Узник чужой воли

Он проснулся, будто вынырнув из ледяной воды, и увидел склонившееся над ним бородатое лицо Горта.

— Вы так ворочались, господин граф, — виновато произнёс тот, — я уж испугался, не приключилось ли с Вами чего. Нам бы в дорогу собираться.

Вальдес тяжело поднялся, чувствуя себя так, будто его всю ночь кидали, мяли а, то и заставляли носить по лестнице мешки с камнями. Голова была тяжёлой, во рту стоял противный привкус.

— Что за дрянь мы вчера пили? — спросил он, с трудом открывая глаза. — Ни вино, ни брага... Голова раскалывается.

— Здесь другого и не водится, господин граф, — укоризненно покачал головой Горт. — Да Вы ж его почти и не пили. Это, поди, с непривычки. Или приболели?

— Здоров я, — буркнул Тар. Глядя на свежее, отдохнувшее лицо кучера, трудно было поверить, что этот детина накануне отключился у двери. Лишь лёгкий шлейф перегара выдавал вчерашнее возлияние.

— Собирайтесь, господин граф, внизу Арма завтрак давно подала. Без Вас я есть не стал. Кроме нас, в доме никого нет, народ подтянется только к вечеру. Так что не тревожьтесь.

— Завтрак — дело хорошее, — сказал Тар, спуская ноги с кровати. — Но в дорогу нам рановато. Тронемся с вечерними сумерками.

— Понял, господин граф, — кивнул Горт.

— Арме твоей надо заплатить щедро, за хлеб-соль.

Горт привычно, почти рефлекторно, отмахнулся.

— Всё уже уплочено.

— Из своего кармана, я полагаю? — строго спросил Вальдес.

— Ну... из своего, да не совсем из своего, — честно признался Горт, потупив взгляд.

— Так, значит, из кармана королевского советника, — заключил Тар.

— Кто платит, тот и заказывает, как говорится, — развёл руками бывший кузнец, и было странно видеть, как этот здоровенный мужчина краснеет и смотрит в пол, словно провинившийся мальчишка.

Тар обулся, прошёлся по комнате, разминая затёкшие мышцы. В голове стоял туман, но мужчина надеялся, что к полудню тот рассеется. Плеснув на лицо ледяной воды из принесённого кем-то кувшина, Тар провёл рукой по волосам и вместе со своим новым «другом» — а после вчерашнего их, пожалуй, можно было считать друзьями, — спустился вниз.

Увидев их, Арма, стоявшая за стойкой, бросила Горту быстрый, кокетливый взгляд и скрылась на кухне. Завтрак, надо отдать ей должное, оказался втрое лучше вчерашнего ужина. Что ей нашептал этот громила — неизвестно, но щедрость и качество блюд говорили сами за себя. После трапезы Горт ненадолго удалился, и Вальдес воспользовался моментом, чтобы написать краткое донесение Георгу Моору. Ничего существенного — лишь сухие строки о том, что путь начат и пока всё идёт по плану. Вернувшийся кучер с готовностью вызвался отправить письмо и вскоре явился обратно, сияя улыбкой и доложив, что всё улажено.

С наступлением вечерних сумерек, как и договаривались, путники вновь тронулись в путь.

Вечер был тих и морозен, как и предыдущий, ощущение вот-вот готового сорваться снега стало еще явнее, и затягивающие небеса серые тучи подтверждали это. Интересно, думал Тар, растворившись мыслями в облачной дали, как многослоен и неодинаков мир. Едва ветер касается голых макушек леса, а сюда, к земле и вовсе отказывается опуститься, в то время как там, в вышине бушуют потоки, погоняющие серые подушки облаков в далёкие дали. Прямо как люди.

Он слишком хорошо знал, как один человек может быть нежным с одними и жестоким с другими. Двор Долгета научил его читать в чужих душах лучше любой книги. Лесть, скрывающая нож. Дружба, оборачивающаяся предательством. Каждое лицо — лишь маска, а под ней — десятки других.

Он мог думать об этом часами, привычка, появившаяся в заточении, и теперь приевшаяся навсегда. Но на этот раз ему помешали.

Внезапно коляска резко дёрнулась и замерла. Голос Горта оборвался на полуслове. Тар в мгновенно подобрался, все его чувства обострились до предела. Он увидел, как могучие плечи возницы напряглись, а рука потянулась за пазуху.

— Ну-ну, — проворчал Горт, доставая длинный охотничий нож. — Нашли дураков.

