Гордыня

Первый домик – номер двенадцать.

Маркус открыл дверь своим ключом. Они есть у нас от каждого дома. От каждого замка в академии. Отец позаботился об этом много лет назад – сказал, что так безопаснее. Для всех.

Мы вошли.

В гостиной было темно. Только луна светила в окно, рисуя на полу белые квадраты, похожие на могильные плиты.

Маркус поднялся на второй этаж. Ступеньки скрипели под его весом, но он не старался ступать тише – не за чем. Жертва должна проснуться. Должна услышать. Должна замереть.

Остальные замерли внизу. Так надо. Только один брат заходит к жертве. Это не жестокость. Это правило.

Через минуту сверху донёсся приглушённый всхлип. Короткий. Испуганный. Потом тишина – такая плотная, что я слышал, как пыль оседает на перила.

Маркус спустился. В свете луны его маска Палача выглядела ещё страшнее – тени залегли в глазницах, металлические заклёпки блестели.

– Готова, – сказал он.

Мы вышли.

Следующий – домик десять.

Дориан. Он не шумит. Он заходит, встаёт в углу комнаты и ждёт. Жертва просыпается, видит отражение в его маске – своё лицо, искажённое серебром, разбитое трещиной на щеке. И замирает. Не кричит. Не дышит.

Дориан шепчет что-то на ухо – я не слышу, что. Но когда он выходит, за дверью плачут. Всегда.

Третий – домик двадцать пятый.

Рафаэль. Он получает удовольствие от процесса. Я слышу, как он смеётся за маской – тихо, довольно, как кот, который загнал мышь в угол. Слышу, как он шепчет что-то сладкое, почти нежное, как ходит по комнате, заставляя жертву метаться в кровати, не зная, с какой стороны ждать удара.

Когда он выходит, он напевает что-то себе под нос. Не мелодию – просто набор звуков, весёлых и жутких одновременно.

– Сладкая, – говорит он, засовывая руки в карманы. – Плачет, как ребёнок.

– Идём дальше, – сказал я.

Мы подошли к домику тридцать семь. Рядом с ним – тридцать восьмой. Её.

Маркус остановился. Посмотрел на окна тридцать седьмого. Там горел свет – тусклый, жёлтый, сквозь неплотно задёрнутые шторы.

– Я с Дорианом пойду к тридцать седьмой, – сказал он. – К новенькой. Её зовут Лия.

– Почему именно ты? – спросил Рафаэль. В его голосе сквозило любопытство – он всегда хотел знать, что движет братьями.

– Потому что она рыжая, – Маркус усмехнулся. В свете луны его зубы блеснули. – Я люблю рыжих.

– Не задерживайся, – сказал я.

– Не буду.

Маркус и Дориан свернули к тридцать седьмому домику. Дверь открылась, пропустила их внутрь, закрылась. Тишина.

Люциан остался снаружи. Он не заходит к спящим. Ему нравится ждать. Нравится слушать. Нравится стоять неподвижно, как статуя, и впитывать звуки ночи – крики, всхлипы, молитвы.

– Идём, – сказал я Рафаэлю.

Мы подошли к дому номер тридцать восемь.

Я достал ключ. Вставил в замочную скважину. Металл скользнул внутрь с мягким щелчком. Повернул.

Замок щёлкнул – тихо, почти беззвучно, как вздох.

Дверь открылась.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым – её запах. Я узнал его с фотографии? Или придумал? Или он въелся в стены за те несколько часов, что она здесь провела?

Я шагнул внутрь.

Рафаэль замер у входа, прислонившись плечом к косяку. Его задача – следить за дверью, за улицей, за тем, чтобы никто не помешал.

Я поднялся на первую ступеньку.

Дерево скрипнуло под моим весом – низко, жалобно, как будто жаловалось. Я замер на секунду, прислушиваясь.

Тишина. Она не проснулась.

Я пошёл медленно. Ступенька за ступенькой. Лестница скрипела, но я знал – она не проснётся. Страх приходит не от звуков. Страх приходит от тишины. От того, что ты не знаешь, кто стоит над тобой, пока ты спишь.

Второй этаж.

Дверь в спальню была приоткрыта – щель в несколько сантиметров, тёплый воздух вытекал из комнаты, пахло ею.

Я толкнул дверь. Она открылась без звука – петли были смазаны. Кем? Когда? Неважно.

Она спала.

Я подошёл к кровати. Встал рядом. Смотрел на неё.

