Узник чужой воли

Во-первых, он был слаб. Болезнь и раны свели его боевые навыки к жалкому подобию былого умения. В открытом столкновении с Леоном, который десять лет жил свободной, полной тягот жизнью лесоруба, у него было мало шансов. Во-вторых, Тар дал слово королю. Его личная месть могла подождать. Сорвись он сейчас с цепи — и всё, ради чего выжил в тюрьме, потеряет смысл. И в-третьих… любопытство. Зачем? Зачем Леон, предавший его однажды, теперь вот так, как призрак, следует по пятам? Искреннее раскаяние? Глупая попытка искупить вину? Или здесь кроется какой-то другой, более хитрый умысел? Возможно, он шпионит для кого-то другого?

Эта неизвестность заставляла Вальдеса сжимать зубы, но и заставляла думать. Он был пешкой в игре Моора, но теперь у него за спиной завелась своя, собственная, теневая фигура. И он должен был решить, как ею распорядиться.

Тар не пытался оторваться или спрятаться. Он просто ехал, демонстративно медленно, экономя силы, зная, что за ним наблюдают.

Как-то раз, остановившись у ручья, он намеренно громко сказал:

— Холодно. Костер не разжечь.

И оставил на видном месте крупную ветку сухого хвороста.

На следующее утро ветки на месте не было.

Так они и двигались — старый граф и его тень, два призрака на заснеженной дороге, связанные цепью старого предательства и новой, мучительной тайны. И с каждым днём Тар понимал, что его одиночество — иллюзия. Его путь к союзным королевствам пролегал не только через зимние леса, но и через лабиринт его прошлого, где его преследовал самый живой и самый нежеланный из призраков.

Тем временем, далеко на востоке, там, где ущелья недалеко от границ Эхорта переходили в дикие, никому не подконтрольные степи, раскинулся лагерь, больше похожий на муравейник, потревоженный палкой. Здесь не пахло разложением и отчаянием — здесь пахло потом, дымом кузниц и запахом свежеспиленного леса. Не разрушали, а строили. Не грабили окрестности, а возводили частокол, способный выдержать атаку королевской конницы. Создавали крепость, в которой можно будет укрыться в случае чего.

В самом сердце этой кипучей деятельности, скинув плащ и обнажив покрытую шрамами и жилами спину, Клим Косой вбивал очередной кол для укрепления. Мускулы играли под кожей, пропитанной потом и сажей. Старый шрам, грубым рубцом тянувшийся от правого виска через переносицу к левой скуле, придавал его лицу постоянное выражение язвительной насмешки. Плохо сросшиеся ткани слегка стягивали левый уголок рта и веко, отчего взгляд казался пронзительно-прищуренным, а улыбка — вечно кривой, косой. Это и дало ему прозвище, которое мужчина с гордостью носил, как боевую награду и как шов, скрепляющий две разные жизни.

— Эй, Старый Волк! — крикнул он седовласому ветерану, с усердием обтёсывавшему бревно. — Ты воротца для сада мастеришь или крепостные ворота? Делай так, чтоб от удара тарана у нападающих зубы вылетали, а не щепки!

Вокруг раздался хриплый, одобрительный смех. Этого человека — разбойника, мятежника, «исчадия ада» по версии королевских герольдов — здесь не просто боялись. Его любили странной, звериной любовью, рождённой в боях и лишениях.

К нему подскочил, запыхавшись, юный разведчик, лицо которого пылало от возбуждения.

— Капитан! Добыча! Наши каперы настигли три баржи на переправе! Мука, зерно, даже бочки с солониной! Герб — скрещённые ключи Трамера!

Клим, не прекращая работы, лишь искоса взглянул на парня.

— Трамера? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Того самого, что торгует гнильём гарнизонам, пока солдаты пухнут с голоду? Что поит реки слезами вдов, чьи мужья не дождались пайка?

— Его самого, капитан!

— Чудесно! — Клим с такой силой всадил кол в землю, что тот ушёл по самую голову. — Распределить по общим складам. А гонцам Трамера передай: «Скажи своему хозяину, что Клим Косой взыскал с него долг».

Когда гонец умчался прочь, к Климу приблизился тот самый седой ветеран — его правая рука, прозванный Старым Волком.

— Климент. Вести с запада подтвердились. Вальдес жив. Не сломался. Двигается к границам Лорвика.

Клим замер. Он медленно выпрямился, отложил тяжёлый молот и провёл ладонью по лицу, смахивая пот. Сложная, почти ностальгическая улыбка тронула его жёсткие губы.

