Узник чужой воли

Глиб заёрзал, игнорируя испарину, выступившую на лице.

— Но, маменька... мы уже пытались... о нём ничего не известно. Как будто он появился из ниоткуда.

— НИКТО не появляется из ниоткуда! — прошипела герцогиня. — У всех есть прошлое. И у этого прошлого всегда есть тёмные уголки. Найди их. Потрать сколько угодно денег. Подкупи, пригрози, заставь говорить кого угодно — от дворцовой прислуги до уличных шлюх. Я сделаю из его тайн петлю и лично надену её ему на шею! — она задыхалась от удушливой ярости.

Герцогиня перевела взгляд на дочь, её взгляд смягчился, но ненадолго — лишь на мгновение, необходимое для нового приказа.

— А ты, моя радость, будешь нашим ангелом. Ты будешь напоминать Амиру, что такое тепло очага. Настоящего, родового очага. Ты станешь этим теплом.

Лориза покорно кивнула. Слова «тепло очага» отскочили от её сознания, как горох от стены. Она не поняла ни намёка, ни скрытого смысла. Она просто зафиксировала инструкцию: быть милой с королём. Остальное не имело значения.

Герцогиня отошла к камину и уставилась на пламя, её тень, огромная и искажённая, плясала на стене, как демон.

— Он думает, что трон — это власть, — её шёпот был едва слышен. — Он ошибается. Трон — это просто стул. Власть — это страх, который испытывают другие, когда слышат твоё имя. И он ещё не знает, каким страшным может быть моё.

Элеонора обернулась к детям, и на её лице застыла улыбка, от которой кровь стыла в жилах.

— Мы уничтожим его. Не спеша. Изящно. Мы загоним его в ту самую яму, о которой он так смел говорить. И когда он будет лежать на дне, разбитый и опозоренный, я спущусь туда и напомню ему сегодняшний разговор. — Герцогиня смаковала представленную ситуацию, упиваясь своей ненавистью.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Глиб стоял, не в силах пошевелиться. Казалось, сама воздушная плоть комнаты сгустилась вокруг него, сковав движения. Он чувствовал, как пот медленно стекает по вискам, но поднять руку, чтобы вытереть его, было выше сил мужчины. В ушах стоял оглушительный гул — гул собственного страха. Он смотрел на герцогиню и видел не разгневанную женщину, а стихию. Холодную, расчётливую, неумолимую. И он, Глиб Пэтэн, был всего лишь щепкой, которую эта стихия вот-вот сметёт бурей.

Слова «найди всё» висели в воздухе смертным приговором. Он был не сыщиком. Он был... собирателем долгов, улаживателем мелких делишек. А тут — тень, призрак, человек без прошлого. С таким не совладать. Это было самоубийством.

Он посмотрел на Лоризу. Его жена. Она плакала, но её слёзы были тихими, привычными, словно она оплакивала не конкретную беду, а саму свою жизнь. В её покорном кивке не было ни капли понимания того ада, в который её посылают. «Будь мила с королём». Для неё это было простым указанием, вроде «надень то платье». Она не видела за этим ни политики, ни опасности, ни унизительной роли, которую ей отвели.

Глиб понимал — он и Лориза — пешки. Их обоих двигала по доске рука герцогини, которая в своей гордыне была готова сжечь всю партию, лишь бы доказать свою силу. И они сгорят первыми.

Он сделал шаг назад. Едва заметный. Просто чтобы почувствовать твёрдость стены за спиной.

— Матушка, — собственный голос Глиба прозвучал хрипло и глухо, будто доносился из другой комнаты. — Я... я сделаю, что смогу.

Он не сказал «я найду». Он сказал «сделаю, что смогу». Это была не покорность, а первая в его жизни осторожная попытка оставить себе лазейку. Лазейку для отступления. Для бегства.

Герцогиня, всё ещё стоявшая у камина, медленно перевела на него взгляд. Её глаза, отражавшие огонь, были похожи на полированный обсидиан.

— Ты сделаешь ВСЁ, что необходимо, Глиб, — поправила она его, и в её голосе не было угрозы. Была констатация факта. — Ибо если ты потерпишь неудачу... — она не стала договаривать, позволив ему самому дорисовать картину. После чего отвернулась от него и снова уставилась в пламя. — Оставьте меня, — произнесла герцогиня тихо, но с той непререкаемой интонацией, что не оставляла места возражениям. — Мне нужно подумать.