Она лежала на боку, поджав колени к груди – поза ребёнка, который пытается спрятаться от всего мира. Волосы разметались по подушке – тёмные, почти чёрные в лунном свете. Губы чуть приоткрыты. Дышала ровно, глубоко. Не вздрагивала. Не плакала во сне.

Просто спала.

Я опустился на корточки. Моё лицо в маске оказалось в нескольких сантиметрах от её. Я слышал её дыхание – тихое, спокойное. Чувствовал тепло её тела.

Я поднял руку. Коснулся её щеки кончиками пальцев.

Кожа была тёплой, мягкой, как шёлк. Она не проснулась. Даже не пошевелилась.

Я провёл пальцами по её скуле – тонкой, острой. По виску, где пульсировала голубая жилка. По волосам – они скользили между пальцами, как вода.

– Ты не боишься, – прошептал я.

Она не ответила. Она спала.

– Зря.

Я наклонился ближе – так, что мои губы почти касались её уха.

– Завтра ты проснёшься и поймёшь, что я был здесь. Ты будешь гадать – приснилось ли тебе. Ты будешь искать следы. Ты не найдёшь. – Я замолчал на секунду. – Но ты будешь знать. Я был здесь.

Я убрал руку.

Выпрямился.

Она дышала всё так же ровно, спокойно. Не проснулась. Не почувствовала ничего.

Я смотрел на неё несколько секунд. На её лицо – спокойное, безмятежное, не знающее, что над ней только что склонялась маска Ворона.

Потом развернулся и вышел.

Внизу Рафаэль ждал у двери, поигрывая ключами. Перекидывал их с ладони на ладонь – металл тихо позвякивал.

– И что? – спросил он, когда я поравнялся с ним.

– Спит.

– Не испугалась?

– Не проснулась.

Рафаэль замер. Потом усмехнулся под маской – я видел, как дёрнулись уголки его губ в прорези для рта.

– Это интересно, – сказал он. – Очень интересно.

Мы вышли на улицу.

Луна всё так же висела низко, огромная, белая, заливая аллеи холодным светом. Наши тени тянулись за нами, длинные и острые, как клинки.

Маркус и Дориан уже ждали нас у домика тридцать семь. Маркус стоял, прислонившись плечом к стене, и курил – сигарета тлела в темноте, дым поднимался вверх и таял в лунном свете. Дориан сидел на корточках у крыльца, смотрел на свои руки.

– Ну как? – спросил Маркус, стряхивая пепел.

– Спала, – сказал я.

– Рыжая тоже спала, – Маркус усмехнулся, затянулся, выпустил дым через нос. – Но теперь не спит.

Он не объяснил, что сделал. Не нужно было.

– Идём, – сказал я.

Мы пошли к главному корпусу. Лес шумел за спиной – ветер гулял по вершинам, ветви скрежетали. Где-то в ночи кричала сова – резко, отрывисто, как предупреждение.

Я вошёл в дом, снял маску и повесил её в шкаф.

Деревянная подставка приняла её с тихим стуком. Я провёл пальцами по клюву – серебро было холодным, почти ледяным.

Я подошёл к бару. Взял бутылку виски – «Джонни Уокер», чёрная этикетка, папин любимый. Налил в стакан. Золотистая жидкость плеснулась на дно, пахнуло дымом и торфом.

Выпил одним глотком.

Не почувствовал вкуса. Только тепло, которое растеклось по горлу, по груди, по животу. Но не согрело.

Я подошёл к окну. Посмотрел на домик номер тридцать восемь.

– Добро пожаловать в Корвинспайр, Элли Блэк, – сказал я тихо.

Стекло отражало моё лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, с кривой усмешкой.

Я отвернулся и пошёл наверх.

Глава 5

Элли

      Я ничего не чувствовала во сне.

Ничего. Пустота. Чёрная, тёплая, глубокая – как вода в закрытом колодце.

Я спала крепко – долгая дорога, волнение, этот странный холодный воздух академии, который пробирался даже сквозь закрытые окна и оседал на коже липкой влагой. Мне снилось что-то тёплое, домашнее – папа, его голос, запах его свитера, шерстяной, чуть горьковатый, с нотками табака и кедра.

А потом – ничего.

Просто тьма.

Я проснулась оттого, что в комнате было слишком светло.

Солнце уже поднялось высоко – золотой шар висел прямо напротив окна, – и его лучи били в огромное стекло, заставляя меня щуриться, моргать, прикрывать лицо ладонью. Голова гудела – то ли от яркого света, то ли от того, что я спала в неудобной позе, не раздеваясь.