— Старый Тар… — прошептал он, и его взгляд унёсся куда-то за горизонт, в прошлое. — Представляю, как он сейчас, мой благородный граф. Сидит на своём коне, прямой как штык, и верит, что мир можно переубедить красивыми речами и звонкой монетой. — Он повернулся к Старому Волку, и в его глазах вспыхнул огонь. — Мы с ним, знаешь ли, как два меча, выкованные в одной кузнице, но закалённые в разном огне. Он — для парадов и дуэлей чести. Я — для рубки в окопах. Когда-то он назвал меня «благородным дикарём». Сказал, что мои методы лишь сеют хаос. А я ему ответил: «Твои договоры, Тар, лишь легализуют грабёж. Ты борешься с симптомами, а я пытаюсь выжечь саму болезнь». Жаль, тогда Долгет не дал нам договорить.

В этот момент из самой большой походной палатки, больше похожей на шатёр полководца, вышел человек. Его дорогой, но покрытый пылью плащ и надменная осанка резко контрастировали с окружающей простотой. Он молча, с лёгкой гримасой брезгливости, протянул Климку свиток, скреплённый знакомой восковой печатью.

На этот раз Клим не стал сжигать послание при всех. Он отошёл в сторону, в тень шатра, и развернул пергамент. Глаза его быстро пробежали по строчкам и на лице не отразилось ни смеха, ни презрения — лишь холодная, сосредоточенная расчётливость. Он кивком отпустил гонца, а сам повернулся к Старому Волку.

— Ну что ж, — тихо сказал Клим, сворачивая письмо и убирая его за пазуху. — Наша светлейшая герцогиня снова проявляет щедрость. Очередной транш. Золото, оружие, провиант.

Старый Волк хмуро взглянул на него.

— И что, Климент? Снова будем целовать край её платья в мыслях? Ты же знаешь, что она видит в тебе лишь таран, чтобы проложить дорогу к трону. Как только Амир падёт…

— Я знаю, — резко прервал его Клим, голос мужчины стал тихим и опасным. — Я не слепец. Она считает, что держит меня на коротком поводке, как цепного пса. Пусть думает так. Каждая её монета, каждый меч, каждый мешок зерна — это гвоздь в гроб её же собственного дома. — Он обвёл взглядом кипящую вокруг жизнь лагеря. — Её золото кормит мой народ. Её сталь затачивают мои кузнецы. Она снабжает армию, которая в нужный момент развернётся против неё самой. Идиотка не понимает, что, спасая себя от племянника, она копает яму гораздо глубже.

— Опасно играть с такими людьми, — мрачно заметил Старый Волк.

— А с какими ещё играть? — Клим усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь азарта. — С честными? Их здесь не водится. Она — инструмент. Дорогой, ядовитый, но пока что незаменимый. Пусть верит, что я её верный пёс, мечтающий о куске герцогского пирога. Это дешёвая цена за её золото.

Он замолчал, и его взгляд снова устремился на запад.

— А теперь — главное, — его голос вновь обрёл стальную хватку. — Вальдес. Найти его. Проследить каждый шаг. Но не трогать. Ни один волос не должен упасть с его головы. Мне нужен живой, думающий, яростный Тар Вальдес. — Клим снова горько усмехнулся. — Я хочу посмотреть в глаза человеку, который прошёл ад, но, я надеюсь, не растерял там свою душу. Может, глядя на эти проклятые стены изнутри, он наконец-то поймёт… что настоящая битва идёт не между мной и троном. Она идёт между прошлым и будущим.

Глава 14

Маршал Пагорт Ристорт был назначен Главнокомандующим армиями Эхорта ещё королём Долгетом. С тех пор эта должность была с ним так долго, что он уже не помнил кем был до неё. Бесконечно верный короне и своему сюзерену несмотря на то, что где-то в глубине души Пагорт сопротивлялся разложению, к которому его склоняла система.

И вот теперь у него снова сменился господин. Юный Амир появился как свежий ветер, и своими мыслями и действиями будто оживил дремавшее естество Пагорта. Но эту свежесть омрачала одна фигура — советник короля, невозможный, чужой, окутывавший Амира мистическим облаком. И самый яркий пример этой чуждости — приказ о ротации, рождённый из предложения того самого советника. Приказ гениальный в своей простоте и совершенно невыполнимый на практике. Что ему, Пагорту, теперь делать? Сделать вид? Расписаться в бессилии? Или... пойти на прямой разговор?