Адреналин ярости и унижения на время прогнал привычную слабость, дав ей силы держаться прямо, но внутри всё ныло и предательски подрагивало.

Лориза, всё ещё всхлипывая, тут же развернулась и почти выбежала из комнаты, унося с собой порванные перчатки как единственное доказательство пережитого ужаса. Глиб задержался на мгновение. Он смотрел на спину герцогини, на её неподвижные плечи, и в его душе, помимо страха, шевельнулось что-то новое — холодное, крошечное семя ненависти. Ненависти к этой женщине, к этому дому, к этой игрe, в которую его втянули против воли.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 10

Он не знал, сколько уже прошёл, жестокие оковы сырого холода сжимали все сильнее. Онемели ноги, ощущались сплошной льдиной голова и тело. Медленно становилось все равно, дойдёт он до людей или нет, помогут ему или махнут рукой на замерзающего старика. Тар уже не чувствовал ног; они отяжелели, превратились в ледяные колоды, с трудом волочимые по снежной каше. Разум был далеко от тела. Вальдес смотрел перед собой словно во сне, не разбирая дороги. Среди голого леса, один, ограбленный и избитый. И этот снег, что оседал на землю крупными хлопьями, безразличный ко всему происходящему, будто насмехался над графом своим спокойствием: «Иди Тар, иди, все равно сегодня тебе суждено навсегда уснуть под моим покрывалом». И Тар шёл. Падал — и поднимался, отталкиваясь от мёрзлой земли онемевшими руками. Безмолвные хлопья оседали на его плечи, на спину, укутывая в саван, который всё никак не решался стать последним.

Лес сомкнулся вокруг серой, голой стеной. Силы таяли с каждым шагом. Тар вышел на едва заметную тропу, запнулся о собственные непослушные ноги и рухнул лицом в колючую снежную целину. Поднять голову не было сил. Мир закачался, поплыл. Показалось, что сырая, промёрзлая земля сама разверзлась, чтобы наконец принять его, проглотить. Глухой удар о землю отозвался в висках последней вспышкой боли, и тьма, наконец, накрыла его с головой — не холодная и влажная, как в тюрьме, а сухая и удушающе горячая.

Он горел. Пожар бушевал внутри. И сквозь жар ему почудился другой огонь — тёплый и живой. Отблески камина в её скромной гостиной.

«Они не посмеют, — страстно шептал он ей, сжимая её холодные пальцы. — Эльзимер не отдаст тебя за этого старого крота. Я всё улажу. Я поговорю с королём».

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы, которые она не проливала.

«Тар, не надо. Не надейся. Ты знаешь, как он мстит тем, кто перечит его воле».

«Я не позволю этому случиться», — сказал он тогда с глупой, мальчишеской уверенностью, ещё не зная, что через неделю его самого бросят в карету, увозящую в Хирм-Доарн.

Он пытался вдохнуть, но воздух обжигал, как раскалённый песок…

Темнота вокруг была густой, почти осязаемой, и в ней плавали разрозненные образы: окровавленные пики, бледное, испещрённое оспинами лицо Эльзимера, скрип тюремной двери… Потом до него стали доноситься голоса — далёкие, искажённые, будто из-под толстого слоя воды.

Голоса смешались с другим — скрипучим, ядовитым. Голосом тюремщика, принёсшего весть год спустя после заточения.

«А твоя краля, Вальдес… Помнишь ту, что Эльзимер выдал за старого графа де Мира? — Тюремщик усмехнулся, наслаждаясь моментом. — Сгорела. Говорят, весь флигель рухнул. Никто не выжил».

В бреду Тар снова увидел его лицо — довольное, уродливое. И почувствовал ту же пустоту, что и тогда. Не крик, не ярость. Ледяное, всепоглощающее понимание: он был прав. Она была права. Эльзимер стёр её с лица земли, как стирают со стола пыль. И он, Тар, сидя в этой клетке, не смог сделать ничего. Ничего.

Голоса … они говорили о нем, но он не мог разобрать слов…

Тьма отступала и накатывала вновь, каждый раз теряя часть своей мощи. В какой-то момент показалось, что дышать стало чуть легче, что пожар внутри поутих.

И в этой прохладе возник её последний живой образ. Не из их тайных встреч, а с официального приёма. Она проходила мимо в толпе, под руку с тем самым старым графом. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах не было ни любви, ни надежды. Лишь молчаливое, бездонное отчаяние и тихий укор: «Ты обещал. Ты не спас».