Я села на кровати. Потянулась – спина хрустнула. Провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

И посмотрела на дверь в спальню.

Она была открыта.

Я замерла.

Рука застыла на полпути к лицу. Сердце – там, в груди, – пропустило удар. Один. Потом забилось снова – быстрее, громче, больнее.

Я закрывала её перед сном.

Я помнила это отчётливо – как повернула ручку, как услышала щелчок замка, как дёрнула дверь, проверяя, заперта ли она. Я всегда так делаю. С тех пор, как папа попал в больницу, я проверяю двери по два раза. На всякий случай. Чтобы никто не вошёл, пока я сплю.

Теперь дверь была открыта. Нараспашку. Широко, как будто кто-то хотел, чтобы я это увидела сразу, как открою глаза.

Я натянула одеяло до подбородка. Села прямо, прижавшись спиной к холодной каменной стене.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

За окном щебетали птицы – обычные утренние звуки, живые, беззаботные. Где-то на улице хлопнула дверь – кто-то вышел из своего домика.

Но дверь в мою спальню была открыта.

Я осторожно откинула одеяло. Босиком – ступни коснулись холодного деревянного пола, и я вздрогнула, – прошлёпала к двери.

Выглянула в коридор.

Пусто.

Тишина. Только пыль танцует в солнечных лучах, пробивающихся из окна в конце коридора.

Я спустилась на первый этаж.

Ступеньки скрипели под ногами – каждая на свой лад, и каждый скрип заставлял меня вздрагивать, оглядываться через плечо.

Входная дверь была заперта. Щеколда на месте. Замок не взломан. Я проверила – дёрнула ручку, постучала по металлической пластине.

Всё было цело.

Я вернулась в спальню. Села на кровать. Обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене, где обои чуть отошли от угла.

Кто-то был здесь.

Кто-то, у кого есть ключ. Кто-то, кто умеет двигаться бесшумно – так, что я не проснулась. Кто-то, кто зашёл, пока я спала, и открыл дверь.

Просто открыл дверь.

Не тронул вещи. Не забрал ничего. Не оставил следов – кроме этой распахнутой двери.

Может, мне показалось? Может, я забыла закрыть? Я же устала, была сама не своя, могла перепутать…

Но нет.

Я помнила щелчок замка. Я помнила, как дёрнула дверь, проверяя. Я помнила, как ручка упёрлась во что-то твёрдое и не поддалась.

Дверь была заперта.

Я подошла к окну.

Внизу, на аллее, уже ходили студенты в тёмно-бордовой форме. Кто-то спешил в главный корпус – согнувшись под тяжестью рюкзака, кто-то стоял с чашкой кофе, болтая и смеясь. Обычное утро в обычной академии.

Обычное ли?

Я посмотрела на дверь ещё раз. Потом перевела взгляд на подушку – на вмятину, где лежала моя голова. На одеяло – сбитое, сползшее на пол.

Всё было на месте. Ничего не пропало. Ничего не тронули.

Кроме двери.

Я решила, что схожу с ума. Или что это была та самая традиция, о которой говорила Ли. Ночь масок. Братья, маски, страх.

Но я ничего не слышала. Я спала.

Спала, пока кто-то стоял надо мной.

Эта мысль ударила под дых – холодная, острая. Я сжала край подоконника так, что костяшки побелели.

Я отогнала мысли. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

Встала.

Начала собираться.

Я надела форму, которая висела в шкафу – аккуратно разложенная, ещё пахнущая магазином. Тёмно-бордовая юбка до колена, белая блуза с длинными рукавами – манжеты застёгиваются на мелкие пуговицы, и я потратила минуту, пытаясь справиться с дрожащими пальцами.

Поверх – тёмно-бордовый вязаный свитер. Толстый, почти как броня. Здесь было холодно даже утром – холод просачивался сквозь стены, сквозь окна, сквозь одежду.

На ноги – чёрные ботинки Dr. Martens. Тяжёлые, с толстой подошвой, с жёсткими шнурками, которые я затянула так сильно, что пальцы онемели.

Я любила их. За то, что они делали меня выше. За то, что в них я чувствовала себя увереннее. За то, что если кто-то наступит мне на ногу – больно будет ему, а не мне.

Волосы собрала в низкий хвост – туго, до боли у корней.

Посмотрела в зеркало.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами – как синяки. Губы потрескались – я облизала их, и на языке выступил привкус крови.

Я не спала. Я проспала всю ночь – но не отдохнула. Тело было чужим, тяжёлым, как будто кто-то вынул кости и залил внутрь свинец.