Тяжёлые мысли не давали маршалу покоя, заставляя его ходить по дворцовым коридорам в глубоком раздумье и ведя мысленный бой с призраками генералов-предателей и невыполнимым приказом. Его путь лежал мимо дверей в малый кабинет короля, когда оттуда донеслись приглушённые, но резкие голоса. Он замедлил шаг. Это был голос Амира — молодой, срывающийся от гнева.

— ...и чтобы к утру этот клеветник был найден! Я не потерплю, чтобы моего первого советника называли лорвикским шпионом!

Пагор понял, что речь шла об очередной кляузе на первого советника, что последнее время порхали по дворцу как летучие мыши.

Маршал замер, сделав вид, что поправляет пряжку своего форменного плаща. В груди, под шитьём и орденами, что-то болезненно сжалось. «Справедливый гнев», — с горькой усмешкой подумал он. «Каким же ты ещё юным остаёшься, Ваше Величество».

Из-за двери донёсся ровный, как точильный камень, голос Моора.

— Ваше Величество, охота на болтунов отнимет время у охраны и разожжёт ещё большие слухи. Оставьте их.

— Они плюют тебе в лицо! — почти крикнул Амир.

Пагорт мысленно представил его — сжатые кулаки, горящие щёки. Он сам когда-то был таким. Пока не узнал, что честь — это не доспехи, а мишень.

И тогда он услышал ответ Моора. Тихий, без единой нотки обиды или гнева, от которого по его собственной, старой, исцарапанной душе пробежал мороз.

— Пока они плюются в меня, они не плюются в Вас. Моя репутация — разменная монета. Ваша — нет.

В тишине коридора эти слова прозвучали громче выстрела. Пагорт прислонился к прохладной каменной стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он был солдатом и понимал логику жертвы. Послать взвод в лобовую, чтобы батальон мог обойти. Но это... это было иным уровнем. Это была не тактическая жертва на поле боя. Это была стратегия самоуничтожения.

«Он...добровольно становится громоотводом», — с ужасом осознал Пагорт. «Он позволяет себя ненавидеть, чтобы король оставался чист. Чтобы его слово, его приказы сохраняли вес».

И самое шокирующее было не в этом. А в тоне Моора. В нём не было ни тщеславия мученика, ни надменности фаворита. Только холодная, безжалостная эффективность. Он говорил о своём бесчестии как о расходном материале, как о порохе для пушек.

Пагорт Рисорт, прошедший десятки сражений и двадцать лет придворных интриг, вдруг почувствовал себя юнцом, впервые понявшим, что такое настоящая война. Не та, что на картах, а та, что ведётся за души и умы. Война, где самым страшным оружием была готовность позволить врагу осквернить твоё собственное имя.

Он оттолкнулся от стены, и ноги сами понесли его прочь от кабинета, вглубь дворца. Мысли метались, цепляясь за обрывки фраз. «Разменная монета... Громоотвод...» Этот человек не просто отдавал приказы. Он был полем боя. И Пагорт вдруг осознал, что ему нужно найти Георга Моора. Сейчас же.

Кабинет советника был пуст. В канцелярии лишь ночные писцы склонились над бумагами. Где искать того, кто добровольно стал тенью? Шаги сами вывели Пагорта к тяжёлой двери фехтовального зала. Он толкнул дверь и застыл на пороге.

Моор был здесь. Он стоял к нему вполоборота, и Рисорт невольно отметил каждую деталь. Простая тёмная рубаха из дорогой, но без единого украшения ткани, заправленная в удобные штаны, не стесняющие движений. На ногах — мягкие туфли, в которых можно и по дворцу пройти, и в бою не скользить. Всё сидело на нём как влитое — ни лишней складки, ни болтающейся ткани. Ни кружев, ни золотого шитья, ни брыжей — только чистота и порядок, которые редко встретишь даже у старых генералов.

«Одет не по-нашему, — подумал Рисорт. — А держится — будто век здесь прожил».

Потом Моор начал двигаться. И Рисорт забыл об одежде.

Он не дрался — он танцевал. Но танец этот был так выверен, так отточен, что каждое движение казалось не выученным, а врождённым. Солдат из него вышел бы никудышный — не дорос, не той породы. Но в этом танце было что-то, от чего у старого маршала по спине побежали мурашки. Идеальный инструмент. Не стыдно и в зале совета показать, и в бою не жалко испачкать.

