Узник чужой воли

Рассвет был ещё не скоро. До первого доклада, до первого приказа оставалось несколько часов — роскошь, которую Георг редко мог себе позволить.

Он рухнул на диван, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлой, тёплой волной. Последней связной мыслью, прежде чем сознание начало уплывать в тёмные, безмятежные воды, был не стратегический расчёт и не анализ только что заключённого союза.

«Надо бы... напомнить Амиру... чтобы он... тоже отдыхал...»

Потом — только тишина и блаженное, всепоглощающее ничто, в котором не было ни Эхорта, ни заговоров, ни короны. Только усталое тело, на несколько часов получившее право не быть щитом.

Глава 15

Холод впивался в кости глубже, чем сырость тюремных стен. Но это был иной холод — чистый, безжалостный, пахнущий снегом и свободой. Мысль о Леоне, плетущемся где-то позади, стала похожа на старую рану: она ныла, напоминая о себе, но больше не управляла каждым шагом. Если тот и был его тенью — что ж, таков его крест. У Тара не было ни времени, ни желания оборачиваться. Нож предательства, воткнутый десять лет назад, пусть ржавеет в ране, не вынутый, но и не забытый.

Его мир сузился до выживания. До хруста снега под копытами, до скудного костра из хвороста и солёного привкуса вяленого мяса. Он избегал людей, ночуя в покинутых сараях, чей затхлый воздух был всё же слаще тюремной вони.

Однажды на рассвете Тар увидел дымок. Небольшая деревушка, вмёрзшая в снег, казалась мирной. Трактир без вывески источал манящий запах жаркого и свежего хлеба. Риск был велик, но искушение — горячей едой и крышей над головой — оказалось сильнее.

Внутри было пусто и натоплено. Низкорослая девушка, увидев его, испуганно шмыгнула на кухню. Вскоре появился хозяин — коренастый мужчина в заляпанном фартуке, с руками мясника и пугающе-радушной улыбкой. Накормил поросёнком с хреном, налил вина, не задавая лишних вопросов. Выделил «лучшую» комнату — каморку с промёрзшей стеной и жёсткой кроватью.

Тар, не раздеваясь, рухнул на неё и провалился в чёрную, бездонную яму сна, где призраки прошлого наконец отступили. Очнулся от того, что за окном уже светало. Проспал сутки. Тело, вымотанное дорогой, ломило, но разум был ясен. Конюшню Вальдес нашёл сам. Лошадь была накормлена и осёдлана. Граф вскочил в седло и выехал из деревни, не оглядываясь.

Впереди лежал широкий, забытый зимний тракт, белый и безмолвный, как дорога в никуда. Тар пустил лошадь шагом, вглядываясь в горизонт, где земля сливалась с хмурым небом. Внутри что-то сжималось — едва уловимая тревога, слабее боли в лёгких, но упорная, как зубная боль.

Он так углубился в свои мысли, что чуть не проскочил развилку. Дорога расходилась надвое. На карте, которую он держал в памяти, этого не было. Сердце ёкнуло. Левая казалась более наезженной, правая — узкой, уходящей в чащу. Логика подсказывала левую. Но что-то — то ли инстинкт, то ли отголосок тюремного чутья — подтолкнуло его вправо. Тар вонзил шпоры в бока лошади, и та, фыркнув, рванула с места, унося его в глушь.

Следующие дни слились в череду безлюдных холмов и заснеженных полей. Он двигался теперь только по ночам, днём отлёживаясь в оврагах. Пейзаж медленно менялся, воздух становился более холодным, запахло хвоей и камнем. Предгорья. Пограничье.

Именно здесь, в одной из таких днёвок, спрятавшись в скальном гроте, Тар услышал: сначала — низкий, нарастающий гул, похожий на отдалённый гром. Потом гул обрёл плоть: лязг железа, скрип сотен колёс, ржанье лошадей, смутный гул тысяч голосов. Сердце графа замерло. Он выполз из укрытия и с уступа скалы увидел то, что хоронило его надежды.

Внизу, в долине, раскинулось живое, дышащее море стали и людей. Не полк, не корпус — армия. Бескрайнее полотнище палаток, дымящихся походных кухонь, повозок и сверкающих на солнце штыков. Над этим муравейником, растянувшимся на мили, реяли синие орлы на золотом поле — знамёна Лорвика.

«Демонстрируют силу», — подумал Тар. — «Показывают, что готовы. И для нас, и для Косого».