Из мглистой темноты леса, словно тени, возникли пять приземистых фигур. Они стояли молча, перекрывая дорогу. Тот, что посередине, с мерзкой усмешкой на лице, сделал шаг вперед. При свете фонаря Тар разглядел шрам, пересекавший всё лицо белой ломаной полосой.

— Кто такие? — ехидно выдавил шрам, его голос скрипел, как ржавые петли. — Куда путь держите, господа удалые?

Горт молчал, сжимая рукоять ножа. Слуга при господине говорить не должен.

— А ты кто таков будешь? — спокойно спросил Тар. Его голос прозвучал обманчиво расслабленно, но всё тело бывшего фехтовальщика уже оценивало дистанцию, стойки противников, их вооружение.

— Кусаются, — констатировал разбойник. — А не видно разве?

— Вижу пятерых мужчин с оружием, — голос Вальдеса оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Ушли бы с дороги. Пока живы.

— Понятно, — хмыкнул шрам. Он неопределённо махнул рукой.

В следующее мгновение четыре тени бросились на них.

Тар действовал на опережение, ещё не выходя из коляски. Рука метнула в лицо ближайшему разбойнику тяжёлые ножны. Тот вскрикнул, закрываясь руками, — и этого мгновения хватило Вальдесу, чтобы выскочить наружу. Но годы заточения дали о себе знать: резкий выпад, отточенный тысячами тренировок, вышел скованным, тело откликалось с мучительной медлительностью. Противник с дубиной успел отпрянуть, и удар, предназначенный для горла, пришёлся по плечу. Знакомая боль старого ранения пронзила тело, но Тар проигнорировал её, стиснув зубы.

Второй, с топором, воспользовался его замешательством. Тар едва успел отскочить, острие топора со свистом рассекло воздух и прорвало рукав плаща. Дыхание спёрлось, в глазах поплыли темные пятна. Используя инерцию противника, Вальдес все же сумел захватить руку с топором, резко провернуть — кость хрустнула с мерзким влажным звуком — и, подсадив на бедро, перебросил тело через себя. Разбойник рухнул под ноги третьему нападавшему. Но цена оказалась высокой — что-то хрустнуло и жгуче заныло за грудиной. Ох, не стоило так запускать себя в каменном мешке...

Тем временем Горт ревел, словно раненый вепрь. Его нож сверкал в лунном свете, описывая смертоносные дуги. Один из разбойников упал, хрипя и хватаясь за перерезанное горло. Но из чащи, словно чёрные призраки, выплеснулась подмога. Их было ещё человек пять — голодные, злые, пахнущие дешёвым самогоном и потом.

— Сзади! — сипло крикнул Горт, отбиваясь сразу от двух нападающих.

Тар развернулся, парируя удар тесака своим коротким клинком. Сталь звякнула, высекая скудные искры. В тот же миг чей-то кулак со свинчаткой врезался ему в ребра. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Он споткнулся, пытаясь удержать равновесие. Ещё один удар — по спине, наотмашь, — и он рухнул на колени. Сквозь набегающий туман в глазах он увидел, как нож Горта продолжает сверкать в ночи, как падает ещё один, второй нападающий... Но их было слишком много. Слишком много для старого узника и одного кузнеца.

Внезапно из тьмы на голову Тара обрушилась тяжёлая дубина. Мир взорвался ослепительной вспышкой, и последнее, что он услышал, — приглушенный, обрывающийся крик Горта. И графа поглотила беспросветная, всепоглощающая тьма.

Сознание вернулось к нему уколами тысячи ледяных игл. Тело гудело, голова раскалывалась, наполненная свинцовой тяжестью. Он висел вниз головой, как туша на промёрзлой колоде. Качался на верёвке, привязанный за лодыжки к толстой ветке сосны. Сквозь мутную пелену перед глазами видел собственные босые, посиневшие ноги, изодранные штаны и клочья рубахи, мокрые от растаявшего снега. Кругом, не спеша, словно издеваясь, кружились и оседали на землю редкие снежинки. Стиснув зубы, Тар начал шевелиться. Руки, связанные за спиной, онемели, но узлы не были сложными — видно, торопились. Разбойники явно не ожидали, что он очнётся так скоро.

Собрав волю в кулак, он сумел высвободить одну кисть, потом другую. Освобождённые руки пронзила мучительная боль, плечи горели огнём.

