Гордыня

Я смотрела на дорогу, по которой мне предстояло идти. Там не было асфальта – только утоптанная тропа и глубокие колеи от машин, залитые дождевой водой. В лужах отражалось серое небо.

Я сделала глубокий вдох. Сжала ручку чемодана так, что костяшки побелели.

– Ты справишься, – сказала я себе. Голос прозвучал глухо, потерялся между стволов.

Я взяла чемодан. Сделала первый шаг.

Лес с каждым шагом темнел на глазах.

Вокруг не было даже птиц. Тишина стояла такая плотная, что я слышала, как кровь шумит в ушах. Слышала собственное дыхание – хриплое, слишком громкое.

Под ногами хрустели мелкие ветки. Каждый хруст казался выстрелом. Я вздрагивала каждый раз, хотя знала – это всего лишь я. Только я.

Мои шаги отдавались от стволов, возвращались ко мне глухим эхом, и несколько раз мне казалось, что кто-то идёт сзади. Я оборачивалась – никого. Только лес. Только тропа, которая уходила всё дальше в темноту.

Я шла и считала минуты.

Пять. Десять. Пятнадцать.

На пятнадцатой минуте деревья расступились. Я вышла к парковке.

Она находилась прямо перед огромными коваными воротами. Асфальт здесь был ровным, новым – странно, после той разбитой гравийной дороги. По бокам на каменных столбах сидели горгульи. Чёрные, страшные, с раскрытыми пастями и сложенными крыльями. Каменная крошка осыпалась с их морд, обнажая острые клыки.

Они смотрели на меня пустыми глазницами. Мне казалось, они ждут – что я сделаю шаг назад или упаду в обморок.

Я не сделала ни того, ни другого.

Я вышла на асфальт, поставила чемодан и остановилась, чтобы перевести дыхание. Ноги гудели, ладонь, сжимавшая ручку чемодана, затекла.

Парковка была почти пустой. Всего две машины – чёрный внедорожник и серебристый седан. А рядом с ними – пять спортивных мотоциклов.

Все чёрные.

И один красный.

Я застыла, глядя на них. Мотоциклы блестели даже в сером свете, ухоженные, дорогие – не те, что стоят в гараже у обычного человека.

Это так странно, – подумала я. Вряд ли преподаватели ездят на спортивных мотоциклах.

Я запомнила этот красный. Сама не знаю, зачем. Просто он был другим. Не таким, как все.

Я подошла к воротам. Они сами открылись передо мной – бесшумно, плавно, как будто ждали моего прихода.

Я прошла внутрь.

И перестала дышать.

Это была не академия.

Это был целый город.

Посередине возвышалось огромное готическое здание – главный корпус. Чёрный камень, острые шпили, уходящие в небо, витражи, которые даже в сером свете горели тёмным багрянцем и синим. Я смотрела на них и не могла отвести взгляд – казалось, что за стеклом кто-то стоит и смотрит в ответ.

По бокам, вдоль широкой аллеи, стояли двухэтажные каменные домики. Плющ карабкался по их стенам, закрывая окна. Везде ходили студенты в тёмно-бордовой форме – кто-то спешил, кто-то стоял и болтал, кто-то сидел на скамейках с книгами.

Обычная академия.

Если не считать того, что всё здесь было чужим. Неправильным.

Я стояла и смотрела на это всё, не веря, что теперь я здесь живу. Что это – мой дом.

– Привет, ты новенькая?

Я вздрогнула и повернулась на голос.

Рядом со мной стояла девушка. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди и падали на лицо. Веснушки на переносице – россыпь, как брызги корицы. Большие зелёные глаза, в которых светилось любопытство.

И улыбка.

Слишком широкая, слишком открытая для этого места. Для этого неба. Для этого воздуха.

– Привет, – я попыталась улыбнуться в ответ, но губы слушались плохо. – Да, новенькая. Меня зовут Элли.

– А я Лия, – она протянула руку. – Но лучше просто Ли. Так короче и звучит дружелюбнее.

Я пожала её ладонь. Она была тёплой, сухой, уверенной – такой, какой бывает рука у человека, который знает, где он находится и чего хочет.

Её взгляд скользнул на мой чемодан. Задержался на потёртом кожзаме, на треснувшем колесе, на старой бирке, которую папа приклеил ещё три года назад.

– Это всё? – она приподняла одну бровь.

– Эм… да, – я почувствовала, как к лицу приливает кровь. – Это всё.