А потом — только пламя. Пламя, которое он видел лишь в своём воображении, но которое жгло его всё эти годы сильнее, чем тюремный холод. «Я не сберёг…» — прошептали его губы в беспамятстве.

И наконец, после долгой борьбы, мрак отступил в последний раз.

Сознание вернулось к нему ослепляющим светом. Светом, которого он не видел десять лет — яростным, белым, заливающим всё вокруг. Он лежал в маленькой комнате с низкими потолками, но в ней было несказанно много окон, и в каждое врывался густой поток зимнего солнца. Тар попытался приподняться — и слабость, тяжёлая, как свинцовый плащ, швырнула его обратно на постель.

- Лежите, граф. Повторного такого недуга вы не вынесите, - голос был спокойным, ровным, но в его интонациях чувствовалась сталь. Вальдес медленно повернул голову.

В простом деревянном кресле, недалеко от кровати, сидел Георг Моор. На нем был темно-серый походный камзол, на коленях — раскрытая книга с множеством закладок. Рядом на столике стояли чернильница и пудра. Советник явно устроился здесь надолго и время зря не терял.

- Где я? — хрипло прошептал Тар. Гортань горела. — Пить…

Георг без суеты отложил книгу, длинной рукой дотянулся до глиняной кружки у изголовья и протянул её Вальдесу. Тот с усилием приподнялся, сделал глоток. Жидкость оказалась густой, отдающей терпкой болотной горечью. Граф закашлялся, тело содрогнулось от спазма.

- Какая дрянь.

- Что поделать. Эта «дрянь» не дала вам отойти в мир иной, —невозмутимо резюмировал Моор. — Вы пролежали на морозе несколько часов.

Вальдес молчал, силясь собрать в кучу обрывки памяти. Тёмная дорога… нападение… Гортов рев… удар по голове…

- Как меня нашли?

- На вашем пути, господин Вальдес, у меня есть свои люди. Им было дано ваше описание и маршрут. Когда лесоруб нашёл вас на тропе, они тут же послали весть. Вот я и здесь.

- Давно?

- Две недели, — спокойно ответил Георг.

- Две недели! — в голосе Тара прозвучала отчаянная нота. — Какой толк был меня спасать? Время потеряно!

Моор тяжело вздохнул, поднялся и прошёлся к окну. Его высокая тонкая фигура перемещалась в солнечном свете, нарушая чистоту пространства своим присутствием. Графу показалось, что советник прежде, чем ответит, успокаивает себя, мысленно считая до десяти. Наконец Георг вернулся к кровати графа, но сел не в само кресло, а на его подлокотник, деловито закинув ногу на ногу.

- Случай сыграл нам на пользу, — сказал он, глядя в заснеженную даль. — Головорезы Клима устроили пьяный погром в порту. Местные подняли тревогу, гарнизон короля перебил их, пока те спали мертвецким сном. От всей его армии осталось две трети. Он соберёт новых, конечно. Но это дало нам ещё недели три, может пять. Ваше промедление… пошло впрок.

«Значит, путь должен быть продолжен», — промелькнуло у Таpa. «Провидение даёт ещё один шанс. Упускать его нельзя».

- Кто меня вылечил? — спросил он, делая ещё один глоток отвратительного, но живительного зелья и с трудом подавляя тошноту.

- Ваш спаситель, — объявил Георг, с лёгким сочувствием наблюдая за его мучениями. — Я звал лекаря, но этот человек горячо убеждал меня, что учёные методы вам не помогут. Он сам привёл из соседнего села знахарку. Все её указания исполнял в точности, клянясь, что вы поправитесь. Вижу, не соврал, - Моор сделал паузу. – Я позволил ему это, ибо сам немного сведущ в медицине. Лечение, прописанное вам травницей, я нашёл вернее пиявок и кровопусканий.

- Что с Гортом? — Тар уставился в потолок, боясь услышать ответ.

- Кузнеца нашли в том же лесу, — голос Георга не дрогнул. — Уже утром. В отличие от вас, он был одет. Но совершенно холоден.

Вальдес сомкнул веки. Перед глазами встало простое, улыбчивое лицо болтливого силача. «Прости, друг. Ты погиб за чужую тебе игру».

- Мне искренне жаль, господин граф, — тихо произнёс Георг, словно угадав его мысли. — Вы лишились спутника, а я — единомышленника. Но таково время, в которое нам выпало жить. Дальше вам придётся продолжать путь с другим собеседником.

Тару на мгновение стало безразлично.

- Кем теперь будет ваш покорный пёс?