Собрав последние силы, Вальдес подтянулся к связанным лодыжкам. Пальцы задеревенели намертво, отказывались слушаться. Снова и снова он пытался развязать тугие петли, дыхание сбивалось, в глазах темнело. Наконец, верёвка поддалась, и он тяжело, как мешок с камнями, рухнул вниз. Удар о землю отозвался во всем теле. Тар лежал ничком на холодном, припорошенном снегом ковре из хвои и прошлогодней листвы, не в силах пошевелиться. Боль была единственным, что связывало его с реальностью, якорем, не дававшим уплыть в беспамятство. Запах влажной земли, гниющих листьев и собственной крови пьянил и тошнил одновременно.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он смог перевернуться на спину и с трудом подняться на ноги. Мир поплыл, закружился в вихре. Мужчина оперся о шершавый ствол сосны, стараясь не упасть, и беспомощно огляделся.

Кругом — глухой, тёмный лес. Ни коляски, ни Горта, ни разбойников.

«Горт... — хрипло прошептал Тар. — Горт!»

Лес ответил ему гнетущей тишиной. Вспомнив, как яростно сражался бывший кузнец, Тар с горечью подумал, что того, скорее всего, прикончили на месте. Убирать свидетеля — первое дело для таких господ.

Граф был бос, раздет, без гроша в кармане. И посреди незнакомого леса. Снег усиливался, превращаясь в настоящую метель. Пальцы уже почти не чувствовали холода, переходя в стадию жгучего онемения.

Потрогав затылок, он обнаружил шишку, но крови не было — уже хорошо. Вытерев ладони, испачканные в грязи и чужой крови, о лохмотья рубахи, беспомощно огляделся.

Куда идти? Где дорога? Сознание отказывалось работать, но инстинкт выживания уже проснулся в нём. Нельзя просто стоять и ждать смерти от холода. Собрав волю в кулак, Тар Вальдес сделал первый нетвёрдый шаг наугад. Авось, повезёт.

Глава 8

Кабинет первого советника находился в северном крыле дворца, там, где окна выходили не на парадные сады, а на внутренний, служебный двор. Герцогиня Мийлемская отметила это про себя с лёгким презрением, пока её карета, сверкая черным лаком и гербами, подъезжала к боковому входу. «Место для слуг», — подумала она, поправляя на плечах соболиную пелерину. Но именно сюда теперь стекались все нити управления Эхортом. И именно здесь обосновался тот, кто дёргал за эти нити.

Решение нанести визит созрело, едва до неё дошли слухи о том, с какой безжалостной эффективностью новый советник начал наводить порядок, отсекая привычные для аристократии каналы влияния. Она решила лично оценить этого выскочку, измерить глубину его наглости и понять, является ли он просто умным плебеем или чем-то более опасным. Она должна была продемонстрировать ему, что настоящая власть не в бумагах и приказах, а в крови и происхождении, и в то же время — прощупать его, как прощупывают шпагой тьму, пытаясь угадать, что в ней скрывается.

Она появилась в дверях кабинета первого советника без предупреждения, позволив себе лишь легкий, почтительный стук уже в процессе открытия. Жест был отточен годами — демонстрация уважения к формальности при полном игнорировании её сути.

— Надеюсь, я не отрываю Вас от дел в столь неподходящий час, господин Моор? — её голос, низкий и бархатный, наполнил тишину кабинета, словно дорогие духи.

Георг не поднял головы сразу. Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами, картами и свитками. Перо в его руке плавно выводило очередную строку. Он дал ей пройти половину пути от двери до стола, закончил мысль и лишь тогда отложил перо и поднял на неё взгляд. Тёмные глаза советника, казалось, не отражали свет, делая взгляд притягательным и опасным, словно на герцогиню смотрела сама бездна.

— Ваша светлость, — произнёс Георг ровно. В его интонации не было ни вопроса, ни приветствия - констатация факта её присутствия.

Герцогиня позволила себе медленно обвести кабинет взглядом. Комната была аскетичной, даже по-спартански простой. Ни золочёных лепнин, ни фамильных портретов в тяжёлых рамах, ни охотничьих трофеев на стенах. Только стеллажи с аккуратно расставленными папками, несколько стульев строгой формы и большой, потёртый ковёр на каменном полу. Камин пылал, но его жар, казалось, не мог прогнать ощущение холода, исходившего от самого хозяина кабинета.