Движения советника были безошибочно правильными, выверенными до миллиметра. Каждый выпад, каждый перевод клинка — эталон из учебника. Однако в них не было грубой силы и инстинктивной подлости, которые рождаются в окопах и на полях сражений. Это была смертоносная геометрия, лишённая души.

— Не спится, господин Рисорт? — Моор взглянул на него лишь на секунду, не прерывая движений. Его голос был ровным, без одышки.

Пагорта, стоявшего в дверях, пронзила горечь. Он пришёл с тяжёлым решением, а этот человек будто ждал его, занимаясь своими таинственными делами. Слова о ротации, о предательстве генералов, о невозможности его приказа застряли комом в горле. Вместо них он услышал собственный голос, спокойный и твёрдый:

— Предлагаю спарринг, господин советник. Разомнём кости.

Моор замер, клинок застыл в воздухе. Его тёмные глаза оценивающе скользнули по Пагорту, по его осанке, по рукам, привыкшим держать отнюдь не перо.

— Охотно, — он просто кивнул.

Они взяли тренировочные рапиры и метал зазвенел в тишине зала. Пагорт атаковал первым — не в полную силу, но с нажимом, пытаясь прощупать не столько защиту, сколько самого человека за ней. Моор парировал с той же холодной, математической точностью. Он не уступал, но и не проявлял инициативы. Он был как крепостная стена — неприступный и безличный.

И тогда Пагорт решился. Он сделал старый, почти забытый приём, быстрый ложный выпад в живот с последующим молниеносным переходом в колющий удар в горло. Этот манёвр был визитной карточкой одного человека, требовал невероятной гибкости запястья и был смертельно опасен в реальном бою. И Георг Моор отбил его. Чисто, почти небрежно. Но способ, которым он это сделал — короткое, экономное движение, точный угол клинка — был словно калькой с того самого стиля.

Рапиры сцепились. Они замерли на мгновение, грудь с грудью, и Пагорт, задыхаясь, уставился на Моора широко раскрытыми глазами. В них было нечто большее, чем удивление.

— Вы опасный противник, господин Моор, — сказал Пагорт, отступая. - Кто был Вашим учителем? — выдохнул он, и его голос дрогнул. Укол старых воспоминаний получился слишком внезапным. — Король? — Он сделал паузу, вглядываясь в непроницаемое лицо советника, и добавил тише, почти шёпотом: — Или... учитель короля?

Он не назвал имени. Не нужно было. В зале, где когда-то, десять лет назад, граф Тар Вальдес учил юного принца Амира держать шпагу, это имя витало в воздухе, как призрак.

Моор не ответил. Лишь едва заметное сужение глаз выдало, что вопрос достиг цели. Его клинок описал резкую дугу, вынудив Пагорта отпрыгнуть. Молчание было красноречивее любого подтверждения.

— Однако Ваши движения слишком выверены и идеальны, — продолжал Пагорт, переводя дух. Он ловил каждый намёк, каждый жест. — Вы не оттачивали их в реальных битвах.

Снова пауза, нарушаемая лишь свистом стали и их сбитым дыханием.

— А что насчёт политических битв, господин советник? — Пагорт сделал обманный выпад, пытаясь сбить с толку не тело, а разум противника. — На этом поприще у Вас значительно больше опыта, верно?

И в этот раз Моор ответил. Не словом - действием. Его атака внезапно стала острее, жёстче, безжалостнее. Он начал теснить Пагорта, и в его идеально выверенных движениях появилась новая, хищная целеустремлённость. Пагорт отступил, едва парируя этот внезапный натиск. Он больше не сомневался - человек, стоявший перед ним, был связан с самым тёмным и трагическим прошлым Эхорта и это делало его в тысячу раз опаснее.

Они стояли друг напротив друга в зыбком свете факелов. Пагорт, опираясь на клинок, чувствовал, как адреналин схлынул, обнажив ту самую тревогу, что привела его сюда. Он не мог выложить всё этому человеку, не попытавшись заглянуть хоть в одну щель его брони.

— Откуда Вы, господин Моор? — спросил Рисорт, прямо глядя на него. Вопрос повис в холодном воздухе зала, грубый и лишённый придворной упаковки.

Георг не ответил сразу. Он медленно провёл пальцами по лезвию тренировочной рапиры, смахивая несуществующую пыль. Когда он поднял взгляд, в его глазах не было ни раздражения, ни удивления. Лишь та же непроницаемая глубина.

— Из такого далека, — произнёс он наконец, и его тихий голос приобрёл странный, отстранённый оттенок, — что находится гораздо ближе, чем можно представить.