Она моргнула. Потом рассмеялась – так громко и заразительно, что несколько студентов на аллее оглянулись на нас. Я заметила, как они переглянулись, как кто-то покачал головой.

– Так странно, – сказала Ли, вытирая выступившие слёзы. – У меня было четыре чемодана. И то я забыла дома половину.

Я почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Впервые за день я чуть-чуть улыбнулась.

– Ну что, Элли, – Ли уже катила мой чемодан в сторону домиков, даже не спросив разрешения. – Ты в каком доме живёшь?

Я достала из сумки приглашение, развернула его дрожащими пальцами.

– Тридцать восьмой.

– О, – она обернулась ко мне, и её глаза сверкнули. – Мы с тобой соседки. Я в тридцать седьмом. Прямо рядом.

Мы пошли по аллее.

Я старалась не смотреть по сторонам, но чувствовала взгляды. Они были везде – на меня смотрели из окон, с крылец, из-за книг. Студенты провожали нас глазами, перешёптывались, указывали пальцами.

Один парень – высокий, светловолосый, в дорогой форме – посмотрел на меня так, будто я была грязным пятном на его белой рубашке. Я опустила глаза.

– Почему они все так смотрят? – прошептала я, глядя себе под ноги.

– Не переживай, – голос Ли был спокойным, почти безразличным. – Тут все такие. Ты же по стипендии приехала?

Я кивнула.

– Я тоже, – она пожала плечами. – А многие здесь только потому, что у них богатые родители. Мы для них – пустое место.

Пустое место, – повторила я про себя. Это слово встало где-то в груди и застряло там.

Мы дошли до моего домика.

Он был кирпичным, с большими готическими окнами, стрельчатыми арками и двумя этажами. Плющ карабкался по стенам, закрывая нижние окна почти полностью.

Я подошла ближе и заметила, что листья плюща были чёрными. Не зелёными, не сухими, не коричневыми – а именно чёрными, как будто он рос на пепле.

Дверь была массивной, дубовой, с кованой ручкой в виде вороньего клюва. Я провела пальцами по холодному металлу – и мне показалось, что клюв сжался, царапнул кожу.

– Я же одна, – сказала я, оборачиваясь к Ли. – Зачем мне два этажа?

Она засмеялась.

– Это ты не видела, в каких хоромах живут остальные. Некоторые домики – по шесть спален. С бассейнами. С саунами.

– Серьёзно?

– Академия спонсируется очень богатыми людьми, – Ли пожала плечами. – Они строят для своих детей всё, что те захотят.

Я посмотрела на свой домик. На облупившуюся краску на ставнях. На покосившееся крыльцо.

Пустое место, – снова подумала я.

Я подошла к двери, взялась за ручку. Кованый вороний клюв холодил ладонь. Я повернула – ручка поддалась с лёгким скрежетом, и дверь открылась.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым – как сухие цветы, которые лежат в вазе слишком долго и рассыпаются в прах от одного прикосновения.

Я шагнула внутрь.

На первом этаже была небольшая гостиная с камином – чёрным, закопчённым, с холодной золой на дне. Слева – кухонный уголок: плита, раковина, пустой холодильник. Справа – дверь в ванную. Всё старое, но чистое.

Слева от входа – деревянная лестница на второй этаж. Перила были гладкими от времени, отполированными сотнями ладоней, которые держались за них до меня.

Я поднялась.

Ступеньки скрипели под ногами – каждая на свой лад. Одна – низко, жалобно, другая – резко, как вскрик.

Весь второй этаж оказался одной большой спальней.

Огромная кровать с балдахином из тёмного бархата стояла у дальней стены. Бархат был выцветшим, в некоторых местах протёртым до ниток. Рядом – комод, шкаф, старинное трюмо с потускневшим зеркалом.

Я подошла к нему.

Посмотрела в своё отражение.

И увидела не лицо. Только размытое пятно – бледное, бесформенное, как будто зеркало отказывалось меня узнавать. Или как будто я сама уже не знала, кто я.

Я отошла.

В углу я заметила дверь в ванную комнату – маленькую, с запотевшим окошком.

Напротив кровати было огромное окно. Оно выходило во двор, и оттуда открывался вид на главный корпус – чёрные башни, шпили, горгулий на крыше.

Я подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

Одна из горгулий смотрела прямо на меня. Я могла поклясться, что минуту назад она смотрела в другую сторону.