— Я всегда восхищалась людьми, способными с такой полнотой отдаваться работе, — начала она, приближаясь к столу с лёгкой, бесшумной походкой. Её пальцы в перчатках скользнули по спинке пустующего кресла для посетителей, но она не садилась, предпочитая смотреть на собеседника сверху вниз. — В нашем кругу подобная преданность делу — редкость. Земли, титулы, светские обязанности... Всё это отнимает уйму времени и сил. Порой кажется, что мы служим не короне, а грузу собственных привилегий.

Она улыбнулась, и улыбка эта была безупречной — тёплой, слегка сочувствующей, но в уголках её голубых глаз таилась ледяная сталь.

Георг не ответил. Он сидел неподвижно, его длинные пальцы были сложены перед собой на столе. Он не приглашал её сесть, не предлагал вина, не задавал наводящих вопросов. Он просто ждал, и эта его молчаливая уверенность действовала на нервы сильнее любой грубости.

— Именно поэтому старые семьи так трепетно относятся к традициям, — продолжила герцогиня, её голос стал задумчивым, почти исповедальным. — Они создают ту самую основу, фундамент, на котором только и может устоять трон. Преемственность. Память. Кровь. —Взгляд, томный и рассеянный, скользнул по его лицу, по простому, но безукоризненно сшитому камзолу из тёмного сукна. — Ваш подход... он свеж. Не отягощён грузом прошлого. Не скован условностями. Это по-своему... восхитительно. Как свежий ветер, что веет с неизведанных гор.

Она сделала искусную паузу, давая своим словам, сладким и ядовитым, просочиться в сознание.

— Мой покойный брат, король Эльзимер, тоже ценил новых людей. Находил в них... неожиданные дарования. — Она внимательно следила за малейшей реакцией, за дрогнувшим веком, за напрягшимся мускулом на щеке. Но лицо Георга оставалось маской, высеченной из холодного мрамора. — Хотя порой, в минуты откровенности, сожалел, что они не всегда постигают все тонкости придворной жизни. Те самые неписаные правила, что передаются из поколения в поколение, от отца к сыну. Их не выучишь по книгам, господин Моор. Их можно только впитать с молоком матери.

Георг медленно перевёл взгляд на карту Эхорта, разложенную на столе. Его палец лег на одно из приграничных герцогств, где вопреки его ожиданиям, уже полыхали восстания.

— Правила пишутся теми, кто у власти, Ваша светлость, — произнёс он наконец. Голос советника был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. — А тонкости... — он чуть склонил голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул отблеск пламени из камина, — ...часто оказываются роскошью, которую не может позволить себе тонущий корабль. Пока пассажиры спорят о сервировке стола, трюм уже полон воды.

— Мудрое наблюдение, — кивнула герцогиня, её улыбка ни на миг не дрогнула, но в глазах промелькнуло раздражение. Он уводил разговор в сторону, на нейтральную территорию государственных проблем. — Но даже на тонущем корабле, господин Моор, есть капитан, есть офицеры... и есть пассажиры. И всегда находятся те, кто, не зная курса и не ведая о подводных течениях, пытается вырвать штурвал из рук кормчего. — Она мягко вздохнула, поднося руку к груди в жесте, полном искренней тревоги. — Я ведь, в конце концов, всего лишь как тётушка переживаю за своего племянника. Моего бедного Амира. Хочется быть уверенной, что его ведут верной, проверенной дорогой. Той, что прошли многие поколения правителей Эхорта. Дорогой чести, долга и.… крови.

Она сделала шаг назад, готовясь к изящному отступлению, ее миссия, как ей казалось, была выполнена — предупреждение высказано, позиция обозначена.

— Надеюсь, мы сможем беседовать чаще, господин Моор, — сказала она, и в её голосе вновь зазвучали сладкие, медовые нотки. — Уверена, нам есть чему поучиться друг у друга. В конце концов, — Элеонора бросила многозначительный взгляд на карту на его столе, — даже самые проторенные дороги иногда нуждаются в опытном проводнике. Чтобы не сбиться с пути.

Именно в этот момент Георг решил, что игра в вежливые уклонения зашла достаточно далеко. Он медленно поднялся. Высокая, худая фигура советника внезапно показалась заполнившей всё пространство кабинета, отбросив на стены длинную, искаженную тень. Герцогиня, привыкшая к тому, что мужчины при её появлении вскакивали, застыла на полпути к повороту.