Он вдруг остро, почти физически ощутил, как хрупко равновесие. Если Эхорт падёт, Лорвик не придёт на помощь. Они придут добивать. Делить шкуру ещё не остывшего зверя. Они уверены, что Косой остановится на границе. Что знатность, земли, титулы что-то значат для человека, который всю жизнь доказывал — они ничего не значат.

«Глупцы», — подумал Тар. — «Косому нет дела до ваших границ. Сожрёт Эхорт — придёт за вами. И тогда ваши синие орлы полетят вниз, как подбитые утки».

Его миссия не умерла. Она стала страшнее. Теперь он должен был не просто просить помощи. Он должен был заставить Лорвик увидеть то, чего они не замечали: Косой не играет по их правилам. И завтрашний победитель послезавтра станет жертвой.

Вальдес лежал на камне, не чувствуя холода, и смотрел на эти всесокрушающие жернова войны. Его одинокий путь оказался бегством от реальности. Реальность была здесь, и она говорила на языке стали.

Пройти через эту армаду было невозможно. Обойти — значит потерять недели, которых у Эхорта не было. Оставалось одно — пройти под ней.

Всю ночь Тар ползал по окраинам лагеря, пока не нашёл едва заметный лаз — заросшее бурьяном устье старого дренажного тоннеля. Пахло гнилью и сыростью. Отчаянная, почти безумная надежда.

Граф отвёл свою лошадь в глухую лощину, снял седло и, шлёпнув её по крупу, отпустил на волю. Пешком он был менее заметен.

Тоннель встретил ледяным мраком, поглотив последние отсветы звёзд. Влажная тьма обволакивала, давила на виски. Тар пробирался вперёд, скользя по слизистым камням, каждый шаг отдавался гулким эхом в подземной тишине. Он считал шаги, вглядывался в едва различимый изгиб свода, надеясь, что эта древняя артерия выведет его куда надо. Надежда оказалась ловушкой.

Резкий свет факела ударил в глаза, ослепив. Из боковой ниши, скрытой поворотом, вышли трое. Не солдаты в запылённых латах, а люди в тёмной, практичной форме без опознавательных знаков. Их лица, освещённые снизу вверх, не выражали ни удивления, ни гнева — лишь холодную профессиональную отстранённость. Специалисты. Те, чья работа — сидеть в таких дырах и ждать.

— Руки за голову. На колени, — скучно скомандовал тот, что в центре, направив арбалет с коротким, толстым болтом Вальдесу в грудь. Голос был ровным, безразличным, как скрип железа.

Тар замер, оценивая шансы. Их было трое. Дистанция — несколько шагов. Вспышка ярости, отчаяние — всё кричало внутри, чтобы броситься в последнюю, бессмысленную атаку. Но умирать с гордым видом сейчас было идиотизмом. Он медленно поднял руки и опустился на мокрые камни.

Его скрутили сыромятными ремнями, стянув так, что кожа тут же онемела, а в пальцах заныла тупая боль. Ни слова. Ни вопроса. Молча, с отлаженными движениями, они повели пленника в лагерь и бросили в каменный мешок — крошечную камеру на передовом посту, сложенную из неотёсанных валунов. Ремни впивались в запястья и лодыжки, приковывая к железному кольцу в стене. За дверью, щель под которой была узкой чёрной полоской, стояли двое часовых. Слышался их ровный, ленивый разговор.

Тар сидел, прислонившись к стене, и вглядывался в полоску лунного света из окна-бойницы. Отчаяние подступало чёрной, тяжёлой волной. Всё кончено. Все его усилия, весь этот путь — лишь для того, чтобы упереться в тупик в виде каменной клетки. Он сжал зубы, пытаясь заглушить голос, шептавший о безысходности. Оставалось лишь считать секунды и слушать биение собственного сердца.

Прошли часы. Ночь достигла своего пика. И тогда за дверью раздался новый звук. Не лязг оружия и не шаги смены. Приглушённый стон, словно у кого-то внезапно перехватило дыхание. Затем короткий, влажный звук, похожий на то, как режут спелую тыкву. Потом — тишина, неестественная и густая.

Сердце Тара заколотилось, сжимаясь в ледяной комок. Что это? Смена караула? Проверка? Но дверь не двигалась. Никто не окликал часовых.

Минуты растягивались, как смола. В лагере царила обычная ночная суета, доносившаяся приглушённым гулом. И тогда он услышал тихий, настойчивый царапающий звук по дереву у самого низа двери. Не случайный скрип, а чёткий, ритмичный код. Три коротких, два долгих. Пауза. И снова.

