. – Я сжимала чашку так, что она треснула. Волосяная трещина пошла по белому фарфору, и кофе начал сочиться сквозь неё, капать на скатерть. – Гордыня.

– Ты смотрела на него?

– Да.

– Он смотрел на тебя?

– Да.

Ли замолчала.

Долго.

Потом взяла меня за руку – поверх стола, поверх скатерти, поверх лужицы кофе, которая растекалась всё шире.

– Теперь ты не пустое место, – сказала она.

После завтрака мы пошли на первую лекцию – историю литературы. Аудитория находилась на третьем этаже главного корпуса.

Лекция была невероятно скучной.

Профессор – старик в очках с толстыми стёклами, в потрёпанной мантии, с пятном на галстуке – говорил монотонно, растягивая слова, как жевательную резинку. Я чувствовала, как веки тяжелеют, как голова кивает вперёд, как сознание уплывает куда-то в тёплую серую дымку.

Он рассказывал о древнегреческих трагедиях. О роке, который нельзя обмануть. О героях, которые сами идут навстречу своей гибели, потому что не могут поступить иначе.

Я смотрела в окно.

Лес качался за стеклом – чёрный, голый, холодный. Ветви скрежетали друг о друга, как старые кости.

Через час у меня пересохло в горле. Язык прилип к нёбу, губы потрескались.

Я подняла руку.

– Можно выйти?

Профессор кивнул, не прерывая лекции. Даже не посмотрел в мою сторону.

Я вышла в коридор.

Коридоры главного корпуса были готическими – высокие своды уходили вверх, стрельчатые арки сменяли друг друга, каменные стены были покрыты вековой пылью, которая серыми хлопьями оседала на плечи, стоило пройти мимо.

Тусклые лампы горели через каждые несколько метров, отбрасывая длинные тени, которые тянулись за мной, как шлейф.

Где-то капала вода – монотонно, бесконечно, кап-кап-кап.

Где-то скрипела дверь – то открывалась, то закрывалась, то просто дрожала на сквозняке.

Я пошла в сторону столовой – там должен был быть кулер с водой.

Коридор повернул.

И я увидела их.

Пятеро.

Они шли навстречу. Те же костюмы, те же лица. Те же холодные глаза, которые смотрели сквозь всё, что попадалось на пути.

Я опустила голову. Смотрела в пол, на каменные плиты – серые, с тёмными прожилками, с выщерблинами от времени.

И считала шаги.

Пять шагов. Четыре. Три.

Они поравнялись со мной.

– Новенькая, – сказал голос.

Низкий. Тихий. Властный. Такой, который не терпит возражений.

– Элли.

Я остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке.

– Как спала сегодня?

Это был он. Первый. Себастьян.

Я молчала. Смотрела в пол. На свои ботинки. На тяжёлую подошву, которая вдруг показалась мне единственным твёрдым и реальным в этом мире.

Я сделала шаг в сторону – хотела обойти его, пройти мимо, раствориться в коридоре.

Его рука схватила меня за шею сзади.

Сильно. Жёстко. Пальцы сомкнулись вокруг позвонков, как стальные прутья.

Я не успела вскрикнуть.

Он прижал меня к стене. Холодный камень впился в щёку, в плечо, в спину. Я чувствовала каждую неровность, каждую трещину, каждую пылинку, которая вдавливалась в кожу.

Его пальцы сжимали мою шею – не душили, нет, просто держали. Напоминали, кто здесь хозяин.

Я слышала, как братья засмеялись.

Кто-то сказал: «Смотри, какая послушная».

Кто-то добавил: «Может, сразу на колени поставить?»

Голоса были ленивыми, расслабленными, как будто они смотрели кино, а не участвовали в том, что происходило.

– Я ещё раз спрашиваю, – его голос был у самого уха. Я чувствовала его дыхание – горячее, резкое, пахнущее мятой и чем-то ещё, чем-то тёмным и сладким, как патока. – Как ты спала?

– Хорошо, – выдавила я.

Голос прозвучал чужим – тонким, сдавленным, как у зверька, которого придавили лапой.

– Хорошо?

– Да.

– Это пока, – сказал он.

Он отпустил меня.