– Ты справишься, – сказала я своему отражению.

Оно не ответило. Только моргнуло – слишком медленно, как будто нехотя.

Я вышла из домика.

Утро было серым, но сухим.

Лужи на асфальте ещё не высохли после вчерашнего дождя – в них отражалось низкое небо, тяжёлое, готовое разродиться снова. Лес за воротами академии стоял чёрный, мокрый. Ветер доносил запах сырой земли и прелых листьев – горький, осенний, чуть сладковатый.

Я свернула к домику номер тридцать семь. Поднялась на крыльцо. Постучала – три коротких удара костяшками по дереву.

Дверь открылась почти сразу – как будто она стояла за ней и ждала.

Лия стояла на пороге.

Бледная. С тёмными кругами под глазами – такими же, как у меня, но глубже, чернее. Волосы растрёпаны – рыжие пряди торчали в разные стороны, как солома после бури.

Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Или спала, но это не помогло.

– Ли, что случилось? – спросила я.

Она посмотрела на меня. Потом быстро огляделась по сторонам – вправо, влево, через моё плечо – не смотрит ли кто, не стоит ли за углом.

– Заходи, – сказала она хрипло и потянула меня за рукав внутрь.

Домик Ли был таким же, как мой – такая же планировка, такие же скрипучие ступеньки, такое же потускневшее зеркало в прихожей. Гостиная, лестница, спальня наверху.

Но здесь всё было разбросано.

Одежда на стульях – свитер висел на спинке, джинсы валялись на полу, один носок забился под батарею. Пустые чашки на столе – три штуки, на дне одной засохла кофейная гуща. На полу – скомканное одеяло, будто она спала не в спальне, а здесь, на диване, и вскочила посреди ночи.

– У меня были братья, – сказала Ли.

Она опустилась на диван – вернее, просто сложилась пополам и упала на сиденье, как тряпичная кукла. Обхватила себя руками.

Я села рядом. Осторожно – на самый край, чтобы не касаться её, если она не захочет.

– Прошлой ночью, – Ли смотрела в пол, на ворс ковра, на пылинки, которые танцевали в луче света из окна. – Ночь масок. Они пришли.

– Кто именно? – спросила я тихо.

– Маркус и Дориан.

Она произнесла эти имена, как проклятия – с придыханием, с ненавистью, с чем-то ещё, чему я не могла подобрать название.

– Маркус – тот, у кого маска Палача. – Она говорила быстро, глотая слова, будто боялась, что если остановится – не сможет начать снова. – Он зашёл в спальню. Стоял надо мной и молчал. Я проснулась – и он был там. В темноте. Я не видела его лица – только маску. Чёрную, с заклёпками, без рта.

Она замолчала. Её пальцы впились в плечи.

– Я не могла пошевелиться. Не могла крикнуть. Не могла даже закрыть глаза. Я просто лежала и смотрела на него. А он стоял. И молчал. Потом наклонился и прошептал на ухо: «Добро пожаловать в Корвинспайр, рыжая».

– Ли…

– Дориан стоял в углу. – Она не слышала меня – или не хотела слышать. – Я не видела его, только чувствовала. Он… он отражался во всём. В окне, в зеркале на трюмо, в пустой чашке на тумбочке. Я видела его маску – серебряную, блестящую – и своё лицо в ней. И я не могла понять, где он, а где моё отражение. Я смотрела на себя – и не узнавала.

Она обхватила себя ещё крепче. Я заметила, что её пальцы дрожат – мелко, часто, как у человека, у которого озноб.

– А остальные? – спросила я. – Их было пятеро.

– Остальные пошли к тебе.

Моё сердце упало. Прямо вниз, в живот, в пустоту.

– Ко мне?

– Да. – Ли подняла голову. Впервые за весь разговор – посмотрела мне прямо в глаза. Её зрачки были расширены, в них стояла влага. – Ты не слышала?

Я покачала головой. Медленно, не отрывая от неё взгляда.

– Я спала. Я ничего не слышала. Но утром… – я сглотнула, горло пересохло, язык прилип к нёбу. – Утром дверь в спальню была открыта. А я её закрывала.

Ли побледнела ещё сильнее. Её лицо стало белым, как бумага, – веснушки на переносице вдруг проступили чёткими тёмными точками, как угли на снегу.

– Они были у тебя, – сказала она. – Себастьян, Люциан и Рафаэль.

– Откуда ты знаешь? – я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Ты же их не видела.