Царапанье смолкло. Его сменил шёпот, такой тихий, что Тар сомневался, не галлюцинация ли это, рождённая отчаянием.

— Вальдес... К стене...

Голос был чужим, нарочно искажённым в шёпоте, но в его интонации была знакомая, до боли угадываемая напряжённость. Тар, затаив дыхание, отполз к стене у двери, прижав ухо к холодному камню.

— Говори, — выдохнул он в щель. — Шум... Беги на запад... к сухому ручью... — шёпот был обрывистым, торопливым. — Жди сигнала...

Снаружи послышались тяжёлые, размеренные шаги. Приближался новый патруль. Шёпот умолк, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.

И в тот же миг, за стеной, чуть поодаль, раздался оглушительный, пронзительный вопль, полный неподдельного животного ужаса.

— ТРЕВОГА! ДИВЕРСАНТЫ! УБИЛИ ЧАСОВЫХ!

Этот крик, как лезвие, вспорол ночную тишину. Лагерь взорвался. Топот десятков ног, лязг оружия, вырывающиеся из гортани команды, заглушаемые общим хаосом и нарастающим гулом паники. В этот адском хоре дверь камеры с глухим стуком отворилась — кто-то снаружи с силой дёрнул её, сорвав нехитрый засов.

В проёме, освещённый отблесками чужих факелов и прыгающими тенями мечущихся солдат, стоял Леон Митр. Он был бледен как полотно, одежда в грязи и тёмных пятнах, а в глазах нечеловеческое напряжение, смесь ужаса и решимости. Это он поднял панику. Это он создал этот ад, перерезав горло одному и воткнув нож в спину другому часовому, чтобы выгадать эти несколько секунд.

— Беги! — голос Леона сорвался на хрип, в котором не было ничего, кроме яростного приказа. — Сейчас!

Леон не бросился развязывать Тара, не протянул руку помощи. Он лишь на мгновение встретился с ним взглядом — и в этом взгляде была вся бездна десяти лет вины, отчаяния и странной, неумолимой решимости. Затем он развернулся и растворился в мелькающих тенях, крича что-то невнятное и увлекая за собой группу растерянных солдат в противоположную сторону, отвлекая внимание.

Тар, оглушённый яростью и жгучим стыдом от того, что обязан свободой этому человеку, рванул руки. Сыромятные ремни, намокшие от сырости, впились в запястья, но не поддались ни на миллиметр. Боль, острая и точная, пронзила плечи, напомнив о старых вывихах, о костях, истончённых тюремной пищей. Он был слаб. Слаб после десяти лет в каменном мешке, слаб после не долеченного воспаления, от которого до сих пор слышался хрип в собственной груди при каждом учащённом вдохе.

Он видел в просвете двери мелькание алеющих на кольчугах отсветов, слышал, как хаотичная паника на площади начинала обретать структуру, как голоса сержантов брали верх над общим гулом. Леон подарил ему несколько секунд. И эти секунды таяли на глазах. Собрав всю ярость, всё унижение, всю волю, он с силой, на какую был способен, упёрся спиной в стену и рванул снова. Звёзды боли вспыхнули в глазах.

Ремень лишь глубже врезался в запястья, выступила кровь. Но кожа даже не треснула. Это была не победа духа над плотью. Это было жестокое напоминание: плоть имеет пределы, а сыромять — нет. Отчаяние. Горькое, тошное, знакомое. Оно подкатило к горлу комом. И это знание — знание бесполезности прямого усилия — и стало ключом.

Его взгляд, безумный от адреналина, метнулся по камере, выискивая не призрачный шанс, а инструмент. И он увидел его. Железное кольцо, к которому он был прикован - его нижний край, где кованый прут входил в камень, был покрыт ржавыми заусенцами и мелкими, острыми сколами.

Не время для гордости. Не время для ярости. Только холодный, отчаянный расчёт.

Тар изменил положение тела, перекатившись на бок. Теперь ремень на его правой руке лёг на этот острый, рваный выступ. Граф начал тереть. Не пилить, а именно тереть, с отчаянной, лихорадочной скоростью, вжимая ремень в металл всей тяжестью своего тела. Это были не героические усилия, а работа загнанного зверя в клетке — уродливая, неэффективная на вид, но целеустремлённая.

Слышался лязг, крики. Кто-то снаружи уже орал: «Проверить узника!»

Пальцы онемели от боли и плохого кровотока. Тар не чувствовал прогресса, только жгучую боль в запястье и бешеный стук сердца в висках. Он продолжал тереть, шепча проклятия, уже не зная, кому они адресованы — Леону, стражникам, всему миру.