Рывком – как будто я была грязной тряпкой, которую он держал, пока не нашёл подходящее место, чтобы выбросить.

Я упала на пол. Колени ударились о камень – глухой удар, острая боль, которая вспыхнула и разлилась по ногам. Я зашипела – не от стыда, от боли.

Братья прошли мимо. Не оглядываясь. Даже не замедляя шаг.

Я слышала, как их шаги затихают в конце коридора – тяжёлые, уверенные, победные.

Я сидела на полу, тяжело дыша. В груди саднило, в горле пересохло, перед глазами плыли тёмные пятна.

Я подняла руку. Потрогала шею.

Пальцы нащупали горячую, влажную кожу. Отпечатки. Я чувствовала их – пять вмятин, пять следов от его пальцев.

Я закрыла глаза.

«Это пока», – сказал он.

Я встала.

Колени дрожали. Я поправила юбку – дёрнула вниз, хотя она и так была на месте. Привела в порядок дыхание – глубокий вдох, медленный выдох, ещё раз.

Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Это только начало, – сказала я тихо.

И пошла обратно в аудиторию.

Спина прямая. Голова поднята. Ботинки стучат по камню – тяжело, ровно, в такт сердцу.

Я не оглядывалась.

Глава 6

Себастьян

      Она сидела на полу.

Я не обернулся. Я слышал, как она упала – глухой удар коленей о камень, сдавленный выдох, который она не смогла сдержать, – но я не обернулся.

Братья шли рядом.

Маркус усмехался – довольно, сыто, как зверь, который только что пообедал. Рафаэль крутил в пальцах ключи от домиков – металл позвякивал, и этот звук разносился по пустому коридору, отражаясь от стен. Дориан скользил бесшумно – его шагов не было слышно вообще, только лёгкое движение воздуха за спиной. Люциан смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы, не моргая.

– Хорошо пошла, – сказал Маркус, не скрывая удовольствия. – Думал, заплачет.

– Заплачет, – ответил Рафаэль. Его голос звучал лениво, растянуто, как будто он разговаривал с ребёнком. – Не сразу. Такие не плачут сразу. Сначала злятся. Потом боятся. Потом ломаются.

– А потом? – Маркус повернул голову к нему.

– А потом становятся интересными.

Рафаэль улыбнулся своей вечной улыбкой – той, которая не касалась глаз, – и щёлкнул ключами громче.

Мы свернули в восточное крыло.

Здесь никого не было. Даже охранники сюда не заходили – в этом крыле не было аудиторий, только старые подсобные помещения, запертые на ключ, и длинный коридор, который упирался в глухую стену.

Тишина. Только наши шаги отдавались от каменных стен – гулко, тяжело, как удары сердца.

Маркус остановился первым. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди. Свет лампы падал на его лицо сверху, выхватывая острые скулы, тяжёлую челюсть, тонкий шрам через бровь.

– Нужно решить, что с ней делать, – сказал он. – С Элли.

– И с рыжей, – добавил Рафаэль. Он перестал крутить ключи и засунул руки в карманы.

Маркус усмехнулся. Не зло – довольно, как кот, который нашёл тёплое место.

– Рыжая – моя.

– Никто не спорит, – сказал Дориан. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок. – Но почему ты её хочешь? Она обычная. Стипендиатка. Ни денег, ни связей.

– Потому что она подруга Элли, – ответил Маркус. Голос его стал тише, но не потерял твёрдости. – Если мы сломаем Элли, рыжая будет страдать. А если сломаем рыжую – Элли будет страдать. Так или иначе, они обе будут нашими.

– И потому что она тебе нравится, – добавил Рафаэль с ленивой усмешкой. Он слегка наклонил голову, разглядывая Маркуса с притворным любопытством.

Маркус не ответил. Не отрицал. Только желваки заходили на скулах – раз, другой, – и он отвернулся к окну.

Я молчал.

Я смотрел в окно. Там, внизу, студенты шли по аллее – маленькие фигурки в тёмно-бордовой форме, – не поднимая глаз. Никто не знал, что мы здесь. Никто не хотел знать.

Стекло было холодным. Я провёл по нему пальцем, оставляя след на пыльной поверхности.