– Я видела маски, – сказала Ли.

Она перевела дыхание. Глубокий вдох – носом, медленный выдох – ртом. И начала перечислять, загибая пальцы – один, два, три, четыре, пять.

– Их называют Пять Грехов. Не вслух, конечно. Но те, кто знает… они так их называют. Гордыня, Гнев, Зависть, Жадность, Похоть. Каждый из братьев воплощает свой грех. И в Ночи масок эти грехи выходят на охоту.

– И кто из них кто? – спросила я.

Голос прозвучал чужим – тонким, почти детским. Я ненавидела этот голос. Но не могла сделать его другим.

– Себастьян – старший. – Ли говорила теперь шёпотом, и я наклонялась к ней, чтобы слышать. – Он – Гордыня. Его маска – Ворон. Чёрная, с длинным клювом из серебра, с перьями, вырезанными в дереве. Он не кричит, не угрожает. Он просто смотрит на тебя – и ты чувствуешь себя ничтожеством.

Она загнула второй палец.

– Маркус – Гнев. Его маска – Палач. Кожаная, без рта, с металлическими заклёпками. Он не смотрит – он охотится. Если он выбрал тебя – беги.

Третий.

– Дориан – Зависть. Его маска – Зеркальный. Полированное серебро, отражает всё. Он хочет знать твои секреты. Все. До последнего.

Четвёртый.

– Люциан – Жадность. Его маска – Судья. Белая, гладкая, с запечатанными губами. Он не отпускает. Никого. Никогда.

Пятый.

– Рафаэль – Похоть. Его маска – Дьявол. Красная, с рогами, с кривой улыбкой. Он получает удовольствие от чужого страха. Ему не нужна власть – ему нужны эмоции. Любые. Страх, боль, унижение. Всё, что заставляет кровь быстрее бежать по жилам.

Я слушала, не дыша.

Грудная клетка сжалась – как будто кто-то обмотал её верёвкой и затягивал узел за узлом.

– А какой грех у того, кто был у меня? – спросила я.

Я уже знала ответ. Но хотела услышать.

– У того, кто открыл дверь, – добавила я, хотя это было лишним.

Ли посмотрела на меня. В её глазах был страх. Густой, чёрный, как патока.

– Себастьян, – сказала она. – Гордыня.

Она помолчала. Я слышала, как за окном ветер шевелит ветки.

– Он самый страшный, – добавила она. – Потому что он не пугает. Он просто смотрит. И ждёт.

– Чего ждёт? – мой голос дрожал.

– Не знаю. – Она отвела взгляд, уставилась в окно, на серое небо. – Но когда он смотрит на тебя… ты чувствуешь, что уже проиграла. Ещё до того, как игра началась.

Мы сидели молча.

Я смотрела на свои руки – на бледную кожу, на синие прожилки под ней, на тонкие пальцы, которые вдруг показались мне чужими, не моими.

– Пойдём завтракать, – сказала я, вставая.

Колени дрожали. Я сделала вид, что просто разминаю ноги.

– Мне нужно выпить кофе. Горячего. Очень горячего.

– Ты не боишься? – спросила Ли, глядя на меня снизу вверх.

– Боюсь. – Я посмотрела на неё. Взяла себя в руки – встряхнулась, как собака после дождя. – Но я не покажу этого.

Она кивнула. Медленно поднялась. Поправила растрёпанные волосы – просто провела по ним рукой, не глядя.

Мы вышли на аллею.

Солнце уже поднялось выше. Лёгкий туман таял над газонами – серебристая дымка поднималась вверх и растворялась в сером небе. Деревья стояли голые, чёрные, их ветви тянулись к небу, как пальцы.

– Главный корпус вон там, – Ли показала на огромное готическое здание в центре. – Столовая на втором этаже.

Мы прошли мимо стеклянных корпусов – сквозь прозрачные стены было видно, как внутри люди сидят за столами, пьют кофе, листают книги. Мимо статуи какого-то древнего ректора – бронзовой, с выцветшей табличкой, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Студенты шли мимо. Кто-то спешил, кто-то стоял, болтая. Никто на нас не смотрел. Или я просто не замечала.

– Вчера я думала, что это будет обычная академия, – сказала я.

– Обычной она не будет никогда, – ответила Ли. Она шла быстро, почти бежала, и мне приходилось делать два шага на каждый её один. – Здесь всё построено на страхе. На деньгах. На власти.

– А на учёбе?

– На учёбе – нет. – Она усмехнулась – горько, безрадостно. – Учёба – это прикрытие.