И вдруг изменилось сопротивление. Ремень не лопнул с треском. Он просто резко ослаб, истончившись и перетеревшись до последней нити. Правая рука дёрнулась назад, освобождённая.

Не думая о боли от содранной кожи, он высвободил одну руку. Пальцы, онемевшие, почти не слушались, но он, царапая кожу в кровь, развязал узлы на другой руке, потом на ногах, сбросил с себя путы и ринулся в открытую дверь, нырнув в спасительную темноту, что начиналась уже в двадцати шагах от поста.

Тар шёл до рассвета, пока не нашёл ручей — чёрную ленту воды, борющуюся со льдом, упал на колени, зачерпнул ладонями ледяной воды и смыл с лица грязь и кровь. Затем, поднявшись, повернулся к безмолвному лесу и сказал спокойно и громко, без вызова, но и без просьбы:

— Выходи, Леон. Мы поговорим. Или ты и дальше будешь ползать за мной, как жук?

Граф ждал, не двигаясь. Ветер шелестел голыми ветвями. И тогда из-за ствола старого дуба вышел его тайный преследователь. Он был ещё бледнее, руки дрожали. Митр остановился в десяти шагах.

— Я не жук, — тихо сказал он. — И не прошу прощения. Его не может быть.

— Тогда зачем? — голос Тара был ровным и холодным, как вода в ручье. — Ты предал меня. Обрёк на десять лет в аду. А теперь вот... Зачем?

— Потому что я не смог этого вынести, — Леон поднял на него глаза, и в которых горел тот же огонь, что и в ту ночь у камеры. — Все эти годы я был свободен. Женился. Родилась дочь. А потом... их не стало. Я остался один. Свободный. И с одной мыслью: единственный человек, видевший во мне друга, гниёт заживо по моей вине. Это оказалось хуже петли.

— И ты решил, что, спасая меня сейчас, всё исправишь? — в голосе Тара прозвучала усталая насмешка.

— Нет, — Леон резко покачал головой. — Ничто не исправит тех лет. Я делаю это не для искупления. Я делаю это потому, что иначе не могу. Потому что, если ты погибнешь здесь, гонясь за призраком, то и моя жизнь, и твоя, и те десять лет — всё это не имело смысла. Останется только грязь.

Он умолк. Тишина леса стала густой и тяжёлой, наполненной грузом невысказанного.

— Ты знаешь, куда я иду? — наконец спросил Тар. — Это верная смерть.

— Знаю, — просто ответил Леон. — И пойду с тобой. Не как друг. Не как слуга. Как тень. Чтобы в следующий раз, когда тебе будут рубить путь, у тебя была пара лишних рук. Чтобы эти руки наконец-то сделали что-то правильное.

Тар долго смотрел на него. Ненависть всё ещё тлела в груди, жгучим углём. Но сейчас, на рассвете, он видел перед собой не демона из прошлого, а сломленного человека, который сам выстроил себе ад и теперь искал из него выход.

— Тенью быть не получится, — резко сказал Тар. — Тень бесшумна и неощутима. А ты... ты оставляешь за собой крики, трупы и вопросы. Если идёшь, то иди рядом. И если подведёшь меня ещё раз — убью. Без разговоров.

Леон кивнул, и в его глазах мелькнуло не облегчение, но принятие.

— Справедливо.

Он сделал шаг вперёд, и они пошли вместе — бывший господин и бывший друг, а ныне два клинка, связанные кровью, предательством и странной, новой надеждой, которую даёт только общая цель перед лицом неминуемой смерти.

Глава 16

Тронный зал был полон, но на сей раз атмосфера напоминала не придворную церемонию, а зал суда перед оглашением приговора. Воздух звенел от напряжения, густого и тягучего, как смола. Слухи о тотальной ревизии казны, проведённой Моором, уже успели поползти по дворцу, обрастая самыми невероятными и пугающими подробностями. В каждом взгляде, скользящем по королю и его советнику, читался один и тот же животный вопрос: чья очередь сегодня?

Амир вошёл твёрдой, отмеренной походкой, в которой не осталось и тени юношеской неуверенности. Он не искал глазами Моора — тот уже занял своё место в нише между колонн, бесстрастный и недвижимый, словно высеченный из того же тёмного камня. Король шёл один, и в его осанке была новая, непривычная тяжесть — тяжесть непоправимого решения.