Я задернула шторы.

– Давай, оставляй вещи и пошли гулять, – голос Ли ворвался в комнату вместе с её головой, высунувшейся из-за двери. – Я тебе всё покажу.

Я поставила чемодан у шкафа. Взяла со стола ключ – тяжёлый, чугунный, с цифрой 38 на брелке. Вышла.

Мы шли по аллее. Ли рассказывала – быстро, взахлёб, перескакивая с одного на другое.

– Ты давно здесь? – спросила я, когда она замолчала, чтобы перевести дыхание.

– Нет, я приехала вчера, но уже успела всё обойти. – Она остановилась, указывая рукой на стеклянные здания вдали. – Тут не так много места, как кажется. Магазинчики, кафе, книжная лавка… Дальше – второй корпус, там лекции по естественным наукам. Соединяется с главным стеклянным переходом – зимой там адский холод, кстати. Никто не знает, почему его не застеклят нормально.

Я слушала вполуха.

Вдалеке, в самом конце парка, стоял трёхэтажный особняк.

Чёрный, величественный, с башнями и шпилями – как у главного корпуса, но меньше. И злее. Камень был темнее, окна – уже, крыша – острее.

К нему вела только одна узкая тропинка. Она вилась между деревьями, и казалось, что лес намеренно смыкается над ней, не пуская посторонних.

Перед тропинкой стояла табличка.

Я остановилась так резко, что Ли чуть не налетела на меня.

На табличке было выбито:

«СИНКЛЕРЫ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

А ниже, мелкими буквами, кто-то приписал от руки:

«Даже если тебе кажется, что тебя пригласили»

Я перестала дышать.

В их доме было темно. Ни одного огня в окнах. Но дом не выглядел пустым – он выглядел спящим. Как зверь, который затаился перед прыжком.

– Ты чего остановилась? – Ли подошла ближе, заглянула мне в лицо.

Я кивнула в сторону особняка.

– Чей это дом?

Она проследила за моим взглядом. Её лицо изменилось – улыбка исчезла, веснушки вдруг стали заметнее на побледневшей коже.

– Это дом Синклеров, – сказала она тихо. – Там живут пять братьев. С завтрашнего дня начинается первый год, когда они будут править академией.

– Править? – я повернулась к ней. – В каком смысле «править»?

Она вздохнула, взяла меня под руку и потянула прочь от особняка.

– Лучше не попадайся им на глаза, – сказала она, не глядя на меня.

– Почему?

– Потом узнаешь. Просто не смотри на них и всё.

Она ускорила шаг. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспевать за ней.

– Ли, что ты имеешь в виду? – не отставала я.

– Ничего, – отрезала она. – Потом. Не сейчас.

Остаток экскурсии прошёл в странном молчании.

Ли рассказывала про библиотеку – старинную, с книгами, которым много лет, – про старый архив, куда никому не разрешают входить, про спортзал с бассейном и скалодромом. Но её голос стал другим – механическим, как будто она читала лекцию, а не говорила со мной.

Я слушала, кивала, но мысли крутились вокруг Синклеров.

Кто они? Почему их боятся? И почему в их доме темно, если они там живут?

Мы вернулись к домикам, когда на улице уже начало темнеть.

Небо стало фиолетовым, почти чёрным. В нём зажглись первые звёзды – редкие, бледные, дрожащие.

Ли остановилась рядом со мной. Я заметила, что её глаза начали бегать – она смотрела то на дом Синклеров, то на главный корпус, то на свои руки, которые она сцепила в замок так сильно, что костяшки побелели.

– Что-то не так? – спросила я.

– Элли… – она замолчала. Сглотнула. – Сегодня особенная ночь.

– В каком смысле?

Она вздохнула. Посмотрела вдаль – туда, где в окнах дома Синклеров вдруг загорелся свет.

Не сразу везде. Сначала на первом этаже – тусклый, жёлтый. Потом на втором – ярче. Потом на третьем – последним, как будто кто-то медленно поднимался по лестнице, зажигая лампы за собой.

– Сегодня первая ночь перед началом нового года, – сказала Ли. Её голос дрожал. – Сегодня – Ночь масок.

– Что это значит?

Она оглянулась через плечо – быстрый, почти панический жест. Убедилась, что нас никто не слышит. Наклонилась ко мне так близко, что её рыжие волосы упали на моё плечо.