Советник не оскорбился. Лишь уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, а тёмные глаза продолжили изучать графа.

- Зачем же мой? Тот лесоруб, что спас вас, слёзно умолял позволить ему следовать за вами. Ссылался на то, что вы не обойдётесь без помощи после болезни, и теперь считает своим долгом её оказать. Впрочем, мне кажется, им руководят какие-то личные мотивы. Но я не нашёл повода отказать. Будь он вам враг, не стал бы так хлопотать у вашего одра. Я дал согласие. Остальное — решать вам, господин Вальдес.

- Хотелось бы посмотреть на этого спасителя, — с трудом поднявшись на кровати, проговорил Тар. Мир плыл перед глазами, тело выкручивало слабостью.

Георг развёл руками, мол, ваша воля.

И в самом деле, что он скажет этому человеку? Благодарю, тебе сие зачтётся? Нет. Спасённая жизнь меряется только другой жизнью. С другой стороны, согласись граф взять лесоруба в спутники, не подвергнет ли он последнего той же опасности, которая поджидала их с Гортом? Вот будет благодарность. Но раз тот сам напрашивается, значит, понимает риск. А если он и впрямь человек чести?

Пока Тара терзала дилемма, Георг у окна заговорил с вошедшим коренастым мужчиной. Тот был на голову ниже Вальдеса, волосы цвета соломы прорезали седые пряди. Со спины Вальдес не узнал его, впрочем, он не сразу бы узнал его, встреться они где-то в кабаке или на улице. Тяжёлый каждодневный труд и время изменили этого мужчину до неузнаваемости. Он отпустил некогда короткие волосы, раздался в плечах, кожа на лице огрубела и покрылась глубокими линиями на лбу, у губ залегли складки. Но сейчас Тар не видел всего этого. Граф слышал лишь голос своего спасителя, а сознание со скоростью мысли уже искало в далёкой памяти соответствия, проводило параллели, давая понять, что знает обладателя этого тонкого масляного голоса. И вдруг плечи графа дёрнула холодная волна. Сознание ещё не сделало вывода, но подсознание наткнулось на ту самую горошину памяти, которая так силилась быть найденной.

Человек, беседующий с Георгом согласился с какими-то суждениями советника и в эту минуту повернулся к Тару лицом.

Изменилось всё — огрубевшие черты, осанка. Все, кроме глаз. Они остались прежними, небольшими светлыми блестящими бусинами, как и десять лет назад. И взгляд этих глаз, липкий, масляный, скользящий по собеседнику невидимыми щупальцами, Тар запомнил на всю жизнь. Он помнил явственно, так как будто это было вчера: был хмурый летний день, небо издевательски плевалось вниз чем-то похожим на дождь, унылым и противным. Два здоровенных молодца волокли его, закованного в тяжёлые оковы, к тюремной повозке, темным коробом замершей у крыльца. Он ощутил на себе чей-то тяжёлый липкий взгляд, обернулся, подсознательно зная, где искать виновника этого чувства.

На углу, не стесняясь смотреть на осужденного в упор, стоял невысокий человек с соломенными мокрыми от дождя волосами. Его внешность не выделялась ничем, кроме острого взгляда холодных с прищуром глаз. Тар узнал его, одного из своих недавних доверенных, цинично отдавшего его на суд короля Долгета.

- Ты?! — Вальдес смотрел на предателя сквозь пелену воспоминаний. Лучше бы бред и горячка длились вечно, чем это явление. Человек, укравший у него десять лет, теперь стоял перед ним с подобострастной ухмылкой, предлагая свою «помощь». По спине забегали мурашки, ладони вспотели и сжались в кулаки. Десять лет. Безвозвратно. Бесцельно. Ненависть, слепая и всепоглощающая, закипела в груди. Он стоял, сражаясь с диким желанием вцепиться в глотку этому человеку, и с пониманием полного бессилия.

Скулы Вальдеса напряглись, взгляд наполнился таким ледяным презрением, что лесоруб невольно отступил на шаг. Но тут же, опомнившись, вытянулся в струнку и протянул руку.

- Леон Митр, — представился он, и в его голосе прозвучала фальшивая нота подобострастия.

Тар не двинулся с места. Сделать это было для него равносильно касанию руки гниющего от проказы. Митр все понял и крякнув, опустил руку.

- Тар Вальдес, — ледяным тоном отрезал граф, бросив взгляд на Георга.