Ответ обжёг Пагорта, как удар плёткой. В нём не было информации, но была скрытая угроза и намёк, столь туманный, что от этого становилось только страшнее. Ближе, чем можно представить? Что это значит? Столица? Дворец?

Пагорт почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он пытался вскрыть загадку, а ему показали лишь её бездонность. Этот человек не просто скрывал своё прошлое. Он владел своей тайной, как владел клинком — используя её для устрашения и контроля.

Рисорт не получил ответа. Вместо этого он получил предупреждение: «Не копай глубже. Там, куда ты хочешь заглянуть, тебе не понравится».

И в этот момент Пагорт понял, что его тревоги о ротации, о генералах, о развале армии — это лишь верхушка айсберга. Настоящая опасность, тихая и всевидящая, стояла перед ним, дыша ровно и спокойно, с рапирой в руке. И тогда он решился.

Пагорт выдохнул свою истинную причину визита:

— Ваш приказ о ротации... он невыполним.

Рапира в руке Моора описала плавную дугу и замерла у бедра советника. Казалось, даже воздух в зале перестал вибрировать от её движения.

— Обсудим, — согласился он, и его тихий голос прозвучал как приговор. — Но не здесь.

Пагорт лишь кивнул, с облегчением ощущая, что хоть в этом их мнения совпадают. Быть замеченным вместе с этим человеком сейчас было бы равносильно подписанию собственного смертного приговора.

Они молча двинулись вглубь зала, к стене, заставленной щитами и алебардами. Моор, не замедляя шага, нажал пальцем на резную розетку в основании одного из стеллажей. Раздался негромкий скрежет, и часть каменной кладки, которую Пагорт принял за монолит, бесшумно отъехала, открыв чёрный зев прохода. Оттуда пахнуло влажным камнем и вековой пылью, словно из открытой гробницы.

— Идите за мной, — бросил Моор через плечо, и его тень растворилась в темноте.

Пагорт, на мгновение замешкавшись на пороге между мирами, сделал шаг внутрь. Камень с глухим стуком встал на место, отрезав последний отсвет факелов. Тишина стала осязаемой, давящей на уши. Он ослеп. Оставалось только слушать: его собственное учащённое дыхание и ровные, чуть слышные шаги впереди.

Затем с мягким шипением вспыхнула искра. Моор зажёг дорожную лампу — крошечный огонёк в медной оправе, который лишь подчеркнул непроглядную тьму вокруг. В его скупом свете проступили стены, сложенные из грубого, потрескавшегося камня. Влажный воздух оседал на лице холодной росой.

— Не наступайте на плиты с трещинами, — предупредил Моор без обиняков. — И не касайтесь стен. Здесь водятся... недружелюбные механизмы.

И они пошли. Пагорт, привыкший к широким парадным залам, с трудом пробирался за высокой, прямой фигурой советника. Моор не колебался ни на мгновение. Он сворачивал в ответвления, которые казались Пагорту абсолютно одинаковыми, нажимал на камни в стене, открывая потайные двери, и шёл дальше с уверенностью человека, идущего по собственному дому.

«Он знает каждый камень. Каждую щель. Как будто он родился в этих стенах. Или провёл в них целую жизнь», — пронеслось в голове у Рисорта. Ответ Моора «из такого далека, что находится гораздо ближе» обрёл новый, зловещий смысл.

Наконец, они подошли к неприметной дубовой двери, вросшей в камень. Моор достал из складок одежды тонкий стальной ключ, вставил его в щель, почти не видную в сумерках, и повернул. Раздался тихий, утробный щелчок. Дверь отворилась беззвучно, впустив их в знакомую Пагорту атмосферу кабинета — запах старой кожи, воска и выцветших чернил.

Моор поставил лампу на стол. Пламя вздрогнуло, и гигантские, искажённые тени заплясали на стенах, превращая помещение в логово заговорщика.

— Теперь, господин Рисорт, — он повернулся. Его лицо в полумраке было похоже на маску, вырезанную из слоновой кости. — Говорите. Почему мой приказ — самоубийство?

Пагорт, всё ещё пытаясь отдышаться, смотрел на этого человека, на его знание дворцовых тайн, на его готовность стать громоотводом. И понимал: он стоит на пороге чего-то большего, чем военная реформа. Довериться самой опасной тайне Эхорта или позволить королевству рухнуть? Он почувствовал, как тяжесть на плечах сменяется решимостью.

Маршал сделал шаг вперёд, к столу.