– Раз в месяц, – её голос превратился в шелест, – или чаще. Никто не знает точно. Братья надевают маски и выходят на территорию.

– И что они делают?

– Ходят по улице. Заходят в домики. Стоят в темноте и смотрят.

– Смотрят? – я чувствовала, как внутри холодеет.

– Они не говорят, – Ли покачала головой. – Не трогают. Просто смотрят. – Она замолчала на секунду, и я услышала, как она сглатывает. – Но это хуже, чем если бы они кричали или били. Ты лежишь в кровати, слышишь их шаги, знаешь, что они за дверью… и не знаешь – зайдут они или нет. Ты лежишь, не дышишь, молишься, чтобы они прошли мимо.

Она снова замолчала.

– А иногда, – добавила она после долгой паузы, – они не приходят.

Мурашки побежали по спине. Я почувствовала, как волоски на руках встают дыбом.

Я посмотрела на дверь своего домика. Обычная деревянная дверь. Простая ручка. Щеколда, которая выглядела надёжной.

Но я вдруг поняла: если они захотят войти, щеколда не остановит их. Ничто не остановит.

– Что они делают, когда заходят? – спросила я.

Ли покачала головой.

– Не знаю. – Её голос был пустым. – Я не хочу знать. Те, с кем это случилось, не говорят.

– Их исключают?

– Никто не знает. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Главное правило: если ты увидишь их – не смотри в глаза. Не разговаривай. Не показывай, что ты боишься. Потому что страх – это то, что они ищут.

– А если покажешь?

– Тогда ты становишься их игрой.

Тишина.

Я слышала, как ветер шумит в ветвях. Как где-то скрипит половица в чужом домике. Как моё сердце колотится где-то в горле.

– И давно это происходит? – спросила я.

– Синклеры всегда так делали, – Ли пожала плечами, но движение вышло нервным, дёрганым. – Это традиция. Или ритуал. Или развлечение. Здесь никто не задаёт вопросов. Здесь просто выживают.

Она посмотрела на небо – оно стало совсем чёрным. Луна ещё не взошла.

– Просто закрой дверь и ложись спать, – сказала Ли. – Если что-то услышишь – не подавай виду. И не открывай.

Она повернулась и пошла к своему домику – тридцать седьмому, который стоял в двух шагах от моего.

На пороге она обернулась.

– Добро пожаловать в Корвинспайр, Элли, – сказала она. – Постарайся выжить.

Дверь за ней закрылась.

Я осталась стоять на улице одна.

Ветер подул сильнее. Ветви деревьев заскрежетали – как старые кости, трущиеся друг о друга. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

Потом снова тишина.

Я заметила, что на аллее больше никого нет. Все разошлись по своим домикам. Фонари погасли – или их никогда и не было? Я не могла вспомнить.

Я посмотрела на дом Синклеров.

В его окнах горел свет. Кто-то ходил по комнатам – я видела тени, скользящие за шторами. Тени были большими. Нечеловеческими.

Одна тень была выше остальных.

Она остановилась у окна на втором этаже. Замерла.

Я не видела лица. Не видела даже силуэта – только пятно темноты на фоне жёлтого света.

Но я знала.

Она смотрела сюда. На меня.

Моё сердце пропустило удар. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я взялась за ручку своей двери. Кованый вороний клюв холодил ладонь – я чувствовала каждую бороздку на металле.

Я повернула ручку. Вошла. Закрыла за собой дверь.

Задвинула щеколду. Проверила – дёрнула дверь, убедилась, что заперто.

В гостиной было темно. Луна ещё не взошла, и единственным источником света были редкие звёзды за окном. Их свет был таким слабым, что я почти ничего не видела – только силуэты мебели, только тени, которые дрожали и перетекали, когда я моргала.

Я подошла к окну.

Выглянула на улицу.

Никого.

Но на стекле – на внешней стороне – был след.

Я прижалась лицом к стеклу, вглядываясь.

Ладонь. Пять пальцев, прижатых к стеклу, а потом с силой проведённых вниз. След был свежим – он ещё не запылился, не затянулся тонкой плёнкой утренней влаги.

Кто-то стоял здесь. Пока я была внутри.

Я не стала проверять, есть ли кто-то за окном сейчас. Я просто отошла.

Шаг. Второй. Третий.

Я поднялась на второй этаж. Ступеньки скрипели – каждая на свой лад, и каждый скрип казался мне шагами за спиной.

Я вошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.