– Её отец не спас нашу мать, – сказал Маркус, возвращаясь к Элли. Он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то тяжёлое, чёрное. – Ты сам говорил. Он любил нашу мать. Он хотел её.

– Да – перебил я.

Голос прозвучал резче, чем я хотел. Я сделал паузу, сжал пальцы в кулак, разжал.

– А теперь его дочь здесь. – Маркус сделал шаг ко мне. Я чувствовал его дыхание – горячее, с запахом мятной жвачки. – Она должна заплатить. За него.

– Она заплатит, – сказал я. – Не сегодня. Не сразу. Но заплатит.

Я смотрел ему в глаза. Он не отводил взгляда.

– И как ты это себе представляешь? – спросил Рафаэль, растягивая слова, как жвачку. – Будем ломать её по одному? Или устроим представление?

Он подошёл ближе, встал в полукруг вместе с остальными.

Дориан усмехнулся – тихо, почти беззвучно.

– Я за представление.

Люциан молчал.

Он всегда молчал в таких разговорах. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку – туда, где коридор упирался в глухую стену. Он ждал. Анализировал. Потом делал выводы. Но не сейчас. Сейчас он просто слушал.

Я отошёл от окна. Сделал несколько шагов в центр коридора, чтобы все видели меня. Свет лампы падал сверху, и моя тень легла на пол чёрным пятном.

– Сегодня вечером будет вечеринка, – сказал я.

Маркус приподнял бровь. Одна, выше другой.

– Вечеринка?

– Разошлём приглашения в каждый домик. – Я говорил ровно, спокойно, как будто обсуждал расписание занятий. – Все первокурсники придут. И те, кто захочет развлечься.

– И что там будет? – спросил Рафаэль.

В его голосе появилось предвкушение – сладкое, почти болезненное. Он облизнул губы.

– Игра, – сказал я. – Они не будут знать правил до последнего. Мы встретим их у дома. Проведём через парк. В лес.

– В лес? – Маркус усмехнулся, и его усмешка отразилась в глазах Дориана. – Это интересно.

– В конце тропы – поляна. – Я смотрел на братьев, переводил взгляд с одного на другого. – Там будет костёр. Или свет. Что-то, что притягивает взгляд. Мы скажем им правду.

– Какую правду? – спросил Дориан. Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд.

– Ту, что они – добыча. А мы – охотники.

Я обвёл взглядом братьев.

Маркус – предвкушение в каждой черте лица. Дориан – холодный расчёт. Рафаэль – улыбка, которая стала шире. Люциан – по-прежнему неподвижен, но я знал, что он слушает.

– Правила простые, – продолжил я. – Они убегают в лес. Прячутся. У них есть час. Если Грех находит девушку – он делает с ней всё, что захочет.

– А если находит парня? – спросил Рафаэль.

– Избивает, – сказал Маркус. Его голос стал твёрдым, как сталь. – До полусмерти. Или до смерти.

– До смерти не надо, – поправил я. – Пока.

Я посмотрел на Маркуса. Он кивнул – нехотя, но кивнул.

Рафаэль улыбнулся своей вечной улыбкой.

– А если находит ту, кто не хочет?

– Все хотят, – сказал Маркус. Он пожал плечами – широко, размашисто. – Просто не все знают об этом.

Дориан покачал головой, но ничего не сказал. Люциан молчал.

– Элли и её рыжая подруга будут там? – спросил Маркус.

– Да, – сказал я. – Они получат приглашения. Как и все.

– А если они не придут?

Я посмотрел на него.

В его глазах горел вызов. Маленький, почти незаметный – но я его видел.

– Придут, – сказал я. – Потому что у них нет выбора.

Маркус кивнул. Рафаэль потёр руки – быстрым, нервным движением.

– Когда начинаем?

– Через три часа. – Я повернулся к Дориану. – Разошлите приглашения. Лично. В каждую дверь.

– Лично? – переспросил Дориан. В его голосе скользнула тень сомнения. – Это не опасно?

– Мы – Грехи, – сказал я. – Нам ничего не опасно.

Мы разошлись.

Я взял пачку приглашений – чёрные карточки с серебряным тиснением, плотные, шершавые на ощупь. На каждой – ворон, летящий над башней. Крылья расправлены, клюв раскрыт в беззвучном крике.