— Потому что Ваша армия, господин советник, — начал он, стараясь чтобы голос обрёл твёрдость, — это не армия. Это клуб взаимного покрывательства. И если Вы попытаетесь его распустить, он раздавит и Вас, и короля.

Моор не двигался, слушая. Его лицо оставалось каменным, но взгляд был тяжёлым и понимающим.

— Вы описали не проблему, а диагноз, — отчеканил он ровно, без лишних эмоций. — Гниение армии. Явление мне известное.

Взгляд Георга скользнул к карте Эхорта, будто он читал на ней то, что было скрыто от других.

— Я знаю, что коменданты воруют. Знаю, что их лояльность продаётся. Знаю, что их смещение вызовет бунт. — Советник повернулся к Пагорту, и в его глазах, поймавших отсвет лампы, вспыхнули холодные искры. — Вопрос не в том, что они делают. Вопрос — как их заменить, чтобы армия не рухнула нам на голову.

Пагорт почувствовал, как сжимаются кулаки. Этот человек говорил о его жизни, как инженер о сломанном механизме.

— Вы предлагаете резать по живому! — выдохнул Рисорт. — Они не дадут себя сместить!

— Их не нужно смещать, — отрезал Моор. — Их нужно обойти. — Он шагнул к столу, и длинная тень накрыла Пагорта. — У каждого вора есть свой страх. У каждого интригана — своя цена. Дайте мне не список проблем. Дайте мне список решений. Младших офицеров, у которых ещё чешутся руки от бездействия. Карьеристов, готовых продать душу за наши звёзды на их погоны. Дайте мне тех, кого можно купить, запугать или убедить.

В голосе мужчины прозвучала та же сталь, что и в фехтовальном зале, когда он отбивал удары.

— Мы начнём с малого. С одного гарнизона. С одного полка. Мы дадим им нового командира, деньги и приказ с личной королевской печатью. И посмотрим, кто к ним присоединится, а кто попытается им помешать, - Георг выдержал паузу, и в этой тишине было слышно, как трещит фитиль в лампе. — Вы боитесь, что армия рассыплется. Я предлагаю Вам не латать дыры, а построить новую стену рядом со старой. Пока старые генералы спорят о своём, мы создадим им замену. Вы готовы быть не стражем руин, а строителем крепости?

Пагорт смотрел на него, на этого архитектора грядущих бурь, и впервые за долгие годы тяжёлое, безысходное бремя на его плечах не просто сдвинулось — оно превратилось в рычаг. Ясная, пусть и смертельно опасная, задача сменила хаос отчаяния. Советник короля не просто видел проблему. Он уже держал в руках чертёж будущего.

Маршал молча кивнул. Этого было достаточно.

Когда дверь бесшумно закрылась, отсекая мир, тишина, обрушавшаяся на кабинет, стала почти осязаемой. Георг Моор стоял неподвижно, как каменный идол, слушая, как затихают шаги Пагорта. Камень ожил, лишь когда последний звук растворился в темноте. Лишь тогда он позволил себе выдохнуть — медленно, с лёгким свистом, будто выпуская из груди воздух, которым не дышал всё это время.

Визит Рисорта... Неожиданно. Георг не рассчитывал на такую прямоту, на готовность старого солдата к риску. Это меняло расстановку сил. В лучшую сторону.

Он провёл ладонью по лицу и почувствовал на коже влажную прохладу пота, а под тонкой рубахой — липкую от напряжения спину. Спарринг и последовавшая за ним сложная беседа потребовали больше сил, чем он готов был признать даже самому себе. В воздухе всё ещё витал едва уловимый запах пыли из потайного хода и запах напряжённого доверия, рождённого необходимостью.

С методичностью, не терпящей суеты, советник потушил лампу на столе. Комната погрузилась в полумрак, слабо освещённая лишь тлеющими углями в камине. Он скинул тёмную, отсыревшую от пота рубаху и бросил её на спинку стула. Кожа на плече горела — там, где рапира Пагорта в одном из яростных выпадов всё же пробила его защиту и оставила синяк. Завтра он почувствует его сильнее.

Из шкафа, стоявшего в углу, он достал чистую рубаху — такую же простую, без кружев и вышивки. Затем подошёл к умывальнику в углу комнаты, плеснул ледяной воды из кувшина на лицо и шею. Вода стекала ледяными ручьями по коже, смывая усталость и возвращая ясность мыслям. Он вытер лицо грубым полотенцем, переведя взгляд на жёсткий диван, стоявший в тени у стены. Диван служил ему для таких вот кратких, вынужденных отсрочек между «битвами».