Тот стоял, прислонившись к стене, и задумчиво потирал подбородок, не упуская ни одной детали во встречи бывших приятелей. Моор смотрел на графа испытующе и Тар догадался – советник знает, с кем судьба свела его посыльного. Знает, но ни за что не скажет об этом. Георг наблюдал за реакцией графа без насмешки и издевательства, и не стал бы мешать наверно, вцепись Тар в горло Леону. Но проверять это не пришлось. Вальдес не бросился на врага, не ударил его по лицу, не стал кричать и осыпать лесоруба бранью. Вместо этого Тар мысленно досчитал до пяти, заставил нервы подчиниться его воле и спокойно, будто и правда видел Леона впервые и не питал к нему иных чувств, кроме благодарности за своё выздоровление, произнёс:

- Мне сказали, вы изъявили желание сопровождать меня?

- Да, господин Вальдес, — с готовностью кивнул Леон, прекрасно осознавая, какая буря бушует в его собеседнике. — Считаю своим долгом отвечать за вашу жизнь, пока в том не отпадёт нужда.

- Вы очень добры, господин Митр, и я безмерно благодарен за заботу. Но я не могу принять вашей помощи, — голос Тара был ровным и холодным, как лезвие. — Моя жизнь висит на волоске. Принимая предложенную помощь, я подвергну риску и вашу.

- На всё воля провидения, господин Вальдес. Я считаю себя человеком чести и…

Взгляд, которым Тар пронзил его, заставил слова застрять в горле. В этом взгляде было столько немой, концентрированной ненависти. Вальдес не просто не считал Митра человеком чести, он считал его последней сволочью. Как иначе он мог относить к человеку, предавшему своего друга.

- Вы ставите меня в нелёгкое положение. Позволить вам идти со мной — значит повести вас по лезвию бритвы, - слова графа прозвучали словно угроза.

- Я понимаю это. Но всё же настаиваю, — с напускным достоинством ответил Митр.

Вальдес был готов к этому. Он отвернулся, делая вид, что его занимает пейзаж за окном, гордо вскинув голову, хотя все тело ломило от слабости. Ему отчаянно хотелось остаться с Леоном наедине, высказать всё, что копилось десять лет, и, возможно, закончить этот разговор не словами. Но Моор не уходил. Он стоял у стены, бесстрастно изучая свои ногти.

- У вас есть семья, господин Митр? — после паузы спросил Тар.

- Нет, господин Вальдес.

- Тем лучше, — жёстко резюмировал граф. — Идя со мной, вы рискуете только собой.

Георг, стоявший рядом, едва заметно улыбнулся уголком губ и, не проронив ни слова, вышел.

В комнате повисла гнетущая тишина. Тар рассеянно смотрел в окно, не желая слышать даже дыхания Леона. Тот, в свою очередь, не решался нарушить молчание.

Наконец напряжение достигло пика.

- Зачем ты притащил меня сюда? — обернулся Вальдес. Его голос дрогнул, срываясь на хриплый шёпот.

Митр ждал этого вопроса.

- Отдать долг.

- По твоей милости я провёл десять лет в сыром подвале, сражаясь с забвением и безумием! — выкрикнул Тар, и вся его выдержка рухнула под натиском нахлынувших чувств. — Что ты можешь сделать взамен? Что? Вернёшь мне десять лет? Вернёшь Елену?!

- Я совершил ошибку, — тихо, но настойчиво произнёс Леон. — И плачу за неё все эти годы. Ни один священник не унял моих мук. Ни одна религия не даст покоя, кроме вашего прощения.

Вальдес презрительно хмыкнул.

- Не трудись, Леон. Ты его не получишь.

Слепая ярость затуманила разум графа. Он не верил ни одному слову Митра, и не желал слышать этих слов. Вальдес даже не повернулся к Леону, чтобы на мгновение встретиться с ним взглядом; как был, в рубахе и штанах вышел из комнаты, а после и вовсе на улицу, в объятия солнечного зимнего дня.

Казалось, он попал в другой мир. Мир до его горячки был миром, где он исполнял поручение короля, был должен только ему и себе за данное слово; в мире после его пробуждения он стал должен ещё и Леону Митру, косвенно, но все равно должен. Взяв его с собой, он давал себе клятву — когда-нибудь свести счёты. Как — он ещё не знал, но был уверен, что случай представится.

Внутри всё клокотало. Собрав всю ярость, что рвалась наружу, Тар изо всех сил ударил кулаком по грубой каменной кладке дома. Боль, острая и чистая, пронзила руку до плеча, на миг затмив душевную муку.