Мы подошли к главному корпусу.

Внутри было прохладно – холодный камень вытягивал тепло из воздуха, из одежды, из кожи. Пахло старым деревом и воском – как в церкви, где никого нет.

Высокие потолки уходили вверх, теряясь в полумраке. Витражи на окнах горели тёмным багрянцем и синим – даже без солнца. Тёмные коридоры уходили вдаль, в разные стороны, как лабиринт.

Мы поднялись на второй этаж по широкой каменной лестнице. Ступени были отполированы сотнями тысяч шагов – гладкие, скользкие, с выщербленными краями.

Столовая оказалась огромной.

Длинные дубовые столы – ряды, как в средневековом зале. Тяжёлые канделябры – не зажжённые, но масляные лампы внутри них пахли керосином. Высокие окна с витражами – на них были изображены сцены охоты: всадники с копьями, собаки, рвущие оленя, деревья, на которых висели повешенные.

Я отвела взгляд.

Наш стол был в самом конце зала, у стены. Там уже сидели несколько человек – такие же, как мы. Стипендиаты. Изгои. Я узнала их по потрёпанной форме, по дешёвым ботинкам, по тому, как они сжимали чашки с кофе – обеими руками, как будто боялись, что у них отнимут.

Мы взяли кофе и завтрак – овсянку, тосты, яблоко. Я сжимала горячую чашку, чувствуя, как тепло пробивается сквозь фарфор, но оно не согревало.

Сели за столик.

– Не смотри туда, – сказала Ли.

– Куда? – я уже знала, но спросила.

– На их стол.

Я подняла глаза.

В центре зала, за отдельным столом, покрытым белой скатертью, стояли пять стульев. Пять тарелок. Пять чашек. Пять приборов – разложенных идеально ровно, с линейной точностью.

Их никто не занимал. Но все знали, что они придут.

Столовая затихла.

Я не сразу поняла, что произошло. Сначала просто стало тише – будто кто-то медленно убавлял громкость, поворачивал воображаемую ручку. Потом голоса стихли совсем. Даже ложки перестали звенеть о края тарелок.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как стучит моё сердце. Как Ли сглатывает. Как где-то на кухне упала крышка.

Дверь открылась.

Они вошли.

Пятеро. Высокие, в тёмных костюмах, с идеальной осанкой и лицами, на которых не было никаких эмоций – ни злости, ни радости, ни скуки. Только пустота.

Они шли через зал. Медленно. Уверенно.

Студенты расступались перед ними, как вода перед кораблём – кто-то отодвигал стул, кто-то отступал на шаг, кто-то просто замирал и не двигался, пока они не проходили мимо.

Я смотрела на них.

Первый – тот, кто шёл впереди. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Тяжёлая челюсть, холодные глаза. Он был в тёмно-сером костюме, на запястье – карманные часы на цепочке. Золото блеснуло в свете люстр. Он не смотрел по сторонам. Он знал – все смотрят на него.

Второй – чуть позади, почти вровень. Светлые волосы, короткая стрижка – ёжик, открывающий кожу на висках. Лицо грубое, с острыми скулами, сломанный нос, тонкий шрам через бровь – старый, давно заживший. Он был шире в плечах, тяжелее – под костюмом мышцы, налитые, злые. Он смотрел на студентов – не бегло, а в упор, на каждого, кто попадался на глаза, – и те опускали взгляды.

Третий – скользил, как тень. Длинные тёмные волосы, собранные в низкий хвост – гладкий, блестящий. Золотистые глаза – прищуренные, как у кошки, которая смотрит на птицу и решает, стоит ли игра свеч. Он улыбался – но улыбка не касалась глаз. Она была вежливой, пустой, как у продавца в дорогом магазине.

Четвёртый – сухой, поджарый, с узким лицом и неестественно прямой спиной – будто у него внутри вставлен железный прут. Светлые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. На руках – тонкие кожаные перчатки, чёрные, плотно обтягивающие пальцы. Он не смотрел ни на кого. Он шёл, как автомат – каждый шаг одинаковый, каждый взмах руки отмерен.

Пятый – младший, самый лёгкий. Тёмные вьющиеся волосы падали на лоб – он откидывал их движением головы, не прикасаясь руками. Улыбка не сходила с его лица – широкая, почти дружелюбная, но от неё становилось не теплее, а холоднее. Он шёл последним, чуть отстав, и смотрел на студентов с ленивым любопытством – как будто выбирал, с кем поиграть сегодня, а кого оставить на завтра.