— Безусловно, Ваша светлость, — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь, закалённая в горниле настоящих, а не салонных битв. — Опытный проводник действительно незаменим. Особенно если он знает не только проторенные дороги, но и все окольные тропы, о которых в приличном обществе предпочитают не говорить. И все ямы, что скрываются под свежевыпавшим снегом. Ямы, куда могут нечаянно свалиться те, кто, полагаясь лишь на знатность своего рода, решит срезать путь.

Георг вышел из-за стола, но не для того, чтобы проводить её. Он просто стоял, глядя на неё сверху вниз, и его тёмные глаза, казалось, видели не траурный туалет и безупречные манеры, а все тайные замыслы, что копошились в голове герцогини.

— Я как раз составляю подробную карту подобных... опасных мест, — продолжил он, и его губы тронуло подобие улыбки, от которой по спине Элеоноры пробежал холодок. — Чтобы Его величество мог уверенно вести королевство в верном направлении, минуя любые неожиданности. И чтобы те, кто считает себя вправе указывать путь, случайно не споткнулись о собственную... самонадеянность. — Он склонил голову в почтительном, но окончательном жесте. — Будьте уверены, ваша светлость, ради безопасности короны и государства, ни один камень на этой дороге не останется неперевёрнутым. Я привык доводить начатое до конца. Всё до мелочей.

В кабинете повисла звенящая тишина. Сладкая улыбка окончательно застыла на лице герцогини, превратившись в маску. Пальцы судорожно сжали складки бархатного платья. Она проиграла этот раунд. Блеф был назван. Её тонкие, изящные угрозы он парировал откровенным и пугающе конкретным предупреждением.

— Как... тщательно с Вашей стороны, — выдавила она, заметив, как голос, впервые за долгие годы, выдал маленькую трещинку, прозвучав чуть выше обычного.

— Это моя обязанность, — парировал Георг, и в его тоне вновь не было ничего, кроме холодной служебной исполнительности. — Приятного дня, Ваша светлость.

Он не проводил её до двери, не поклонился. Просто стоял и смотрел, как она, стараясь сохранить остатки достоинства, разворачивается и выходит, на этот раз закрыв за собой дверь с чуть более громким, чем требовалось, щелчком.

Георг остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, словно после дуэли, где противники, не сделав ни одного выстрела, обменялись смертельными ударами. Удушливые тяжёлые духи герцогини ещё висели в воздухе, как призрак только что ушедшего высокомерия. Георг оставался стоять у стола, его лицо было спокойно, но в глазах шевельнулась тень усталого презрения.

«Наконец-то, — подумал он без малейшей злости, с почти клиническим интересом. — Первая ласточка. Предсказуемая, почти банальная в своей надменности.»

Он медленно прошёлся к окну, глядя на серые крыши Эхорта. Визит герцогини не был для него неожиданностью. Напротив, он лишь подтвердил его расчёты. Она была просто самой быстрой, самой самоуверенной, первой, кто решился прощупать новую власть. За ней последуют другие — хитрее, осторожнее, возможно, умнее. Мийлемская была лишь симптомом болезни, открытой и гноящейся раной на теле аристократии. Его безродность была для них не личной обидой, а вызовом самой системе, в которой они были богами.

Угрозы? Он почти усмехнулся про себя. Её «предупреждения» были детским лепетом по сравнению с теми настоящими опасностями, что он парировал в тени, пока она блистала на балах. Она играла в политику, как в салонную игру. Он же вел её как войну на уничтожение.

Советник повернулся от окна, взгляд упал на место, где она стояла. Нет, гневаться было глупо. Это был ценный разведданный. Он увидел врага в лицо, оценил его тактику — грубый нажим на «происхождение», апелляция к «традициям». Примитивно. Слабо. Более опасные противники будут бить тоньше — через финансы, через слухи, через влияние на Амира.

Георг сел за стол и снова взял перо. Первый сигнал был получен. Теперь он знал — битва с аристократией началась. Но это не была битва за его личное место. Это была битва за Эхорт. И в такой битве у него не было права на гнев. Только на холодный, безошибочный расчёт. И на готовность сломать хребет любому, кто встанет на пути спасения королевства, будь то герцогиня или кто угодно.

Глава 9

Покои герцогини Мийлемской были её последним бастионом, где воздух всегда был густым от запаха воска, тяжёлых духов и несомненной власти. Но сегодня в этом воздухе висело нечто новое — едкий, горький запах унижения.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что хрустальные подвески люстры зазвенели нервным, испуганным перезвоном.