Балдахин колыхался от сквозняка. Бархат ходил ходуном, как будто кто-то стоял за ним и дышал.

Я отодвинулась к стене. Прижалась спиной к холодным камням.

И поняла, что это единственное твёрдое и реальное, что у меня сейчас есть.

Я легла, не раздеваясь. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Но не спала. Я ждала.

Глава 4

Себастьян

Ночь масок.

За несколько часов до.

Лес летел мимо.

Мой мотоцикл рвал темноту, фары выхватывали из мрака голые ветви, камни, крутые повороты. Я чувствовал, как холодный воздух бьёт в лицо, как ветер треплет куртку, как вибрация двигателя отдаётся в руках – в самый центр, где бьётся сердце.

Сзади – остальные.

Четыре двигателя. Четыре тени.

Маркус – сразу за мной, его чёрный мотоцикл рычал, как зверь, готовый сорваться с цепи. Дориан и Люциан держались в середине – один скользил бесшумно, второй двигался с механической точностью. Рафаэль замыкал, как всегда, чуть отставая – он любил смотреть на дорогу, на лес, на огни вдалеке. Любоваться.

Я сбросил скорость, въезжая на парковку академии.

Гравий захрустел под колёсами – громко, резко, как треск костей. Мы остановились в ряд. Пять мотоциклов. Пять чёрных фигур.

Двигатели затихли один за другим.

Тишина стала густой, почти осязаемой.

Студенты не смотрели.

Они стояли у своих домиков – кто-то курил, кто-то болтал, кто-то смеялся, прижимаясь плечом к плечу. Но никто не повернул головы. Никто не посмотрел в нашу сторону.

Они знали: если их взгляд встретится с нашим – это будет ошибкой.

Я снял шлем. Холодный воздух коснулся лица, пахло осенью, сырой землёй и дымом – кто-то жёг листья за забором, хотя по правилам нельзя.

Я бросил шлем на сиденье, провёл рукой по волосам.

– Идём, – сказал я.

Голос прозвучал глухо – после рёва двигателя он казался чужим.

Братья двинулись за мной. Маркус – справа, его шаги тяжёлые, как удары молота. Дориан – слева, бесшумный, как тень на стене. Люциан и Рафаэль замыкали строй.

Мы шли по главной аллее. Наши шаги звучали ровно, в такт – привыкли за годы. Студенты расступались перед нами, как вода перед носом корабля. Никто не поднимал глаз. Никто не здоровался. Никто не улыбался.

Я смотрел прямо перед собой.

Наш дом стоял в конце парка.

Тёмный камень, высокие окна, три этажа. Плющ карабкался по стенам, но здесь его листья не были чёрными – они были зелёными, живыми, назло всему.

Внутри было тихо. Мы не держали прислугу – не любили чужих в своём пространстве. Я открыл дверь сам, шагнул внутрь, нажал на выключатель.

Свет залил гостиную – жёлтый, резкий, безжалостный.

Гостиная на первом этаже была большой, почти пустой. Только диван – старый, кожаный, в царапинах от когтей Маркуса, когда он злился. Бар – чёрное дерево, стекло, бутылки, которые никто не считал. Длинный стол, за которым мы не ели – только пили. И шкаф у стены.

В шкафу – наши маски.

Мы прошли к столу. Маркус достал из внутреннего кармана куртки папку – потёртую, с потрескавшимся углом, перетянутую резинкой. Бросил её на стол.

Открыл.

– Элеанор Блэк, – прочитал он вслух. Голос был ровным, почти скучающим. – Дом номер тридцать восемь. Стипендия. Сирота. Отец умер три месяца назад. Рак.

Он поднял на меня глаза.

– Знаю, – сказал я. Не отвёл взгляда.

– Сегодня её первая ночь, – добавил Дориан. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. – Она даже не знает правил.

– Тем лучше, – усмехнулся Маркус. Закрыл папку, откинулся на спинку стула. – Больше страха.

Я подошёл к окну.

За стеклом темнел лес – чёрный, бесконечный, уходящий в никуда. Деревья качались под ветром, ветви скрежетали друг о друга, как старые кости.

Где-то там, в домике номер тридцать восемь, она сидела.

Наверное, боялась.

Или нет. Её фотография не показывала страха. На ней она смотрела прямо в объектив – спокойно, ровно, как будто знала, что однажды наши пути пересекутся.

Я провёл пальцем по стеклу, оставляя след на холодной поверхности.