- Вы едва оправились от воспаления лёгких, господин Вальдес. На улице не та погода, чтобы выходить в одной рубахе.

Тар резко обернулся. Моор стоял у стены, невозмутимый, как всегда. Его серая тень казалась частью зимнего пейзажа.

- Вы знаете, — с вызовом бросил Вальдес. — Вы всё знаете. Лучше было оставить меня подыхать в лесу, чем вести по одной дороге с этой падалью! Что за игры вы ведёте, господин Моор? Мне наплевать на это, - рявкнул Вальдес. – Я иду туда, куда послал меня король, иду один, и не прошу Вас дышать мне в спину.

- В ваших гладах он — падаль. В моих — такой же человек, как и вы, — спокойно парировал Георг. — Мне нет дела до того, возьмёте вы его или нет. Что до «дыхания в спину» … Я предпочитаю видеть на шаг впереди, чтобы иметь информацию на тот случай, если вы не дойдёте до цели. Так что, простите за откровенность, господин граф, я никогда не буду дышать вам в спину. Я буду мозолить вам глаза. Я ответил на ваши возражения?

Гнев в Таре начал угасать, сменяясь ледяным, трезвым осознанием. Георг был прав. Его спас человек, подвернувшийся по воле случая, кем будет этот человек и что он потребует, как плату за оказанную услугу, никто, даже советник, предвидеть не мог. Винить в случившемся кого-либо было бессмысленно.

- Боюсь, если возьму его с собой, зашибу в дороге, — с мрачной прямотой заявил Вальдес.

Советник лишь пожал плечами. Дескать, ваши счёты — ваше дело. В душе Вальдеса снова дала знать о себе злоба. Какая шахматная фигура он в той партии, которую играет Моор? Для пешки мелковато, для ферзя великовато. Ближайшие действия Тара, какими бы те ни были, на планы Георга не влияют. А значит, ему все равно.

- Дальше я иду один. Иначе, видит Бог, не сдержусь.

Моор молчал.

- Я отправляюсь сегодня же вечером. Обеспечьте меня одеждой и припасами.

- Всё давно готово, господин граф, — просто ответил Георг. — Только сделайте милость, зайдите в дом.

Тар ждал сумерек как спасения. Леон Митр старался не попадаться ему на глаза, общаясь лишь с Георгом, но тот был немногословен. Вальдес не слышал в их разговорах ни слова о дворе, короле или Эхорте. От этих тем советник искусно уходил.

В нужный час Георг поднялся, вышел и, вернувшись, сообщил, что лошадь подана. Откуда она взялась в этой глуши, осталось его тайной.

Леон Митр молча провожал их глазами, в которых застыла немая мольба. Но Вальдес так и не обернулся. На развилке за деревней Георг коротко салютовал ему и развернул коня в сторону Эхорта. Тар погнал свою лошадь в противоположную сторону — навстречу долгу, опасности и призраку старой мести, что теперь неотступно следовал за ним по пятам.

Глава 11

Возвращение Георга Моора во дворец было столь же бесшумным, как и его исчезновение. Он появился в своём кабинете на рассвете, словно и не уезжал. Только он сам знал, что две недели провёл не в этой каменной крепости, а в изматывающих скачках по заснеженным дорогам Эхорта. Советник не спал почти сорок часов, но движения его оставались чёткими, а взгляд — ясным и холодным. Пока слуга растоплял камин, Георг пробежался глазами по листам свежих донесений. Всё шло по плану. Вернее, по тому плану, который он заложил, создавая систему, способную работать без его прямого участия.

Королевский совет был назначен на десять утра. Ровно в девять пятьдесят Георг вышел из своего кабинета. Он не пошёл по парадным залам, а выбрал узкий служебный коридор, выходивший прямиком в приёмную перед залом совета.

При его появлении гул голосов не смолк, но изменился. Стал тише, напряженнее. Взгляды придворных, которые за секунду до этого оценивающе скользили по нарядам соперников, теперь украдкой, с почти животным страхом, ловили его силуэт. Никто не поклонился. Никто не осмелился с ним заговорить. Но пространство вокруг советника будто сжалось, образовав невидимый вакуум. Он не создавал эту атмосферу грубой силой. Он её посеял.

За две недели его отсутствия никто не мог сказать наверняка, где первый советник. Одни шептались, что он вёл тайные переговоры с мятежными баронами. Другие — что устраивал западню для Косого. Третьи уверяли, что он никуда и не уезжал, а просто проверял их всех, наблюдая из какой-нибудь потайной ниши.