Внутри – одна фраза. Написана от руки, каллиграфическим почерком, который принадлежал нашему отцу, когда он ещё мог держать перо.

«Сегодня ночью. Дом Грехов. Не опаздывай».

Я прошёл мимо домика номер тридцать семь.

Остановился.

В окне горел свет – жёлтый, тёплый, уютный. Рыжая сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в телефон. Экран освещал её лицо снизу – она выглядела молодой, почти ребёнком.

Она не видела меня.

Маркус подошёл сзади. Я чувствовал его дыхание – горячее, с запахом мятной жвачки, который не выветривался, сколько он ни жевал.

– Эту я сам, – сказал он.

Я кивнул. Отошёл в сторону. Прислонился к дереву, скрестил руки на груди.

Маркус достал приглашение из внутреннего кармана куртки. Наклонился – медленно, как будто давал себе время передумать, – и его пальцы задержались на секунду у щели между дверью и косяком. Потом он аккуратно просунул карточку внутрь.

Она упала на пол с тихим шорохом – картон скользнул по дереву и замер у порога.

– Спокойной ночи, рыжая, – сказал Маркус тихо.

Он выпрямился. Я посмотрел на него.

В его глазах горел огонь. Не гнев – предвкушение. Тяжёлое, животное, почти голодное.

Мы подошли к дому номер тридцать восемь.

Её домик.

Внутри было темно – ни одного огня в окнах. Только луна отражалась в стёклах, делая их белыми, мёртвыми.

Она, наверное, ещё не вернулась с лекций. Или сидела в спальне и боялась выходить. Или лежала на кровати, глядя в потолок, и ждала, когда всё это закончится, хотя знала, что ничего не закончится.

Я достал приглашение.

Держал его в руке несколько секунд. Чёрная карточка, серебряный ворон, шершавая бумага, которая впитывала тепло моих пальцев.

– Долго будешь стоять? – спросил Маркус.

Он стоял чуть позади, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с ленивым любопытством.

Я не ответил.

Наклонился. Просунул карточку в щель между дверью и косяком – туда, где краска облупилась и дерево потемнело от времени.

Она скользнула по полу – я слышал, как картон чиркнул по дереву, – и исчезла в темноте.

– Сегодня увидимся, Элли Блэк, – сказал я тихо.

Не шёпотом. Не вслух. Так, чтобы только я мог слышать.

Я выпрямился. Посмотрел на окно второго этажа. Шторы были задёрнуты – плотно, без единой щёлочки.

– Идём, – сказал я Маркусу.

Мы развернулись и пошли к своему дому.

Луна светила нам в спины, и наши тени бежали впереди – длинные, чёрные, острые, как клинки.

Глава 7

Элли

      После лекций я вернулась в домик и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.

День выжал меня досуха. Утренний страх. Встреча с Ли. Её рассказ о грехах и масках – пять имён, пять масок, пять грехов, которые выходят на охоту. Этот ужасный момент в коридоре, когда его пальцы сжались на моей шее, когда холодный камень впился в щёку, когда братья смеялись, а я не могла дышать.

Я провалилась в сон, даже не заметив, как закрылись глаза.

Спала я без снов. Или они были – чёрные, тяжёлые, – но слишком глубоко, чтобы я могла их вспомнить. Только темнота. Только пустота. Только иногда – чей-то шёпот, которого я не могла разобрать.

Проснулась от холода.

В комнате было темно. Луна ещё не взошла, и единственным источником света были редкие звёзды за окном – бледные, дрожащие, как свечи на ветру. Я села на кровати, посмотрела на часы на тумбочке.

Восемь вечера.

Я спала почти пять часов.

Я встала, потянулась – спина хрустнула, мышцы заныли. Шея болела – там, где он сжимал её пальцами. Я провела рукой по коже. Она была горячей – не воспалённой, нет, просто чужой, как будто память о его прикосновении въелась в неё и не отпускала.

В домике было тихо. Только ветер шумел за окном – низко, протяжно, как плач, – и где-то на первом этаже скрипела половица. Каждый раз, когда я слышала этот скрип, я замирала и ждала.

Ничего не происходило.