Элеонора замерла на пороге, спина неестественно прямая. Медленно, с преувеличенной точностью, она стала снимать перчатки. Дорогая лайкра порвалась с хрустом, но лицо Элеоноры не дрогнуло. Она просто разжала пальцы, и перчатки упали на пол, как мёртвые птицы.

Её рука нашла шнур колокольчика и дёрнула не с силой, а с отточенной, ядовитой резкостью. Почти сразу в комнату впорхнула Лориза, за ней, тяжело дыша, вкатился Глиб.

— Маменька? — тонкий голосок Лоризы прозвучал испуганно. Она замерла у двери, хрупкая, бледная, словно бабочка, пришпиленная к стенке.

Герцогиня не удостоила её ответом. Она прошлась по комнате, пышные юбки шипели по паркету, как разгневанные змеи. Камин пылал невыносимым жаром, но женщину била мелкая дрожь — та самая, что рождается не от холода, а от осознания, что кто-то посмел посмотреть на тебя сверху вниз.

— Жанна! — её голос, обычно бархатный и глубокий, прозвучал надтреснуто. — Вина! Самого старого и... Она не договорила, схватив со столика флакон духов.

Дорогой хрусталь на мгновение блеснул в огне камина, прежде чем разбиться о стену. Густой, удушливый аромат роз и амбры хлынул в комнату, смешиваясь с запахом страха, исходившим от Лоризы и Глиба.

— Этот... этот НИКТО! — вырвалось у неё наконец, и голос, обычно бархатный и властный, сорвался на визгливый фальцет.

— Маменька, умоляю вас, успокойтесь! — Лориза бросилась к ней, но герцогиня резким жестом отстранила её.

— Успокоиться?! — она захохотала неприятным неестественным смехом. — После того, как какой-то безродный писарюга, вчерашний плебей, посмел... УГРОЖАТЬ МНЕ! МНЕ! Герцогине Мийлемской! Будь это в моих владениях, я бы велела высечь его розгами до полусмерти!

Глиб Пэтэн, бледный как полотно, сделал глоток воздуха, собираясь что-то сказать, но лишь беспомощно потёр свои пухлые, влажные ладони.

— Но, маменька... его положение... — пробормотал он.

— Молчи, дурак! — обернулась к нему герцогиня, и её взгляд, полный ненависти, заставил Глиба попятиться. — Его положение, его власть — всё это фантом! Пыль, поднятая ветром перемен! Он думает, что он кто? Он сидит в кресле, которое по праву крови должно принадлежать одному из наших! Амиру нужны советники из нашей среды, а не это серое, безликое ничто, возомнившее себя вершителем судеб!

Она снова начала метаться по комнате, сжимая в руках складки платья.

— Он стоял там... — её голос понизился до зловещего шёпота из преисподней её души, — ...и смотрел на меня так, словно я была не герцогиней, а... насекомым. Словно я была пылью на его сапогах! Он говорил о «камнях», которые перевернёт! О «ямах»! Он посмел намекнуть, что я могу в одну из них свалиться!

Лориза, дрожащими пальцами подобрала с пола порванные перчатки.

— Может быть... не стоит с ним ссориться, маменька? Он ведь первый советник... король ему доверяет...

— Доверяет? — герцогиня язвительно усмехнулась. — Амир — мальчишка! Он доверяет первому, кто сунул ему в руку игрушку! Этот Моор одурманил его, втёрся в доверие! Но он не учёл одного — мы, аристократия, — мы и есть государство! Мы пережили десятки королей! И мы переживём этого выскочку!

В этот момент служанка внесла поднос с вином и хрустальным бокалом, раболепно поклонилась и поспешила покинуть комнату. Герцогиня одним глотком осушила бокал темно-рубиновой жидкости, словно это было не выдержанное вино, а вода, после чего с силой поставила бокал на стол.

— Он хочет войны? Хорошо. Он её получит. Но не ту войнушку, которую он ведёт на своих картах с помощью перьев и чернил. А настоящую войну. Грязную. Без правил.

Она повернулась к Глибу, и её глаза горели холодным огнём.

— Ты, — палец тёщи, указующий на него, был подобен клинку, — повторяю, ты найдёшь мне всё. Всё, что можно найти на этого Моора. Откуда он? Кто его родители? Кто его любовницы, если они есть? Во что он одевается, что ест, с кем пьёт. Каждую мелочь! Я хочу знать о нём всё! Его слабости будут его гробом.