Танер Фаро - министр финансов, сидел в первом ряду, пытаясь придать своему пухлому, краснощёкому лицу выражение спокойного достоинства. Но это плохо удавалось. Последние недели стали для него сущим адом. Моор со своей командой придирчивых клерков вёл себя не как ревизор, а как следователь на месте преступления. Они перелопатили горы счетов, накладных, контрактов за последние пять лет. Они задавали вопросы его подчинённым, поставщикам, банкирам. Фаро метался, пытаясь заткнуть самые очевидные дыры, уничтожить компрометирующие документы, давить на свидетелей. Он почти не спал, нервы были натянуты до предела, и от этого щёки министра отливали нездоровым багровым оттенком, а пальцы непроизвольно постукивали по коленям.

«Всё чисто, — пытался он убедить себя, украдкой глотая успокоительные капли. — Они ничего не найдут. Всё продумано. Да и герцогиня не оставит… она не посмеет бросить меня на растерзание».

- Господа, — начал Амир без преамбул. Холодный и ровный голос короля, рассёк тишину, как лезвие, заставив Фаро вздрогнуть. — Мы неоднократно говорили о дырах в нашей казне. О деньгах, которых вечно не хватает на армию, на дороги, на хлеб для голодающих провинций, но которые чудесным образом находятся на новые дворцы, украшения и прочие… излишества.

Лёгкий, нервный смешок, сорвавшийся с чьих-то губ, тут же замер, не встретив поддержки. Шутка оказалась с шипами, и каждый ощущал их остроту.

- Господин Фаро, — Амир обратился к нему, и министр финансов почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. — Будьте так добры, объясните мне и всему совету, каким чудом сметная стоимость ремонта одной-единственной дороги от дворца до охотничьих угодий моего покойного отца превысила годовое жалование целой роты королевских стрелков?

«Первая схема, самая простая… но прикрытая…» — мелькнуло в панике у Фаро. Он засуетился, пытаясь встать. – В-Ваше Величество… инфляция, дороговизна материалов… неурожай прошлых лет… недобросовестные подрядчики, с которыми мы, увы, столкнулись…

- Подрядчики, — мягко, почти задумчиво повторил Амир. Он взял со столика рядом с троном один-единственный лист. Небольшой, почти невесомый жест, но все присутствующие поняли — это не просто бумага. Это приговор. — Например, компания, чей единственный владелец, как выяснилось, является вашим родным шурином?

В зале ахнули. Фаро побледнел, его жирные пальцы впились в резные ручки кресла. «Знают… Но это же мелочь! Этим все грешат!»

Моор стоя у колонны, внимательно следил за реакцией присутствующих. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по герцогине Мийлемской. Та сидела с каменным, невозмутимым лицом, будто происходящее её нимало не касалось. Но советник заметил, как тонкие пальцы в перстнях судорожно сжали ручки кресла. Фаро был её креатурой, одной из ключевых фигур в её сети влияния. Первая пешка падает.

- Ваше Величество, это наглая клевета! — попытался выкрикнуть Фаро, но голос предательски дрогнул, выдав страх. Он всё ещё надеялся отбрехаться. — Происки врагов, завистников, желающих опорочить верного слугу короны!

- Клевета? — Амир поднял брови с ледяным спокойствием. Король был похож на статую, изваянную из мрамора. — А многочисленные счета в банках Таллора и Лорвика на имя некой Вашей дальней родственницы, если верить представленным документам? А загородное поместье, купленное за наличные золотом через трёх подставных лиц? Это тоже происки врагов?

Тут Фаро окончательно рухнул. «Откуда?! Я же всё скрыл… Герцогиня обещала…» Он стоял, как затравленный кабан в окружении собак. Пот струйками скатывался с его висков на дорогой бархат ворота. Взгляд, полный животного, немого ужаса, метнулся по залу, бессознательно ища поддержки, и задержался на невозмутимом, холодном лице герцогини Мийлемской. Это был взгляд-мольба, взгляд сообщника, взывающего к солидарности, к исполнению негласных договорённостей.

Герцогиня медленно, с королевским, ледяным презрением, отвела глаза, рассматривая замысловатый узор на своём веере. Жест был красноречивее любых слов - она отрезала его, публично, демонстративно и бесповоротно. Пешку принесли в жертву.