Я спустилась на первый этаж.

В гостиной было темно – шторы я не открывала с самого утра, – но в окне дома напротив горел свет.

У Ли.

Я решила пойти к ней.

Открыв входную дверь, я чуть не наступила на что-то.

Чёрная карточка лежала на полу, придавленная порогом – наполовину на улице, наполовину в доме, как будто кто-то засовывал её, а потом передумал или испугался.

Я наклонилась, подняла её.

Картон был плотным, шершавым, почти бархатистым на ощупь. Серебряный ворон летел над башней – крылья расправлены, клюв раскрыт, и мне показалось, что я слышу его крик. Беззвучный. Леденящий.

Внутри – одна фраза.

«Сегодня ночью. Дом Грехов. Не опаздывай».

Ни подписи. Ни объяснений. Ни слова о том, что там будет.

Моё сердце пропустило удар. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я сжала карточку в руке – края впились в ладонь, – и пошла к домику Ли.

Я постучала. Три раза. Коротко. Резко.

Дверь открылась почти сразу – как будто она стояла за ней и ждала.

Ли стояла на пороге. Бледная, с растрёпанными волосами – рыжие пряди торчали в разные стороны, – в руках – такая же чёрная карточка. Она сжимала её так сильно, что картон помялся и побелел на сгибах.

– Ты тоже получила, – сказала я.

– Да, – ответила она.

Её голос был пустым. Не испуганным – пустым, как колодец, в котором давно нет воды.

Я прошла внутрь.

Мы сели на диван. Ли заварила чай – тёплый, с мятой, – и поставила передо мной кружку. Я сжимала её в руках, чувствуя, как тепло пробивается сквозь керамику, но оно не согревало. Только ладони стали влажными.

Чёрная карточка лежала на столе между нами, как третий человек, который не говорил, но требовал ответа.

– Что это значит? – спросила я.

– Не знаю, – ответила Ли. – Но это от них. От грехов.

Она посмотрела на меня, и её взгляд замер на моей шее.

– Элли, – сказала она тихо. – Что у тебя с шеей?

Я подняла руку. Потрогала кожу там, где он сжимал. Пальцы нащупали неровности – припухлости, вмятины.

– Пятна?

– Синяки, – поправила Ли. – Отпечатки пальцев.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о погоде. Но я видела, как побелели её костяшки, сжимавшие кружку.

Я вздохнула. И рассказала.

Про коридор. Про то, как он схватил меня сзади – неожиданно, без предупреждения, как хищник, который не даёт жертве времени на страх. Как прижал к стене – холодный камень в щёку, в плечо, в спину. Как братья стояли вокруг и шутили – «смотри, какая послушная», «может, сразу на колени поставить?».

Как я упала на пол, а они ушли, даже не оглянувшись.

Ли слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё белее – веснушки на переносице проступили чёткими тёмными точками, как угли на снегу.

Когда я закончила, мы сидели молча. Тишина была плотной, почти живой – она заполняла комнату, вытесняя воздух.

– Я не пойду на эту вечеринку, – сказала я.

– Пойдёшь, – ответила Ли.

Я подняла на неё глаза.

– Что?

– Элли, – она поставила кружку на стол – керамика стукнула о дерево глухо, как приговор, – если они прислали приглашения, значит, они ждут нас. Если мы не придём – будет хуже.

– Хуже, чем в коридоре?

– Хуже, чем коридор, – сказала Ли. – Поверь мне.

Она смотрела на меня в упор. В её глазах не было сомнений. Только знание. Только страх, который она не пыталась скрыть.

Я молчала. Смотрела на чай в кружке. Он давно остыл – на поверхности затянулась тонкая плёнка, серая и гладкая, как лёд на луже.

– Там будет много людей, – продолжала Ли. – Они не тронут тебя при всех. Это не в их правилах. Они любят темноту и одиночество.

– А если тронут?

– Тогда мы убежим. Вместе.

Я посмотрела на неё.

В её глазах был страх. Но не только. Была решимость. Она боялась так же, как я. Но она шла.

– Хорошо, – сказала я. – Идём.

Я вернулась в свой домик.