– В этом году много новеньких, – сказал Рафаэль.

Он развалился на диване, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Его губы изогнулись в ленивой улыбке. – Нужно их всех напугать. Это традиция.

– Не всех, – поправил Дориан. Он не поворачивался, всё так же стоял у стены, но я чувствовал его взгляд. – Только тех, кто не знает правил.

– И тех, кто знает, но забыли, – добавил Маркус, крутя в пальцах зажигалку. – И тех, кто думает, что они нам ровня.

– И тех, кто просто попался под руку, – усмехнулся Рафаэль, приподнимая голову, чтобы посмотреть на братьев.

Я повернулся к ним.

Они замолчали.

– Сегодня работаем чисто, – сказал я. – Никакой жестокости. Только страх.

Маркус скривился – желваки заходили на скулах, – но промолчал. Он знал, что спорить бесполезно.

– Маски, – сказал я.

Дориан подошёл к шкафу. Открыл дверцу.

Они висели на деревянных подставках – пять лиц, пять грехов. Дерево пахло маслом и временем.

Я подошёл ближе. Провёл пальцем по своей маске.

Моя маска – Ворон. Чёрное матовое дерево, отполированное до состояния стекла. Длинный изогнутый клюв из чернёного серебра – холодный, острый, как лезвие. От клюва к вискам расходятся тонкие линии, похожие на перья. Глазницы скрыты тёмным стеклом – изнутри видно всё, снаружи ничего. На лбу – вырезанный символ: ворон в полёте, окружённый пятью точками.

Моя маска – самая простая. Потому что мне не нужно ничего, кроме тишины.

Маска Маркуса – Палач. Та же основа – чёрное дерево. Но нижняя половина отсутствует – открыт рот и подбородок. По краям – металлические заклёпки, как на боевом снаряжении. От висков к челюсти – вырезанные в дереве шрамы. Символ на лбу – ворон, но одна из пяти точек вырезана глубже, почти прожжена. Маркус хотел, чтобы его маска пугала. И она пугает. Я видел, как первокурсники падали в обморок, когда он наклонялся к ним.

Маска Дориана – Зеркальный. Чёрное дерево покрыто тончайшим слоем полированного серебра. Она отражает всё – свет, тени, лица. В зависимости от освещения кажется то белой, то чёрной. На правой щеке – трещина, прорезанная в серебре, как удар ножа. Символ на лбу выложен мелкими осколками зеркал. Дориан сказал, что это символизирует разбитую душу. Я не спрашивал – чью.

Маска Люциана – Судья. Чёрное дерево, абсолютно гладкое, без единой гравировки, кроме обязательного символа. Губы сомкнуты, вырезаны так, что кажутся запечатанными. Ни клюва, ни рогов, ни трещин – только идеально ровные линии, как будто их вычертили по линейке. Символ вырезан так, будто его делала машина – циркуль и линейка, ни миллиметра в сторону. Люциан не говорит, зачем ему такая маска. Я не спрашиваю. С ним вообще мало кто говорит.

Маска Рафаэля – Дьявол. Чёрное дерево, но от висков вверх расходятся два изогнутых рога из чернёного металла. Уголки губ маски приподняты в кривой усмешке – единственная маска, которая улыбается. Под правым глазом – вырезанная слеза. Символ на лбу – ворон, но одна из пяти точек вырезана в виде перевёрнутой маски. Рафаэль сказал, что это его автопортрет. Я не стал спорить.

Я взял свою маску. Провёл пальцами по гладкой поверхности, по гравировке, по холодному металлу клюва.

– Надевайте, – сказал я.

Мы надели маски один за другим.

Мир стал приглушённым, чужим. Дыхание возвращалось к губам тёплым влажным эхом, ударялось о внутреннюю поверхность маски, путалось. Сквозь тёмное стекло глазниц я видел братьев – они стали тенями, существами без лиц.

– Выходим, – сказал я.

Ночь была холодной.

Луна висела низко – огромная, белая, почти полная. Её свет заливал каменные плиты призрачным сиянием, делал тени длинными и острыми.

Мы шли по аллее.

Маркус – впереди, его шаги тяжёлые, как удары молота. Дориан скользил рядом, бесшумный, почти невидимый в темноте. Люциан замыкал строй, его дыхание было ровным, механическим, как у заведённого часового механизма. Рафаэль то отставал, то обгонял, заглядывая в окна домиков, задерживаясь у тех, где горел свет.