И в этот миг внутри Фаро что-то надломилось. Напряжение последних недель, страх, ложная уверенность и вот это последнее, самое страшное предательство — всё это смешалось в один коктейль безумия. Страх, сковывавший его, сменился отчаянием, а отчаяние — слепой, безумной яростью обречённого, которому нечего терять. Он выпрямился, оттолкнув пытавшегося его удержать соседа, и его голос, сорвавшийся на хриплый визг, прозвучал настолько громко, что перекрыл все шёпоты и заставил вздрогнуть даже стражников у дверей.

- А он?! — Фаро трясущимся пухлым пальцем указал на Моора, стоящего в тени колонны. — Он стоит за всем этим?! Этот… этот душегуб, что принёс тебе корону, окунув её в кровь твоего отца?! Все в курсе, чья это работа! Ты правишь, усевшись на костях предка, а он, тень за твоей спиной, дёргает за ниточки, как кукольник! Ты не король, ты — марионетка!

В зале повисла гробовая, звенящая тишина. Сказано было то, о чем все боялись даже думать в самых тёмных уголках своих опочивален. Зал замер. Даже стражники застыли в нерешительности, глядя на короля, ожидая приказа, который должен был последовать за таким неслыханным оскорблением.

Моор не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри всё сжалось. «Глупец. Отчаянный, обречённый глупец». Этот выпад не входил ни в один из сценариев, которые Георг мысленно прорабатывал, готовя Амира к совету. Он предвидел слезы, оправдания, даже попытку свалить вину на других. Но не это — не публичное, самоубийственное обвинение в отцеубийстве. Всё, что он строил так тщательно — образ законного, справедливого, хоть и строгого короля, — теперь висело на волоске. Его пальцы невольно сжались. Он ждал, замерев, глядя на спину Амира. Сейчас всё зависело только от мальчика на троне. От того, хватит ли у него духа.

Король молчал. Сердце у него ушло в пятки, в груди все сжалось в ледяной ком. Он всегда знал, какую цену заплатил за трон, но услышать это вслух, выкрикнутое в лицо, перед всем двором, всеми родовитыми аристократами… Это был удар ниже пояса, удар, призванный не просто оскорбить, а уничтожить его морально. Амир видел, как побелели лица старых вельмож, как герцогиня Мийлемская чуть склонила голову, пряча довольную, торжествующую улыбку. Фаро, в своём предсмертном хрипе, вытащил на свет Божий ту самую тайну, которую король носил в себе как незаживающую, гноящуюся рану. И теперь эту рану видели все, тыкали в неё пальцами.

Любое колебание, любая попытка оправдаться или проявить слабость была бы немедленно воспринята как подтверждение правды. Фаро поставил его перед выбором: либо признать себя марионеткой и отцеубийцей, либо раздавить клеветника и стать настоящим королём — безжалостным, карающим, непоколебимым.

Амир медленно, с той самой леденящей душу невозмутимостью, которой он учился у Георга, поднялся с трона. Внутри всё кричало: «Не смей. Ты станешь как он». Но он знал: если сейчас промолчит, если не покажет, что такие слова стоят жизни, — завтра их будут шептать на каждом углу. Про него. Про Георга. Про то, что король — марионетка, а советник — убийца. Правда это или нет — неважно. Важно, во что поверят.

Король посмотрел на бледное, перекошенное лицо Фаро. На герцогиню, которая наблюдала, прикрыв рот веером. На Моора, застывшего в тени колонны. «Я не хочу этого. Но я должен».

Голос, когда он заговорил, был чужим — ледяным, ровным, не его. Таким голосом говорил отец, когда подписывал смертные приговоры. Амир ненавидел этот голос. И всё равно произнёс:

- Танер Фаро, — голос короля был тих, но каждое слово падало в мёртвой тишине зала, как удар молота о наковальню. — Вы не только вор, разграбивший королевскую казну в час смертельной опасности для государства. Вы — государственный преступник, чьи лживые слова, порочащие корону, есть ничто иное, как акт измены.

Он сделал паузу, давая всем присутствующим осознать всю тяжесть произнесённого. Не клевета. Не оскорбление величества. Измена. Высшая государственная измена.

- Лишить его титула, званий и всего имущества. Семью — выслать из столицы. Его самого… – Амир перевёл дух, чувствуя, как что-то тяжёлое, неподъёмное и чёрное навсегда ложится на его душу, отпечатывается на ней неизгладимым клеймом. Он переступал через себя. Через того мальчика, которого учил фехтовать Тар Вальдес. Через юношу, который мечтал о справедливости. - …предать смертной казни через отсечение головы. Да будет это уроком для всех, кто забыл о долге и чести и осмеливается сеять крамолу, пожирая королевство изнутри, когда враг стоит у его порога.