Сняла форму – блуза, юбка, свитер – и бросила на стул. Надела чёрные джинсы – плотные, почти как вторая кожа, обтягивающие ноги, не сковывающие движений. Чёрную толстовку с длинными рукавами – она скрывала шею, скрывала синяки, прятала меня от чужих взглядов.

Волосы распустила – пусть падают на лицо, пусть закрывают меня, как занавес.

На ноги – Dr. Martens. Тяжёлые, как броня. Я зашнуровала их туго-натуго, чувствуя, как шнурки врезаются в лодыжки через толстые носки.

Я посмотрела в зеркало.

Другая Элли. Не студентка в форме. Не стипендиатка, которую можно толкнуть и забыть. Не жертва.

Чёрные джинсы. Чёрная толстовка. Чёрные ботинки. Тёмные волосы падают на лицо.

Тень среди теней.

– Ты справишься, – сказала я себе.

Зеркало не ответило. Только отразило мои глаза – слишком блестящие, слишком испуганные.

Я вышла.

Ли ждала меня на дорожке между нашими домиками.

На ней были чёрные джинсы и тёмно-зелёный свитер – мягкий, толстый, почти как моя толстовка. Волосы собраны в высокий хвост – туго, до боли у корней, – открывая шею, ключицы, бледную кожу, на которой ещё не было синяков.

Она выглядела так же решительно, как и говорила.

– Идём, – сказала она.

Мы пошли в сторону дома Синклеров.

Народ уже шёл туда же.

Толпа тянулась по аллее – студенты в чёрном, в сером, в тёмно-бордовом. Кто-то смеялся – нервно, наигранно, – кто-то шёпотом обсуждал вечеринку, кто-то шёл молча, опустив голову, и смотрел себе под ноги.

Фонари освещали дорогу – тусклые, жёлтые, – отбрасывая длинные тени на каменные плиты. Тени тянулись за нами, как хвосты, как шлейфы траурных платьев.

На улице было темно. Луна ещё не взошла, и небо казалось чёрным, бесконечным – без звёзд, без просветов, как крышка гроба.

Дом Синклеров стоял в конце парка.

Чёрный, величественный, с высокими окнами, в которых горел свет – не жёлтый, как у всех, а какой-то холодный, белый, мертвенный. Изнутри уже доносилась музыка – тяжёлая, пульсирующая, как сердцебиение, как шаги за спиной.

Но толпа не заходила внутрь.

Студенты стояли перед домом, перешёптываясь, оглядываясь по сторонам. Кто-то курил – дым поднимался вверх и таял в темноте, кто-то сжимал руки в карманах, кто-то просто замер и смотрел.

На крыльце стояли они.

Пятеро.

Братья.

На них были чёрные штаны и чёрные толстовки. Никаких костюмов. Никакой формы. Они выглядели как все – и одновременно как никто. Их лица были спокойны, холодны, как у статуй.

Они смотрели на толпу – и толпа замирала под их взглядами, как кролики перед удавом.

Я узнала их.

Первый – Себастьян. В центре. Руки в карманах, голова чуть наклонена – небрежно, лениво, как будто всё происходящее было ниже его внимания. Он не смотрел на меня. Он смотрел на всех.

Музыка выключилась.

Тишина стала такой густой, что я слышала собственное дыхание – хриплое, слишком громкое. Слышала, как Ли сглатывает рядом. Слышала, как где-то вдалеке капает вода – кап-кап-кап.

Себастьян сделал шаг вперёд.

– Вечеринка будет не здесь, – сказал он.

Голос был тихим – но его слышали все. Он заполнил пространство, отразился от стен дома, от стволов деревьев, от тёмного неба.

– Мы идём в лес. За нами.

Он развернулся и пошёл. Не оглянулся. Даже не замедлил шаг.

Братья двинулись за ним – Маркус справа, Дориан слева, Люциан и Рафаэль сзади.

Толпа заколебалась, зашепталась – кто-то сделал шаг назад, кто-то вперёд, кто-то замер, не зная, что делать.

Но никто не остался на месте.

Студенты потянулись за грехами, как зачарованные. Как будто их держали на невидимых нитях.

Я схватила Ли за руку.

– Я не хочу туда идти, – прошептала я.

Голос дрожал. Я ненавидела этот голос.